Горькие узы

Шэн Шао Ю не собирался останавливаться перед зеркалом. В течение нескольких недель он избегал отражающих поверхностей: проходил мимо окон, надевал свежую одежду не глядя. Но сегодня вечером, когда он только что вышел из душа, с влажными волосами, в халате, отражение в зеркале поразило его как гром среди ясного неба. Живот явно выпирал, выделяясь между полами незавязанного халата. Новая форма словно насмехалась над ним, нарушая строгие линии тела, его постоянный облик. Халат соскользнул. Руки инстинктивно потянулись к животу, но тщетно. Чем сильнее он давил, тем более чудовищным это казалось. Альфа. Альфа S-класса. Беременный. Это слово застряло у него в горле, как осколок стекла. Отражение ухмылялось в ответ, стиснув зубы, с диким блеском в глазах. Шао Ю ненавидел человека, смотревшего на него из зеркала. Ненавидел за то, что тело предало его, за то, что он опустился до такого. Стыд обжигал, распространяясь от груди до самого желудка. Он вспомнил мягкую улыбку Хуа Юна, его голос, который казался таким хрупким, таким нежным, словно действительно принадлежал Омеге. Как легко он в это поверил. Как легко он открылся. А потом — маска соскользнула. Хуа Юн не Омега, а нечто более значимое, острое, жестокое. Энигма. Вершина. Каждый раз, когда Шэн думал об этом, унижение усиливалось. Он влюбился в ложь. Он носил эту ложь в себе, и теперь она разрасталась, всё крепче привязывая его к единственному человеку, от которого он хотел избавиться. Шао Ю ударил ладонью по столешнице. Звук разнесся по пустой ванной комнате, но зеркало лишь задрожало и не разбилось. Он по-прежнему прижимал руки к животу. Впился в него ногтями так сильно, что на коже проступили красные полумесяцы. На одну головокружительную секунду Шао Ю представил, как вцепляется в него ещё сильнее, разрывает, чтобы покончить с плодом до того, как он разрушит его окончательно. Чтобы покончить с доказательством того, что Шэн когда-либо был в ловушке. От одной этой мысли у него по спине побежали мурашки. Феромоны Хуа Юна всплывали в памяти, душили его, напоминая о том, чего стоило неповиновение. Его колени грозили подогнуться. Шэн этого не хотел. Ребенок в его животе был не плодом любви, а ценой выживания. Он согласился выносить его только потому, что у компании Хуа Юна было лекарство, необходимое его отцу, — препарат для лечения рака феромонной железы, который больше никто не мог производить. Лекарство в обмен на его тело. Такова была сделка. Каждый толчок, каждое беспокойное движение внутри, были жестоким напоминанием о том, что его загнали в угол и заставили подчиниться. Ребенок был невинен, но обстоятельства — нет. И каждый раз, когда Хуа Юн осмеливался назвать это любовью, сердце Шэна обжигало презрение, потому что он знал, что это на самом деле — одержимость, замаскированная под преданность. Он опустил руки и, тяжело дыша, отступил назад. В зеркале по-прежнему отражался Альфа. Но не тот, которого он знал. Не тот мужчина, который когда-то был внушительнее всех в помещении. Эта версия выглядела загнанной в угол. Растерзанной. Зажатой между стыдом и яростью, между предательством и мучительной болью из-за чего-то, что он отказывался называть. Впервые в жизни Шэн Шао Ю не мог понять, остался ли он самим собой или Хуа Юн уже превратил его во что-то совершенно иное. Дверь открылась прежде, чем Шэн успел взять себя в руки. Он обернулся, халат сполз с его плеч, волосы прилипли ко лбу. Хуа Юн неподвижно стоял в дверном проеме. Его присутствие наполняло комнату тишиной, от которой у Шао Ю перехватывало дыхание. Устойчивый запах его феромонов накатывал, как прилив, — прохладный, неизбежный, удушающий. Первым порывом Шэна было прикрыться, запахнуть халат и спрятать выпирающий живот. Но это движение только выдало бы его смущение. Вместо этого он застыл, полуобнаженный, дрожа от усилия, которое требовалось, чтобы держать подбородок поднятым. Хуа Юн окинул его взглядом, намеренно задержавшись на следах от ногтей, отпечатавшихся на коже. Выражение его лица не изменилось, но воздух вокруг него стал напряженным. — Что ты делал? — Его голос звучал мягко. Слишком мягко. Шэн сжал кулаки. — А ты что думаешь? Пауза. Затем Хуа Юн вошел внутрь и аккуратно, но решительно закрыл дверь. Последовавшая за этим тишина была хуже крика. Сердце Шао Ю бешено колотилось. Ему хотелось выплеснуть яд, ударить единственным оставшимся у него оружием — языком, — но горло сдавило и слова не шли. Хуа Юн не стал подходить ближе. Он просто стоял и смотрел, пока Шэн не сдался первым. — Я этого не просил, — огрызнулся Шао Ю, и его голос задрожал от ярости и стыда. — Я не просил, чтобы меня превратили в… — Он яростно указал на свое тело, на выпирающий живот, который был для него как клеймо. Взгляд Хуа Юна не дрогнул. — И все же ты здесь. Спокойствие было невыносимым. Оно лишило ярость огня и оставило лишь чувство унижения. Хотелось кричать, бить, заставить Хуа Юна вздрогнуть — но Энигма даже не пошевелился. — Ты меня обманул, — выдавил Шао Ю, и его голос задрожал. — Ты заставил меня поверить… заставил меня полюбить… — Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Хуа Юн медленно и размеренно приближался, пока Шэн не упёрся спиной в стойку. Запах феромонов Энигмы стал густым и приторным, он давил на него. — Ты думаешь, это позор, — пробормотал Хуа Юн, наклонившись так близко, что Шэн почувствовал его дыхание. — Но это созидание. Ты вынашиваешь нечто большее, чем мы оба. — Не делай из этого святыню, — выпалил Шао Ю. — Это тюрьма. Ты заковал меня в цепи. Губы Хуа Юна слегка изогнулись, но в этой улыбке не было тепла. — Цепи могут сковывать. Цепи могут защищать. То, чем они станут, зависит от того, как ты станешь их носить. Грудь Шао Ю тяжело