Nectar

Юна всегда считала их отношения немного странными, слишком осторожными. Бомгю был заботливым, внимательным, всегда рядом, когда она в нём нуждалась. Но когда она пыталась обнять его чуть крепче или украсть короткий поцелуй — он мягко отстранялся. Улыбался, шутил, переводил тему. Сначала ей казалось, что он привык держать дистанцию не только с ней. Но теория рассыпалась в пух и прах, едва она обратила внимание, как он ведет себя с участниками группы. То он крепко обнимал Кая, то дразнил Ёнджуна, то на трансляции перебирал волосы Тэхёна. Слишком тактильный, но холоден с ней. Возможно, застенчивый? И снова провал, когда он бесстыдным образом подмигивал камере и фанаткам. "Наверное, ему нужно больше времени", — убеждала она себя снова и снова. А, может, она ему и не интересна вовсе? Но тогда почему он выкраивает для неё время в своём загруженном графике, пишет эти сообщения со смайликами и выглядит рядом с ней абсолютно счастливым? Сомнения росли, множились и не давали спокойно дышать. И, однажды, когда она пришла к ребятам в общежитие по его приглашению, случайность всё решила. Её встретил Субин, запуская внутрь, а сам выскальзывая наружу. Юна задержалась в коридоре, снимая обувь, и услышала обрывки фраз из гостинной. — Ты не можешь вечно от неё прятаться, она всё заметит... — сказал Ёнджун. — Твоя скрытность только навредит, — подтвердил Тэхён. — Но если я потеряю контроль… — голос Бомгю звучал глухо и растерянно. — Но она имеет право знать, кто ты на самом деле, — снова Ёнджун. Ледяная дрожь пробежала по спине. Слова «потеряю контроль» и «кто ты на самом деле» отзывались в ушах оглушительным гулом. "Что они имеют в виду?" Она на цыпочках подкралась поближе. — Она не захочет быть со мной, если всё узнает, а я уже не смогу без неё, — прозвучал усталый, почти сломанный голос Бомгю. Ёнджун понимающе кивнул: его друг не испытывал дефицита внимания и энергии, получая её от толпы фанатов во время концертов. Но ничто не могло сравниться с искренностью его девушки. В этот момент скрипнула дверь в коридоре, и Юна, не помня себя, рванулась прочь, в сторону кухни, делая вид, что только что вошла. С того дня её мир перевернулся. Она стала замечать, как его глаза, всегда такие теплые и ясные, иногда, в минуты усталости или когда он думал, что на него не смотрят, словно на мгновение вспыхивали призрачным лиловым отсветом. Это было так быстро, что она списывала это на игру света или усталость своих глаз. Но самым пугающим было её собственное состояние. После тех редких вечеров, когда они подолгу сидели рядом, просто разговаривая, она начала просыпаться совершенно разбитой, с туманом в голове, будто жизненные силы кто-то вытягивал через соломинку. А однажды, когда Бомгю, уходя, в порыве нежности все-таки на секунду прикоснулся губами к её виску, она весь следующий день чувствовала себя опьяненной и обессиленной. Сомнения понемногу превращались в уверенность, а уверенность — в леденящий душу страх. Страх был очевидным чувством — липким, ледяным, заставлявшим сердце бешено колотиться. Но по мере того, как странности складывались в пугающую, но четкую картину, страх начал уступать место чему-то иному. Жгучее, почти научное любопытство прорывалось сквозь ужас. Она ловила себя на том, что не просто боится этих лиловых вспышек в его глазах, а жаждет поймать их снова, чтобы изучить, понять закономерность. Эта слабость, накатывавшая после встреч, была пугающей, но и... пьянящей. Это было похоже на пробуждение после ночи, полной ярких, стертых сюжетов снов, — опустошение, но с привкусом тайны. Юна начала вести мысленные записи: как долго длился взгляд, после которого она чувствовала себя особенно уставшей; какая фраза заставляла его глаза вспыхнуть ярче; как далеко он мог отойти, чтобы сладковатый аромат, исходивший от него, перестал кружить голову. Он превратился для неё в самую захватывающую и опасную загадку, которую она когда-либо пыталась разгадать. И в этом был странный, извращенный восторг. В очередной раз, когда он проводил её до дома, она остановилась на пороге, не впуская его внутрь. — Бомгю, — голос дрожал, но она не отвела взгляд. — Мы должны поговорить. В его глазах мелькнула знакомая паника. — Что случилось? Устала? Отдохни, поговорим завтра, — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Нет. Не завтра. Сейчас. Я... я слышала тот разговор с Ёнджуном. Про контроль. Про то, кто ты на самом деле. — И что ты слышала? — Бомгю внимательно посмотрел на неё, бледнея. — Ты не тот, за кого себя выдаёшь. Так кто же ты на самом деле? — Ты не так поняла... Это была шутка, — прошептал он, пытаясь успокоить. — Я стала замечать странности, Бомгю! — выдохнула она. — После наших встреч просыпаюсь разбитой. Твои глаза иногда светятся. Что ты такое? Юна на последнем вопросе притихла: в его взгляде была такая бездонная боль и страх, что ей захотелось обнять его и забыть всё, но она не для того затеяла этот разговор, чтобы уйти без ответов. Бомгю медленно покачал головой, и его плечи сгорбились под тяжестью тайны. — Я не хотел тебя пугать, просто... ты права... я другой... — В каком смысле? Он закрыл глаза, и