Любовь

Их история не началась с первого взгляда. Она началась с войны. Войны взглядов в школьных коридорах, войны колкостей, брошенных так, чтобы больнее задеть, войны двух вселенных, которые были обречены столкнуться, чтобы либо уничтожить друг друга, либо слиться в новую, чудовищную и прекрасную звезду. Вика была той самой звездой, вокруг которой вращалась вся школа. Идеальные волосы цвета темного ореха, собранные в тугой пучок, открывавший безупречную линию шеи. Холодные карие глаза, в которых читались только презрение и скука. Отличница, будущая медалистка, принцесса школьного королевства. Она говорила тихо, но каждое ее слово было ударом хлыста. Она была стервой, но стервой высшего сорта — той, чью жестокость оправдывали ее безупречность и недосягаемость. Марьяна была ее полной противоположностью. Ураган из рыжих кудрей, выбивавшихся из любой резинки, насмешливых голубых глаз и дерзкой ухмылки. Она училась дай бог на тройки, жила от звонка до звонка, а после — от вечеринки до вечеринки. Финтифлюшка, разбойница в рваных джинсах и с наушниками в ушах. Ее боялись и обожали одновременно, потому что ее хаос был заразителен. Их столкновение было неизбежно. Десятый класс, проект по литературе. Вика как староста должна была контролировать сбоящий элемент. Их первая встреча наедине после уроков в пустом классе. — Ты даже Онегина не читала? — холодно спросила Вика, глядя на Марьяну поверх стопки аккуратных конспектов. — Зачем? Сюжет и так все знают. Влюбился, отказала, застрелился. Трагедия, — бросила Марьяна, развалившись на стуле. — Он не застрелился, он был ранен на дуэли. И это не главное. Главное — неспособность чувствовать. — А ты способна? Чувствовать? — Марьяна наклонилась вперед, и ее голубые глаза вспыхнули дерзким огоньком. — Или ты только конспектировать умеешь? Вика не дрогнула, но что-то в глубине ее карих глаз едва заметно шевельнулось.

Что-то опасное.

С этого началось. С колкостей, которые стали похожи на флирт. С взглядов, затягивавшихся на секунду дольше положенного. С «случайных» встреч у раздевалки. Вика всегда была главной. Это она устанавливала правила. Это она решала, когда им встретиться, когда говорить, когда молчать. Марьяна, всегда такая неукротимая, следовала за ней, как загипнотизированная. В этой холодной, контролируемой девочке была какая-то магнитная сила, которую Марьяна не могла объяснить. Их первое лето было таким же жарким и душным, как и их отношения. Тайные встречи на заброшенной даче на окраине города. Пыльный воздух, пропахший пыльцой и старой древесиной. Они лежали на полу в гостиной, на старом ковре, залитые лунным светом, пробивавшимся через пыльное окно. Было душно, и их кожа была липкой от пота. На полу стояла кружка с остывшим кофе, который Вика пила без сахара, и пачка сигарет «Винстон», которую Марьяна стащила у отца. Марьяна протянула руку, взяла сигарету, затянулась и передала Вике. Та, морщась от горечи, сделала небольшую затяжку. Это был их ритуал. Их общая тайна, их яд и их нектар. — Ты ведь ненавидишь это, — хрипло прошептала Марьяна. — Да, — просто ответила Вика, передавая сигарету обратно. — Тогда зачем? — Потому что ты. И в этом «потому что ты» заключалась вся их болезненная, подростковая вселенная. Любовь, которая была больше похожа на взаимное уничтожение.

Любовь как безумие.