вздымалась, ногти впивались в кожу до боли. Он ненавидел себя за то, что дрожал под взглядом Хуа Юна, ненавидел правду, которую выдавало его тело. Рука Хуа Юна коснулась следов от ногтей на животе. Шао Ю вздрогнул. Хуа Юн довольно хмыкнул. — Никогда больше так не делай. Не стоит ранить свое тело. У Шэна перехватило дыхание. Хуа Юн наклонился вперёд, и его губы коснулись затылка Шао Ю. Альфа вывернулся и ударил Хуа Юна рукой в грудь. — Не надо. Повисла тишина. Затем Хуа Юн отвел взгляд, который стал мрачным и непроницаемым. Той ночью Шэн не мог уснуть. Его тело отказывалось отдыхать; ребенок внутри него, казалось, извивался и ворочался под кожей, безжалостный и жестокий в своей жизненной силе. Он свернулся калачиком на боку, впиваясь ногтями в ладони, и стиснул зубы, чтобы сдержать стон, застрявший в горле. Его тело предало его. И неважно, что он был Альфой, гордым и внушающим страх. Природа превратила его в существо, предназначенное для вынашивания жизни, как Омегу. Его запах был тревожным, беспокойным, требующим облегчения. Единственным утешением был он. Тяжёлый аромат феромонов Энигмы. Кожа Шао Ю покрылась мурашками, он разрывался между отвращением и инстинктивной дрожью в ответ на прикосновения. Хуа Юн прижался губами к его затылку, не кусая, а лишь оставляя едва заметные следы, привязывая его к себе вторичными узами, пока напряжение в мышцах не ослабло против его воли. Шао Ю ненавидел это. Ненавидел ребенка, который ворочался внутри него. Ненавидел Хуа Юна за то, что тот заставил его тело подчиниться инстинктам, о которых он никогда не просил. И все же он терпел, сжав губы и храня молчание, пока Хуа Юн двигался на нем. Он не издавал ни звука — ни вздоха, ни мольбы, — какими бы нарочито провокационными ни были прикосновения Хуа Юна. Это был его последний протест: отсутствие ответной реакции. Но Хуа Юн ненавидел это молчание больше, чем сопротивление. Ненавидел то, как Шао Ю проглатывал каждый звук, каждую каплю уязвимости, пока их близость не стала похожа на удар о стену. Он запустил руку в волосы Шэна и сжал их слишком сильно, не в силах сдержать разочарование. — Ты мог бы хотя бы притвориться, — пробормотал Хуа Юн себе под нос тихим напряженным голосом. — Ты мог бы дать мне что-то настоящее. Но Шэн лишь уткнулся лицом в подушку, тяжело дыша. Его ненависть была подобна клинку, который он вонзал в себя снова и снова, потому что, дав Хуа Юну свой голос, он бы отдал то немногое, что у него осталось. Губы Хуа Юна коснулись затылка Шэна, зубы задели кожу, но не прокусили её. Его рука легла на живот Шэна, словно там и должна была быть, большой палец задел край натянутой кожи, где уже проступили едва заметные следы. — Ты меня ненавидишь, — почти задумчиво пробормотал Хуа Юн. — Я чувствую это каждый раз, когда ты замолкаешь. Как будто молчание — это нож, который ты вставляешь между нами. Шао Ю не ответил. Его челюсти сжались, горло дернулось, а тело напряглось под весом Хуа Юна. Снова эта тишина. Эта бесконечная, удушающая стена. Выражение лица Хуа Юна стало жестким, веселье улетучилось. — Нет, — слово прозвучало резко. Он схватил Шэна за челюсть и повернул его лицо так, чтобы тот смотрел только на него. — Ты не можешь раствориться в себе. Губы Шао Ю сжались в тонкую линию и невольно задрожали. Затем на него обрушились феромоны Хуа Юна — густые, сокрушительные, буря доминирования, которая накрыла его с головой, так что он едва мог дышать. Это было совсем не похоже на присутствие Альфы. Это было нечто большее — необузданная сила Энигмы, которая давила на Шэна, пока инстинкты не начали терзать его нервы, требуя подчиниться. Шао Ю стиснул зубы, подавляя звук, подавляя инстинкт, который вспыхнул под его кожей, как огонь. — Думаешь, молчание тебя спасет? Голос Хуа Юна был низким и опасным. Его губы коснулись уха Шэна, и вибрация от его слов проникла прямо в мозг. — Нет. Мне хочется ломать тебя, пока ты не закричишь. Следующий толчок был жестоким, не небрежным, а карающим, призванным заставить его вскрикнуть. Хуа Юн прижал руку к животу Шэна, заставляя его ощутить беспокойную жизнь внутри. Шэн сильно прикусил внутреннюю сторону щеки, и его рот наполнился кровью. Его тело содрогнулось, борясь само с собой — ненависть и инстинкт вступили в войну. — Думаешь, ты сможешь справиться с этим без меня? — Хуа Юн тяжело дышал, но его тон был спокойнее, чем можно было ожидать от человека, который злится. — Но твое тело говорит мне обратное. Оно нуждается во мне. Шэн закрыл глаза. Его губы оставались сомкнутыми. Рука, лежавшая на его подбородке, взметнулась вверх, запрокинув его голову и обнажив уязвимый изгиб шеи. Хуа Юн опустил голову, и его зубы коснулись того самого места, где можно было бы скрепить союз. Шэн замер, чувствуя, как в груди нарастает паника. Всё его тело кричало об опасности. — Ты не понимаешь, чего мне стоит остановиться, — прошептал Хуа Юн, касаясь его кожи. Он словно издеваясь провел языком по этому месту. У Шао Ю перехватило дыхание. — Один укус, господин Шэн. Вот и все, что потребуется. Один укус, и твое молчание закончится навсегда. Шао Ю вцепился пальцами в простыни так, что побелели костяшки, а сердце забилось так громко, что заглушило все мысли. Хуа Юн сжал зубы так сильно, что почувствовал боль, — это было призрачное обещание. Он замер, балансируя на грани между сдержанностью и катастрофой. Его толчки стали более грубыми, каждое движение было направлено на то, чтобы разрушить самообладание. — Издай хоть звук, — приказал Хуа Юн низким голосом, от которого по коже Шэн побежали мурашки. — Докажи мне, что ты все еще сопротивляешься. Или я сдамся и возьму то, о чем умоляет меня твоё тело. Из его груди вырвался звук — наполовину всхлип, наполовину рычание. Шэн ненавидел себя за это, ненавидел за то, что его горло предало его, ненавидел за то, что зубы Хуа Юна все еще были так близко. Хуа Юн тихо и довольно усмехнулся, ослабив давление ровно настолько, чтобы напомнить ему, что угроза никуда не делась и никогда не исчезнет. — Так лучше, — пробормотал он, медленно и нарочито целуя то самое место, которое чуть не укусил. — Помни, я милосерден только потому, что сам так решил. Шао Ю дрожал от унижения, его злость была настолько сильной, что едва не душила его. И все же, несмотря ни на что, его тело снова предало его, реагируя на присутствие Хуа Юна и отчаянно нуждаясь в тех самых феромонах, которые он презирал. Хуа Юн знал. Он всегда знал. И от этого знания его улыбка становилась жестокой. Шэн лежал на боку, дрожа, в мокрых от пота простынях. Его затылок горел от фантомного давления, отголоска зубов, которые не укусили, но могли бы. Каждый удар сердца был напоминанием. Ребенок внутри него беспокойно зашевелился, упираясь в ребра и превращая его живот в клетку, из которой он не мог выбраться. Шэн прижал к нему руку. — Я ненавижу тебя, — прошептал он срывающимся голосом. Эти слова были обращены и к ребёнку, и к мужчине позади него. Хуа Юн, лежавший позади него, пошевелился — не отстранился, нет, а придвинулся ближе, так что его присутствие стало ощущаться как стена. Его рука тяжело легла на талию Альфы, пальцы намеренно раздвинулись там, где лежала рука Шэна. От тяжести его прикосновения ладонь Шэна оказалась прижатой к его животу, и контакт стал неизбежным. — Ты перестанешь это говорить, — тихо сказал Хуа Юн, и его голос пугал своей невозмутимостью. — Когда почувствуешь, как он толкается. Когда он узнает твой пульс. Когда он выберет тебя, а не меня. Ты перестанешь. Шен вздрогнул. Хуа Юн выдохнул ему в волосы, обманчиво нежно, хотя каждый сантиметр его тела был напряжен. — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, господин Шэн. Ненавидь меня до тех пор, пока у тебя не пойдет кровь из горла. Но твое тело никогда не позволит тебе ненавидеть то, что принадлежит нам. Такова природа. У Шэна свело челюсти, глаза защипало. Он не хотел плакать. Не хотел. Рука Энигмы скользнула вниз и с непристойным благоговением погладила живот Шао Ю, словно он поклонялся тому, что погубило любимого. — Спи, — пробормотал Хуа Юн, но в его голосе слышалась резкость, приказ, приправленный феромонами. Шэн подавил всхлип, задыхаясь от запаха, от жары, от осознания того, что выхода нет. Его тело дрожало, но он продолжал молчать. Но его мысли звучали громко — они кричали на него, на ребенка, на судьбу, на жестокую реальность, которая превратила гордого Альфу в жертву. Хуа Юн лежал позади, терпеливый, непреклонный, хищник и защитник, зная, что природа сделает все за него.

***

Вино в бокале Хуа Юна отражало тусклый свет, переливаясь тёмно-красным, как кровь. Он лениво покрутил бокал в руке, глядя куда-то вдаль, но при этом сохраняя идеальную осанку. Веньлан, сидевший напротив, откинулся на спинку стула, и его присутствие заполнило пространство так, как это может сделать только Альфа S-класса, — властно, удушающе, неоспоримо. — Ты его сломаешь, — наконец сказал Вэньлан. Его тон был резким, но в нем слышалось беспокойство. — Может, мне и не нравится Шэн, но он все равно один из нас. Ты видел, что беременность делает с Омегами — она меняет их, да, но она также разрушает их, если они этого не хотят. А он не Омега. Он один из нас. Мысль о том, чтобы выносить ребёнка… — Он замолчал и тяжело выдохнул, как будто от одной этой мысли у него по коже побежали мурашки. — Я бы не выдержал. Я бы лучше умер. А ты заставляешь его через это проходить. Губы Хуа Юна слегка изогнулись в насмешливой улыбке. — Ты говоришь так, будто жалеешь его. Вэньлан стиснул зубы. — Я не знаю. Но я его понимаю. Здесь дело в гордости. Биология не может стереть это в одночасье. Ты просишь о невозможном. — Нет, — спокойно ответил Хуа Юн, с тихим стуком ставя бокал на стол. Его глаза сузились, став темными, как обсидиан. — Шэн просит невозможного. Он отказывается стоять там, где ему место, — рядом со мной. Он отказывается принять то, что уже записано в его теле, — свою судьбу. — Губы Хуа Юна язвительно изогнулись. — Ты думаешь, это правильно? — настаивал Вэньлан, наклоняясь вперед. — Унижать его до тех пор, пока он не станет пустым? Пока он не сможет даже смотреть на себя? Это не доминирование, Хуа Юн. Это жестокость. Хуа Юн не дрогнул. Он принял обвинение. — Ты неправильно понимаешь. — Его голос стал холоднее и весомее. — Ребенок не важен. Не для меня. Это оружие. Узы, вырезанные на его теле. Как только он родит, он уже никогда не освободится от меня. Вэньлан нахмурился, в его глазах мелькнуло подозрение. — А что, если ты ошибаешься? Что, если он бросит ребенка назло тебе? Уйдет, не оглянувшись? Хуа Юн тихо рассмеялся, низко и тревожно. Он откинулся на спинку стула, излучая абсолютную уверенность. — В этом разница между тобой и ним. Шэн на первый взгляд жесток — холоден, непреклонен, горд. Но внутри… — Выражение лица Хуа Юна смягчилось, стало почти нежным, почти благоговейным, если бы не сталь в его голосе. — … внутри он раним. Он притворяется, что ненавидит ребёнка, но его биология поглотит его. В тот момент, когда он возьмет его на руки, он полюбит его. У него не будет выбора. Эта любовь пригвоздит его к ребенку, а через ребенка — ко мне. Он никогда меня не простит. Ему и не нужно. Но он не уйдет. Вэньлан долго смотрел на него, не в силах понять, что он чувствует: отвращение или благоговейный трепет. — Ты ставишь на кон все, — сказал он наконец. Губы Хуа Юна снова изогнулись — мрачной, победоносной улыбкой. — Это не риск. Это уверенность. Биология всегда побеждает. Просто подожди. Вот увидишь.