Вика видела ее насквозь. Она знала все ее слабости, все страхи, спрятанные под малой бравады. Знала, что Марьяна боится темноты и одиночества, что ее родители давно в разводе, и что ее дерзость — это всего лишь щит. И Марьяна, в свою очередь, видела трещины в ледяном панцире Вики. Видела, как дрожат ее пальцы, когда она нервничает, видела тень усталости в ее глазах после бесконечных репетиторов и родительского давления. Они были двумя половинками одного сумасшедшего целого. «—Как тебе удалось? Как тебе удалось дождаться меня?» Марьяна шептала эти слова в темноте, прижимаясь лбом к горячему виску Вики. Как эта идеальная, холодная девочка разглядела в ней, рыжей бестии, что-то стоящее? Как она решилась на этот хаос? Вика не отвечала. Она лишь притягивала ее ближе, и в ее прикосновениях была вся ответная буря — отчаянная, требовательная, почти жестокая. Они горели. Их тайные встречи были вспышками пламени. Они цеплялись друг за друга, как за единственное спасение в мире скучных правил и ожиданий. В этой темноте, на этом старом ковре, они были свободны. Тень Вики, отброшенная на стену лунным светом, казалась огромной и могущественной. Тень девочки, которая управляла ею, которая заставляла забыть обо всем. — Забудь обо всех, кто тебя целовал, танцуй под мои слова. И Марьяна забывала. Забывала о мальчиках, с которыми целовалась на вечеринках для галочки. Забывала о подругах, о школе, о будущем. Существовали только слова Вики, тихие и властные, и ее прикосновения, которые обжигали сильнее любого солнца. Она танцевала под ее молчаливую музыку, и этот танец был полон боли и блаженства. Но лето закончилось. Началась осень, а с ней — уроки, контрольные и необходимость скрываться еще тщательнее. Напряжение росло. Вика становилась холоднее, отдаленнее. Ее мир — мир пятерок, олимпиад и родительских надежд — начинал давить на их хрупкий мирок. Однажды, после ссоры из-за какой-то ерунды, Марьяна, обезумев от обиды и ревности, крикнула: — Когда разлюбишь, не забудь мне прислать цветы! Я так люблю, когда мне даришь их только ты! Это была шутка, отчаянная и горькая. Отсылка к песне, которую они слушали в машине у Марьяны, когда ехали на ту самую дачу. Вика тогда улыбнулась, что было редчайшим явлением. Сейчас Вика не улыбнулась. Она посмотрела на Марьяну своим ледяным взглядом, в котором читалось что-то похожее на боль, но больше — на решимость. — Хорошо, — тихо сказала она. — Пришлю.

Это было начало конца.