***

Руки вцепились в простыни, мышцы сокращались при каждом спазме. Комната расплывалась перед глазами. Пот и слезы смешались, и он уже не мог отличить одно от другого. С каждым хриплым криком его гордость рушилась. — Я не… — Он запнулся. — Я не должен был… Слова превратились в стон, когда его накрыла новая волна. Он ненавидел его. Ненавидел свое тело, Энигму, который наполнил его этим семенем, ребенка, который требовал рождения через страдания. И все же — где-то между агонией и бредом — его мысли менялись. Может быть, это оно. Может быть, это тот самый конец, которого он ждал. Боль снова нахлынула, ослепляющая, бесконечная. Он чуть не рассмеялся, надрывным смехом, сквозь который лились слезы. Наконец-то. Что-то достаточно сильное, чтобы убить меня. Может быть, этот ребенок — милосердие. Не для того, чтобы жить, а чтобы освободить меня. Затем мониторы завизжали, и сквозь пелену донеслись настойчивые голоса. Чьи-то руки повалили его на матрас, над ним замелькали лица в масках, по венам разлилось жжение от анестезии. Но Шэн почти не обращал на это внимания. Последней осознанной мыслью перед тем, как его поглотила тьма, было не желание выжить и не страх, а освобождение. Забери меня от него. Забери меня от этого зла. Отпусти меня. Когда он очнулся, его обдало жаром от дезинфицирующего средства. Живот болел, швы издевательски ныли. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь равномерным писком аппаратов. Слишком тихо. Он понял, что выжил. Его горло двигалось, но не издавало ни звука. Сожаление было сильнее боли. Он хотел умереть. Ребенок, агония — все это казалось освобождением. Но теперь? Теперь он все еще был здесь. В ловушке. Покрытый шрамами. Его тело было вскрыто, переделано, а ребенок был жив. И он тоже. Шао Ю закрыл глаза, и на его губах появилась кривая улыбка. Никакой радости. Никакой победы. Пробуждение было самой жестокой участью из всех. Шао Ю услышал крики раньше, чем увидел его. Звук был тонким и пронзительным, как будто что-то разбивалось снова и снова, и на какой-то абсурдный миг ему показалось, что это его собственный голос, эхом отдающийся в ушах. После операции его тело казалось пустым. Когда к нему поднесли младенца, завернутого в белое, его желудок сжался, как будто боль вернулась. — Это ваш ребенок, — тихо сказала одна из медсестер, улыбаясь так, словно это было благословением. Шэн смотрел на маленькое сморщенное личико, на покрасневшую кожу, на зажмуренные глаза. Беспомощное создание. Такое хрупкое, что он мог бы раздавить его одной рукой. И все же оно разрушило его, вскрыло его душу, сделало его хуже, чем он был. Губы приоткрылись, но он не произнес ни слова. В голове звучал лишь безрадостный смех: — Вот что меня погубило? Этот клочок жизни? Он отвернулся, стиснув зубы. — Я не хочу, чтобы он был рядом со мной. На следующий день, когда Шэн был едва в сознании, одурманенный обезболивающими и измученный, ему на грудь положили сверток. Он тут же напрягся, и его руки отказались двигаться. — Я сказал — не надо, — его голос звучал хрипло, с присвистом. — Вам нужно наладить контакт с ребенком, — доброжелательно сказала медсестра, как будто это могло все решить. — Просто подержите его. Это поможет. Против его воли руки слегка согнулись, инстинктивно подхватив ребенка, прежде чем тот упал. Тепло малыша проникало сквозь тонкое одеяло, прижимаясь к ноющему животу. Шао Ю посмотрел вниз. Крошечные кулачки сжались, личико сморщилось, с губ сорвался слабый писк. Невинный. Ничего не подозревающий о той войне, которую существование Шэна вело против него. Его захлестнула волна ненависти — ненависти к ребенку, к Хуа Юну, к самому себе. Он хотел оттолкнуть его, закричать: — Я никогда не просил об этом, я никогда не хотел тебя. Но тут, без всякого предупреждения, маленькая ручка ребенка коснулась его груди, неуклюже, в поисках чего-то. Что-то внутри него надломилось. Тяжесть, ужасная, сокрушительная тяжесть вины. Потому что у этой маленькой жизни тоже не было выбора. И как бы он ни ненавидел это, Шэн знал, что теперь он связан. Он крепко держал ребенка, его лицо было бледным, а по щекам тихо катились горячие слезы. Медсестра улыбнулась, решив, что это от радости. Но Шао Ю знал лучше. Это было горе. Когда Шэн впервые остался наедине с новорожденным, он не знал, куда смотреть. Эта маленькое создание, извивающееся у него на руках, казалось чужим. Кожа была мягкой и слишком теплой на ощупь. Дыхание было быстрым, поверхностным, почти отчаянным. Шао Ю старался смотреть на потолок, на унылую белизну больничных стен. Куда угодно, лишь бы не на это лицо. Но тут младенец издал тонкий настойчивый звук, и Шэн невольно опустил взгляд. Он ожидал, что не почувствует ничего. Или почувствует ненависть. Вместо этого он ощутил лишь тяжелое, холодное замешательство. Медсестры сказали ему, что нужно попробовать покормить малыша. Шэн смотрел на них так, словно они говорили на другом языке. Альфа не создан для этого. Когда они снова прижали ребенка к его груди, Шао Ю чуть не отказался. Его руки были неуклюжими, скованными после операции и от страха. Но медсестры настаивали, уговаривали, помогали, показывали, как правильно держать головку ребенка. Он подчинился, как машина, с трудом двигаясь и думая о чем-то своем. А потом ребенок присосался. Шэн застыл. В груди разлилась острая боль, чуждая и унизительная, но ребенок что-то вытягивал из него. Тонкие, неровные струйки, от которых по коже разливалось влажное тепло. Это было молоко. Его молоко. Медсестры выглядели довольными и что-то бормотали в поддержку, но Шэн не чувствовал ничего, кроме нарастающего дискомфорта. Потому что он и без слов понимал, что этого недостаточно. Младенец жадно сосал, но вскоре его личико снова исказилось, а крошечные кулачки сжались в бессильной ярости. Раздался плач — сначала приглушенный, затем все громче и резче, разносящийся по комнате. Шэн пристально посмотрел на сына. Он что-то дал, но этого было недостаточно. Он не мог удовлетворить малыша. Его тело могло имитировать функции Омеги, но лишь наполовину, и то плохо. Младенец продолжал отчаянно пытаться, словно не понимал, почему мир уже отвернулся от него. Шэн вздрагивал от каждого звука, от каждого движения его маленького тельца, и ему приходилось кусать себя за щеку, чтобы не двигаться. Хуже всего был не плач. Хуже всего были те короткие мгновения, когда ребенок затихал, почти с надеждой, а потом понимал, что этого недостаточно. Череда надежд и разочарований врезалась в сердце Шэна глубже, чем любой порез. Шао Ю не мог этого вынести. Он никогда не чувствовал себя таким бесполезным, таким уязвимым. Он должен был быть Альфой S-класса, тем, кто вызывает уважение без всяких усилий, тем, кто способен выдержать что угодно. И вот он здесь, вскрытый, опустошенный, неспособный сделать самое простое для существа, которое он привёл в этот мир. Он поймал себя на том, что шепчет, не задумываясь, а в горле у него пересохло и першит: — У меня нет того, что тебе нужно. Ребенок продолжал плакать, и Шэн отвернулся, чтобы не видеть, как сильно тот его ненавидит. Когда наконец пришла медсестра, чтобы сменить его, она аккуратно забрала малыша и сказала, что его покормят смесью. Шэн бессильно опустил руки. Рубашка прилипла к вспотевшей коже, грудь болела от напряжения, а тело дрожало от стыда, который он не мог назвать. Ребенок хотел его. Он пытался. И он потерпел неудачу. Младенец заерзал на руках у Шэна, его крошечные кулачки сжались, а глазки зажмурились. Шао Юприжал его к себе. Грудь болела, а тело дрожало от напряжения. Хуа Юн ни разу не взглянул на ребенка. Каждый сантиметр его тела, от наклона головы до медленного, размеренного шага вперед, был устремлен на Шэна — холодный, острый, собственнический взгляд. Новорожденный захныкал. Шэн перевел взгляд на Хуа Юна, надеясь увидеть хоть проблеск тепла. Ничего. Вместо этого Хуа Юн коснулся плеча Шао Ю, полностью игнорируя новую жизнь в его руках. — Готов отправиться домой, — тихо сказала медсестра. Хуа Юн последовал за Шэном, а не за ребенком. — Пойдем. У Шэна защемило в груди. Облегчение от того, что Хуа Юн позаботился о нем, смешалось с горечью — ничто, даже сын, не было для него важнее. Пока Хуа Юн провожал их до машины, Шэн ясно осознал: одержимость, притязания, зацикленность — все это всегда было связано только с ним.

***

Шао Ю спал, свернувшись калачиком вокруг малыша, прижав его крошечный кулачок к груди. Хуа Юн лежал рядом, не сводя глаз с него, а не с ребенка. Эта преданность — она была не для Хуа Юна. Ее никогда не было. Когда малыш захныкал, Шэн зашевелился и начал тихо бормотать что-то бессвязное. У Хуа Юна сжалось сердце. Это было напоминанием о том, что Шао Ю не принадлежит ни его постели, ни его объятиям. Шэн принадлежал ребенку. Позже, когда ребенок уснул, Хуа Юн подошел к Шэну и потянулся к нему. — Не надо, — прошептал Альфа. Хуа Юн стиснул зубы. — Никогда не делай этого, — сказал он, заставляя Шэна повернуться к нему. — Ты отдашь этому ребенку всего себя, а мне ничего не оставляешь. Шэн не ответил. Это молчание было хуже отказа. В Хуа Юне смешались ярость и тоска, и что-то внутри него надломилось. Он прижал Шао Ю к матрасу, зафиксировав его запястья. — Я не собираюсь окунать тебя в феромоны только ради того, чтобы услышать, как у тебя срывается голос, — хрипло сказал Хуа Юн, приблизив губы к уху Шао Ю. — Я хочу тебя, господин Шэн. Лицо Альфы было бесстрастным, на нём застыла та же скучная маска, которую он надевал, когда решал что-то вытерпеть. Он лежал неподвижно, давая понять, что ничего не чувствует. Тишина между ними была удушающей. А потом раздался плач ребенка. Шэн тут же напрягся и повернул голову к монитору. Каждый нерв в его теле тянулся к этому звуку. — Отпусти меня. Я нужен ему. Хватка Хуа Юна только усилилась. Плач ребёнка, казалось, пронзал Шао Ю до костей, но для Хуа Юна это было нечто иное — напоминание о том, чего у него не было, чего он не мог достичь. Его губы скривились в горькой улыбке, и он прижал Шэна к кровати. — Нет, — тихо, почти дрожащим голосом сказал Хуа Юн. — Хоть раз… он может подождать. Ты останешься здесь. Ты будешь смотреть на меня. Грудь Шэна резко вздымалась, в его глазах читались паника и ярость, но крик продолжал звучать из устройства, и его тело разрывалось на части. Хуа Юн, отчаявшийся и безжалостный, воспользовался этим разрывом, как цепью. — Каждый раз, когда ты убегаешь, — прошептал Хуа Юн, — ты напоминаешь мне, что никогда не был моим. Только не сегодня. Запястья Шэна ныли от хватки Энигмы, но не боль сжимала его грудь, а крик, тонкий и жалобный, оставшийся без ответа. Тело пульсировало от желания пойти, успокоить, обнять. Каждая прошедшая секунда была как рана. — Хуа Юн, — сказал Шэн тихим, но настойчивым голосом. — Ты не понимаешь… Я ему нужен. Глаза Хуа Юна были темными и пустыми. — А мне нет? Его хватка не ослабевала. Он наклонился ближе, его дыхание было прерывистым. — Думаешь, ты мне не нужен? Этот ребенок завладел всем твоим сердцем, а я… — его голос дрогнул от горечи, — я получаю объедки. Шэн закрыл глаза. — Ты сам выбрал это, Хуа Юн. Ты заставил выносить его. Не наказывай меня теперь за то, что я люблю его. Эти слова ранили, как острый нож, и на мгновение Хуа Юн замер. Но затем он схватил Шэна за подбородок и поднял его лицо. — Я не хочу, чтобы меня наказывали, — грубо сказал он. — Я хочу то, что принадлежит мне. Сердце Шэна забилось где-то под ребрами. Он пытался выровнять дыхание, старался не двигаться, хотя каждая клеточка его тела кричала