Прошла неделя. Они не виделись. Не общались. В школе Вика была прежней — безупречной и недосягаемой. Ее жизнь шла своим чередом. А жизнь Марьяны трещала по швам. Она не могла думать ни о чем, кроме Вики. Ее хаос без ее контроля превратился в ад. Однажды, вернувшись домой, Марьяна нашла у двери небольшую картонную коробку. Сердце упало. Она знала, что это. С дрожащими руками она открыла ее. Внутри лежали цветы. Не роскошный букет, а скромный, почти увядший пучок полевых ромашек и васильков. Тех самых, что росли вокруг той самой дачи. Тех, что они рвали жаркими летними днями и вплетали друг другу в волосы. Цветы. Как она и просила. Слезы хлынули из глаз Марьяны потоком. Она упала на колени перед коробкой, сжимая в руках эти жалкие, но прекрасные цветы — символ их нежного, сумасшедшего, умершего лета. Их любви. Она поняла. Это не было жестокостью. Это был последний, идеально выверенный акт контроля. Их история началась с войны и ею же закончилась. И Вика, как всегда, была главной. Она поставила финальную точку. Безупречную, ледяную и бесконечно болезненную. Марьяна сидела на холодном полу прихожей, прижимая к груди увядающие цветы, и шептала в пустоту слова, которые теперь значили совсем иное, горькое: «Когда разлюбишь, не забудь мне прислать цветы...» Она прислала. И в этом простом жесте была вся их история. Вся их любовь. Безумная, прекрасная и обреченная с самого начала. Она не плакала долго. Слезы высохли так же быстро, как вспыхнула их любовь. Осталась только пустота, острая и звонкая, как лёд в стакане. Марьяна аккуратно, почти с благоговением, подняла цветы с пола, нашла на кухне высокую стеклянную банку, налила воды и поставила их туда. «Маленький мавзолей», — с горькой усмешкой подумала она. Музей одного экспоната. Музей их безумия. На следующий день в школе она была прежней — громкой, дерзкой, сыплющей язвительными шутками. Она болтала с одноклассниками, громко смеялась в столовой и на переменах. Но ее голубые глаза, обычно сиявшие озорным огнем, стали плоскими и пустыми, как утреннее небо в ноябре. Она видела Вику — ту, идеальную, с безупречной осанкой, погруженную в учебник, окруженную такими же, как она, отличниками. Их взгляды встретились всего на секунду. Карие глаза Вики были спокойны, как поверхность глубокого озера. Ни тени сожаления, ни намека на боль. Только лед. И Марьяну это не просто ранило. Это ее взбесило. Ярость была лекарством горше слез, но куда более действенной. Она заполнила пустоту, заставила кровь снова бежать по венам. Как она посмела? Как она посмела быть такой… безупречной? Как будто ничего и не было. Как будто не было тех жарких ночей, тех шепотов в темноте, того кофе и тех сигарет. Да, видела её всю. И использовала это. А теперь отключила все это, как ненужную программу. Мысль жгла изнутри. Марьяна не могла с этим смириться. Она — хаос, буря, неуправляемая стихия. А Вика попыталась ее контролировать, присвоить, а потом просто выбросить, как использованный материал. С красивым, символическим жестом. Нет уж. Война не закончилась. Она просто перешла в новую фазу. Марьяна начала свою атаку тонко, почти по-викториански. Она стала оставлять на парте Вики, в ее учебниках, маленькие, едва заметные напоминания. Засушенный василек, вложенный между страниц конспекта по физике. Обертка от «Винстона», случайно выпавшая из ее кармана у раздевалки прямо перед Викой. Однажды она прошлась по школьному радио в наушниках, и из динамиков ее телефона, стоявшего на парте, на несколько секунд громко полилась та самая песня: ночные снайперы - раскалённые Вика не реагировала. Ни единым мускулом. Она была крепостью, а Марьяна — назойливым комаром, бьющимся о неприступные стены. Ее холодность была оружием массового поражения, и она пользовалась им виртуозно. Но Марьяна знала — где-то там, подо льдом, тлеют угли. Она видела, как однажды, когда та самая песня заиграла из ее наушников, пальцы Вики, перелистывавшие страницу, замерли на долю секунды. Всего лишь долю секунды. Но для Марьяны это было все равно что крик. Она решила пойти ва-банк. Она подкараулила Вику после школьного собрания, когда та шла домой одна, отстав от своей безупречной компании. — Цветы получила, — бросила Марьяна, выходя из-за угла. Она блокировала ей путь. — Спасибо. Очень романтично. Вика остановилась. Ее лицо ничего не выражало. — Пожалуйста. — Они уже вянут. Скоро выброшу. — Это твое дело. Марьяна шагнула ближе. Она чувствовала исходящий от Вики холод, как от открытой морозильной камеры. — Тебе правда все равно? — ее голос дрогнул, предательски выдав боль, которую она так яростно скрывала. — Нам нужно было это прекратить, — сказала Вика, глядя куда-то мимо нее, на серые многоэтажки. — Это было ошибкой. Безумием. — Да! — выкрикнула Марьяна. — Было! И что? Разве оно того не стоило? Хотя бы лето? Вика наконец посмотрела на нее. И в ее карих глазах, в их самой глубине, Марьяна увидела это. Тот самый огонь. Тот самый испепеляющий жар, что сжигал их обоих в темноте на старом ковре. Он был жив. Он был там, под тонкой коркой льда. — Оно закончилось, — тихо, но неумолимо произнесла Вика. — Лето закончилось. Пора возвращаться к реальности. — А что такое твоя реальность? Учебники? Пятерки? Будущее, которое за тебя уже распланировали? Это и есть жизнь? — Это выживание, — резко парировала Вика, и в ее голосе впервые зазвучала сталь. — А то, что было между нами… это самоубийство. Медленное и приятное. Но итог один. Она попыталась обойти Марьяну, но та схватила ее за запястье. Прикосновение было как удар током. Обе вздрогнули. — Выпусти, — сквозь зубы сказала Вика. — Забудь обо всех, кто тебя целовал, — прошептала Марьяна, глядя ей прямо в глаза, в этот едва тлеющий огонь. — Танцуй под мои слова. Всего на минуту. Признайся, что ты скучаешь. Признайся, что тебе так же больно. Они стояли возле серого двора, две девочки из разных миров, сцепившиеся в немом поединке. Дыхание Вики сбилось. Ее идеальная маска дала трещину, и сквозь нее пробивалось что-то дикое, отчаянное и испуганное. Она смотрела на рыжие вихри Марьяны, на ее влажные, полные вызова глаза, на губы, которые помнили вкус ее кожи. И Вика дрогнула. Она не сказала «скучаю». Не сказала «мне больно». Она просто резко дернула руку, высвобождаясь из захвата, и, отступая на шаг, прошептала так тихо, что слова едва долетели: — Я не могу. И повернулась, чтобы уйти. Но в этом «не могу» Марьяна услышала все, что хотела. Это не было «не хочу». Это было признанием в бессилии. В том, что их безумие сильнее ее железной воли. Марьяна не стала ее преследовать. Она смотрела, как уходит ее стройная, прямая спина, и впервые за многие дни не чувствовала боли. Чувствовала только яростное, горькое торжество. Она достала из кармана смятый «Винстон», с трудом прикурила на ветру и, глядя на удаляющуюся тень своей любви, своей боли, своего безумия, тихо прошептала в след: — Я знаю. Не можешь. И я не могу. Так что это еще не конец. Она выдохнула дым в холодный осенний воздух и пошла в сторону своего дома, полностью опустошенная, но уловила те нотки её безумной Вики, что тоже скучает. По крайней мере Марьяна надеялась на это.