о том, что нужно вырваться на свободу. За эти месяцы он понял, что неподвижность иногда помогает быстрее справиться с ситуацией. Но сегодня Хуа Юн заметил это. — Хватит, — прорычал Хуа Юн. — Хватит лежать здесь, как будто я ничего не значу. Думаешь, ты можешь исчезнуть из моей жизни? Только не сегодня. Плач ребёнка, едва различимый, подорвал решимость Шэна. Он резко повернулся, и в его неподвижном лице отразилось отчаяние. — Отпусти меня, Хуа Юн! Он напуган… Я ему нужен! Хуа Юн прижал его к себе еще сильнее. Теперь он дрожал от отчаяния. — Мне ты тоже нужен! — его голос звучал надломленно, почти по-мальчишески. — Когда я тебе понадоблюсь, господин Шэн? Когда? Шао Ю уставился на него, и ярость и мольба на его лице сменились жгучими слезами, которые он не мог пролить. — Может быть, когда перестанешь обращаться со мной как со своим питомцем. Последовавшая за этим тишина была невыносимой. Рука Хуа Юна дрожала, касаясь щеки Шэна, и он не мог решить, то ли ослабить хватку, то ли сжать сильнее. Он хотел поцеловать его, поглотить его, заставить обернуться и увидеть его, а не плачущего ребёнка в соседней комнате. Наконец, издав яростный звук — наполовину рычание, наполовину всхлип, Хуа Юн отпустил Альфу. Шэн вскочил на ноги, не удостоив его взглядом, и побежал в детскую. Хуа Юн застыл на кровати, вцепившись кулаками в простыни и тяжело дыша. Из коридора доносился приглушенный голос Шао Ю — мягкий, нежный, успокаивающий. Крики сменились всхлипываниями, а затем наступила тишина. Этот голос, эта нежность — у Хуа Юна никогда не будет ничего подобного. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как в горле сжимаются ярость и отчаяние. Ребенок украл у него все, чего он хотел, все, что, как он думал, принадлежало ему по праву. И все же… В глубине души Хуа Юн знал, что слова Шэна были правдой. Он сам это сделал. Он привязал Шао Ю ребенком, полагая, что это навсегда его свяжет. Но все, что он сделал, — это дал Шэну кого-то, кого тот мог любить, — кого-то невинного, важного, — кого-то, с кем Хуа Юн никогда не сможет соперничать. Бывали ночи, о которых Шао Ю почти забывал. Когда дыхание малыша было ровным и тихим, когда его крошечные пальчики инстинктивно сжимались вокруг большого пальца Шэна, ему казалось, что мир стал простым и нерушимым. Он сидел у кроватки даже после того, как малыш засыпал, рассеянно покачиваясь и шепча что-то в тишину. Но в доме никогда не было тихо. Его наполняло присутствие Хуа Юна — беспокойные шаги, пристальные взгляды, тяжесть глаз, которые, казалось, никогда не отрывались от него. Иногда Шао Ю вспоминал те первые дни, когда Хуа Юн был «Омегой» и Шэн по глупости позволил себе поддаться очарованию этого нежного образа. Он помнил, как безопасно и правильно было любить кого-то, кто казался таким хрупким, каким Альфе никогда не позволялось быть. А потом — правда. Маска спала. Омеги никогда не существовало. Хуа Юн никогда не был уязвим; он никогда не был во власти Шэна. Каждый поцелуй, каждая произнесенная шепотом клятва, каждое мгновение, когда Шэн верил, что нужен ему… все это было представлением. Шао Ю поправил одеяло на малыше и поцеловал его в макушку. Ребенок пошевелился, а затем снова затих, вздохнув. Это было по-настоящему. Этот маленький теплый комочек был настоящим. Это были не игры Хуа Юна, не его одержимость, не его всепоглощающая потребность обладать. Но правда была и в другом. Голос Хуа Юна из дверного проёма: — Ты смотришь на него так же, как раньше смотрел на меня. Шэн не ответил. Он не сводил глаз с сына, хотя у него сдавило грудь. Хуа Юн подошёл ближе, и его тень упала на них. — Я знаю, ты думаешь, что все это было ложью. Что я тебя обманул. Но то, что я чувствую — то, что я всегда чувствовал, — не было ложью. Шэн наконец посмотрел на него, и в его взгляде читалась горечь. — Одержимость — это не любовь, Хуа Юн. Энигма стиснул зубы. — А как же то, что ты любил меня? Это тоже было одержимостью? Эти слова прозвучали как удар, потому что правда заключалась в том, что Шэн любил его. Беззаветно. Слепо. Он хотел Хуа Юна так сильно, что не мог уснуть, и отдавался ему так, как никогда не думал, что способен. Эта любовь была настоящей. Но в ее основе лежало заблуждение. Шэн погладил малыша по щеке, чтобы успокоиться. — Что бы я ни чувствовал тогда, — тихо сказал он, — это было ради того, кого никогда не существовало. Тишина затянулась. От напряжения ребенок зашевелился и захныкал, и Шэн тут же поднялся, слегка покачиваясь и что-то бормоча ему на ухо. Его тело расслабилось, как только он услышал голос Шэна. Хуа Юн наблюдал за происходящим с чувством, граничащим с голодом, — но не из-за ребенка. Он наблюдал за Шэном, за той нежностью, которую тот так щедро дарил, нежностью, которой Хуа Юн так давно от него не видел. Шэн знал это. Он чувствовал это по тяжести взгляда Хуа Юна, по тому, как его присутствие заполняло комнату, пока не становилось трудно дышать. Он хотел преданности Шао Ю, его нежности, его сердца. Но Шэну больше нечего было ему дать. Не после маски. Не после манипуляций. Теперь их связывал только этот ребенок — единственное доказательство их столкновения, единственная невинная жертва. Шэн прошептал в тишине, не глядя на Хуа Юна: — Он — единственное, что ты мне дал хорошего. Хуа Юн вздрогнул, но ничего не сказал. И Шэн, несмотря на боль в груди, почувствовал, как в его голове воцарилась ужасающая ясность. Человек, которого он когда-то любил, исчез. Возможно, он и не существовал на самом деле. Напряжение нарастало весь день и к вечеру наконец достигло предела. — Ты смотришь на меня, как на пленника, — выпалил Шэн, стоя в дальнем конце комнаты с сыном на руках. Его голос дрожал, то ли от ярости, то ли от усталости. — Каждый взгляд, каждое прикосновение — все это не обо мне, Хуа Юн. Все это о том, что ты можешь взять, что можешь оставить себе. Хуа Юн застыл на месте, сжав кулаки. — Это неправда. Я любил тебя с самого начала… — Любил меня? — Шэн рассмеялся резким, ломким смехом. — Ты лгал о том, кто ты такой. Ты надел маску, чтобы подобраться ко мне. И ты называешь это любовью? — Он крепче прижал к себе ребенка, словно защищая его. — В тебе нет любви, Хуа Юн. Ни ко мне, ни к кому-либо другому. Все, что у тебя есть, — это одержимость. Эти слова ранили сильнее, чем ожидал Шэн. Он увидел это на лице Хуа Юна — вспышку боли; то, как резко вздымалась его грудь, словно из него выпустили весь воздух. В кои-то веки он не стал защищаться. Он просто стоял, дрожа, с потемневшими глазами. — Если ты так считаешь, — наконец произнес Хуа Юн хриплым голосом, — тогда скажи мне как. Скажи, что я могу сделать, чтобы доказать, что ты ошибаешься. Шэн стиснул зубы. Он ожидал отказа, гнева, очередной попытки заставить его сблизиться. Но от тихой мольбы в голосе Хуа Юна у него защемило в груди, и он возненавидел себя за это. Шэн медленно, нарочито медленно шагнул вперед. Он поднял сына и передал его на руки Хуа Юну. Малыш зашевелился, сонно моргая, и издал тихий звук. Хуа Юн замер, глядя на крошечный комочек у себя на груди, как будто Шэн отдал ему что-то чуждое, хрупкое и пугающее. — Учись, — сказал Шао Ю тихим, но непреклонным голосом. — Учись любить его. Без масок. Без цепей. Не превращая его в свою собственность. — Он пристально и твердо посмотрел на Хуа Юна. — Если хочешь понять разницу между одержимостью и любовью, позволь ему научить тебя. Он покажет тебе, что это значит. Хуа Юн посмотрел на малыша, на маленькую ручку, слепо сжимающую его рубашку, а затем снова на Шэна. Он сглотнул, но не смог произнести ни слова. В кои-то веки Энигме было нечего сказать — только тяжесть ребенка на руках, которая была весомее любой цепи. Шэн отступил назад и скрестил руки на груди, словно собираясь с духом. — А до тех пор не говори со мной о любви. Ты не знаешь, что это значит. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым гулом радио-няни и тихим, ровным дыханием ребенка, прижатого к груди Хуа Юна.

***

Поначалу Хуа Юн был неуклюж. Младенец извивался у него на руках, как дикое животное, а руки Хуа Юна — руки, которые умели только брать и сжимать слишком сильно, — не знали, как держать его, не боясь сломать. Но малышу было все равно, что он колеблется. Когда он хотел есть, он плакал. Когда он уставал, он плакал. Когда ему было одиноко, он тянулся к нему крошечной настойчивой ручкой. И медленно, против воли Хуа Юна, эта ручка начала обвиваться вокруг него. Хуа Юн даже бутылочку правильно держать не мог. Молоко стекало по подбородку ребенка, а Шэн вздыхал, готовый в любой момент забрать малыша. Но Хуа Юн упрямо настаивал: — Не надо. Я сам разберусь. Младенец давился, плевался, плакал, и Хуа Юн выходил из себя — но вместо того, чтобы закричать, он сдерживал раздражение и аккуратно вытирал молоко большим пальцем. В кои-то веки Шэн не вмешивался. Он замечал разницу: Хуа Юн предпочитает терпение силе. В два часа ночи тишину разрезал пронзительный детский плач. Шэн попытался встать, но Хуа Юн уже оказался рядом и с удивительной быстротой подхватил мальчика на руки. Он расхаживал по комнате без рубашки, с растрёпанными волосами, бормоча: — Ладно, ладно, звереныш… Я тебя слышу. Шэн лег обратно на кровать, ошеломленный увиденным. Самый безжалостный человек из всех, кого он знает, бормотал что-то невнятное в темноте, как дурак. Малыш наконец затих, слушая биение сердца Хуа Юна. Шэн смотрел на него, не в силах поверить в то, насколько… нежным выглядит этот образ. Однажды вечером их семимесячный сын, как обычно, лепетал что-то бессвязное, наполняя комнату тихим писком и бульканьем. Затем раздался чистый, как родник, голос: — Па... па. Хуа Юн замер. Шэн резко поднял голову, сидя в другом конце комнаты. Малыш протянул пухлые ручки к Хуа Юну. Энигма, который когда-то видел в ребенке лишь рычаг давления, почувствовал, как у него сдавливает горло. Его руки задрожали, когда он поднял мальчика, шепча почти самому себе: — … я не твой отец. Я этого не заслуживаю. Но малыш все равно прижался к его груди, словно настаивая на обратном. Шэн ничего не сказал. У него защипало в глазах. Это была первая ночь, которую он провел в детской. Он качал колыбель еще долго после того, как ребенок заснул, боясь отпустить его. Малыш стал связующим звеном, демонстрируя Хуа Юну настоящую любовь и заставляя Шэна увидеть перемены. Однажды вечером Шао Ю вошёл в комнату и увидел Хуа Юна, сидящего в кресле-качалке с проснувшимся мальчиком на коленях. Взгляд Хуа Юна был таким мягким, каким Шэн его еще не видел, а крошечные ручки сжимали его палец. — Знаешь, — прошептал Хуа Юн сыну, — раньше я не понимал. Я думал, что держать кого-то рядом — это то же самое, что любить его. Но это не так. Тебе… тебе не нужно быть в ловушке, чтобы остаться. Тебе просто нужно чувствовать себя в безопасности. Малыш в ответ заворковал, словно соглашаясь. У Шэна перехватило дыхание. Он не хотел, чтобы его заметили, но Хуа Юн поднял голову, и их глаза встретились. В его взгляде не было ни требования, ни голода. Только тихая, неприкрытая мольба, чтобы Шэн понял. Впервые Шао Ю не отвел взгляд. Он подошел ближе и положил руку на спину сына так, что их пальцы соприкоснулись. Его голос звучал тихо, почти робко. — Может, ты наконец-то чему-то научился. Хуа Юн с трудом сглотнул, его глаза заблестели. Он не осмелился ответить, боясь разрушить хрупкую связь между ними. Малыш заворковал и тоже схватил палец Шэна, соединив их своим маленьким невинным пальчиком. И впервые после всей этой лжи, после маски, после цепей, — Шэн не отстранился.

***

Два года спустя дом наполнился шумом, который раньше вывел бы Шэна из себя: пронзительный смех малыша, бегущего по коридору, грохот падающих на пол кубиков, восторженные возгласы, когда маленькие ножки стучат по полированному дереву. Шэн стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал. Хуа Юн сидел на полу и позволял сыну перелезать через себя, как будто был неприступной горой. Мальчик визжал, дергая отца за волосы, а Хуа Юн только смеялся. Теперь не было ни маски, ни спектакля. Только мужчина и его сын. Шао Ю прислонился к раме, и на его губах появилась едва заметная улыбка, прежде чем он успел ее осознать. Он все еще помнил слова, которые когда-то бросил Хуа Юну: «Ты не умеешь любить». Но теперь, глядя на него, он понимал, что этот ребенок был тем учителем, которым он сам никогда не смог бы стать. Позже, когда их сын уснул, растянувшись между ними, Хуа Юн слегка пошевелился, стараясь не потревожить его. Его голос звучал мягко, почти неуверенно. — Ты все еще думаешь, что я не знаю, что такое любовь? Шэн колебался. Старые шрамы никуда не делись, да и не исчезнут никогда. Но он взглянул на спящего малыша, на то, как рука Хуа Юна легко — в знак защиты — лежит на его маленькой спинке, и что-то внутри него отпустило. — Может быть, ты чему-то научился, — пробормотал Шэн. — Может быть… Я начал тебе верить.

***

Ночь была тихой, их сын наконец уснул после одной из своих бесконечных сказок на ночь. Шэн задержался дольше обычного, поглаживая волосы ребенка и целуя его в лоб. Когда он вернулся в спальню, Хуа Юн уже сидел на краю кровати. Он не потянулся к Шэну. Он не делал этого уже очень долго. Эта дистанция была его наказанием, его доказательством. Но Шэн замер у двери, чувствуя, как колотится его сердце. Он смотрел на Энигму, который когда-то казался ему незваным гостем, манипулятором, а теперь был тем самым человеком, который просыпался от звука плача, безропотно стирал слюни со своих рубашек, позволял маленьким ручкам тянуть себя за волосы, пока сам не начинал выглядеть диким. Этот человек изменился не благодаря обещаниям, а благодаря спокойному и упорному поведению. — Хуа Юн, — голос Шэна нарушил тишину, и Хуа Юн тут же поднял голову, его взгляд был острым, но неуверенным. У Шэна пересохло в горле, но он заставил себя произнести эти слова. — Тебе не нужно сдерживаться сегодня вечером. На мгновение Хуа Юн замер — то ли потому, что не расслышал, то ли потому, что испугался, что это жестокое испытание. Но когда Шао Ю пересек комнату и сел рядом с ним, их колени соприкоснулись, и у Хуа Юна перехватило дыхание. — Ты уверен? — его голос звучал хрипло, без привычной сдержанности. Шэн пристально посмотрел на него. — Я не отдамся твоей одержимости. Больше нет. Если я и отдамся… то только тому, кто остался. Тому, кто научился любить. Что-то в Хуа Юне надломилось. Его руки задрожали, когда он коснулся лица Шэна, словно он держал в руках чудо, которое могло разбиться. На этот раз не было ни силы, ни подавляющего превосходства — только благоговение. Он поцеловал любимого, словно давая клятву, медленно и трепетно. Шэн не растаял мгновенно; его тело было напряжено, сковано воспоминаниями. Но он позволил себе наклониться, позволил себе почувствовать губы Хуа Юна на своих губах, и когда его руки скользнули на затылок Хуа Юна, это не было сопротивлением. Это было разрешением. Когда они наконец легли в постель, между ними не было той неистовой, собственнической страсти, которая когда-то их объединяла. Хуа Юн осторожно прикасался к нему, без слов спрашивая, и Шао Ю направлял его, давая понять, когда нужно остановиться, а когда — продолжить. И в этот момент, когда Шэн наконец издал звук, которого не издавал уже долгое время, Хуа Юн замер, и его глаза наполнились слезами. — Не останавливайся, — прошептал Шэн, удивив самого себя. — Только не в этот раз. То, что последовало за этим, не было ни завоеванием, ни одержимостью. Это была нежность. Благоговение. Мужчина каждым своим движением доказывал, что он наконец понял, что такое любовь. Когда все закончилось, Шэн прижался к груди Хуа Юна. Они дышали в унисон, а в доме было тихо, если не считать еле слышного гудения радионяни на тумбочке. Шао Ю прошептал так тихо, что его едва можно было расслышать: — Может быть, теперь я смогу тебе поверить. Хуа Юн прижался губами к волосам Шэна и обнял его так крепко, словно держал в объятиях весь мир.