когда снова открыл их, в их темной глубине вспыхнул тот самый, неестественный лиловый огонек, на этот раз яркий и неумолимый. Воздух вокруг него задрожал, наполняясь сладким, дурманящим ароматом, от которого закружилась голова. — Я не просто человек, — его голос прозвучал низко и горько. — И моя сущность... питается энергией. Эмоциями. Особенно... любовью. Но ты важна для меня... и я боюсь, что если не буду осторожен, то могу забрать у тебя слишком много. Он стоял перед ней, больше не скрываясь — прекрасный, трагичный и пугающий, обреченный бояться той самой любви, которую так жаждал. А когда за спиной появились черные крылья, Юна едва не вскрикнула от ужаса, отшатываясь и прижимаясь к двери так, словно могла спрятаться. — Значит ты... всё это время... — Да, теперь ты знаешь правду... — ...пользовался мной? — Нет, нет, это не так... я люблю тебя и никогда бы не навредил. — Но твоя сущность всё равно сильнее... — Ну... сложно сказать... — Ужас, — выдохнула она в пустоту. — То есть, поэтому ты всегда избегал любого контакта? — Угу, — он виновато потупил взгляд и отступил на полшага. — А, если, — она вдруг выпрямилась, — ты перестанешь убегать? — Это станет фатальным... По её коже пробежали мурашки. Воздух сгустился, наполненный сладким, тягучим ароматом, исходящим от него. Эти огромные, похожие на теневые, крылья слегка шевельнулись, отбрасывая причудливые тени на стены дома. — Разве? — её собственный голос прозвучал тихо и хрупко, но в нём не было паники, только вызов. Глупый и решительный вызов справиться с бездной отчаяния в сияющих лиловым глазах. —Ты не понимаешь. Моя природа — это не выбор. Это инстинкт. Голод. Когда я рядом с тобой... когда ты так близко... он просыпается. Поцелуй, искренняя близость... это не просто прикосновение. Это пир. Я могу забрать твою душу, твои эмоции, оставив лишь пустую оболочку. Видел, как это происходит. Не хочу быть твоим палачом. Она всё еще прижималась к двери, но пальцы разжались. Ужас медленно отступал, сменяясь чем-то иным — горьким пониманием. Вся их странная история, все его отказы и уклонения обрели жуткий, но четкий смысл. Это была не холодность. Это была отчаянная борьба. — Значит... все это время... ты отталкивал меня... —... потому что хотел тебя слишком сильно, — он сделал шаг назад, крылья бессильно опали, словно тяжелый плащ. Он снова выглядел потерянным мальчиком, запертым в теле монстра. — Настолько сильно, что мог уничтожить. Он стоял перед ней, прекрасный и ужасный, с крыльями тени и глазами полными фиолетового огня. Он только что признался, что может уничтожить её, выпить её душу. Любой нормальный человек должен был бы бежать без оглядки. Но в голове у Юны, словно вспышка молнии, пронеслись образы прошлого. Бывший парень, скучающе говоривший: "Ты слишком многого хочешь", забирая её время и тепло, не давая ничего взамен. Подруга, годами выгружавшая на неё свои проблемы, а потом пропавшая, когда Юне понадобилась поддержка. Коллеги, что вежливо улыбались и крали её идеи, не моргнув глазом, выдавая за свои. Все они — обычные, "безопасные" люди — брали от неё частички души, даже не замечая этого. Без борьбы. Без угрызений совести. Без этой душераздирающей боли в глазах. А он... он, чья сама суть была голодом, боролся. Он отказывался, предупреждал об опасности, которую представлял собой. Его честность в этой чудовищной правде была большей близостью и большим доверием, чем все поцелуи и объятия в мире. Это понимание пересилило страх. И тогда она совершила самое безумное действие в своей жизни. — Я готова рискнуть. Ты сказал, что питаешься эмоциями. Любовью. Так возьми немного моей. Не всю. Просто... немного. Потому что я... я все еще люблю тебя. Даже сейчас. — Я... не смогу остановиться, — его голос сорвался на шепот. — А я верю, что сможешь, — так же тихо ответила она и резко приблизилась, чувствуя обычное тепло, а потом по телу словно пронеслось тысячу иголок сразу, и следом по венам растекся сахар. Её лишь сильнее укутали в объятия, в смуглую кожу и прохладные крылья. Ноги подкосились, и сквозь накатившую слабость, сквозь сладкий туман, застилавший сознание, она услышала тихий, надтреснутый шепот у самого уха: — Я же говорил... прости... Это не было больно. Это было... пьяняще. Словно лучшая часть её самой медленно сочилась из неё, превращаясь в нектар, в пищу для того, кого она любила. Мир поплыл, краски стали ярче, звуки — приглушеннее. Она беспомощно повисла на его шее, и в этом саморазрушительном акте доверия была странная, извращенная гармония. Он не поглощал её жадно, а скорее... пил маленькими глотками. — Довольно... — выдохнула она, не в силах произнести больше. Её веки тяжелели. Он напрягся и резко, почти грубо, отстранился, разомкнув объятия. Она едва не рухнула, но он подхватил её и мягко прислонил к стене, сам отшатнувшись на несколько шагов. Его крылья исчезли так же внезапно, как и появились. В глазах не осталось и следа лилового — только испуг и жгучее раскаяние. Она, тяжело дыша, смотрела на него. Слабость была всепоглощающей, но сквозь нее пробивалось странное, ясное чувство. — Видишь? Ты... остановился. — Я... я чуть не... — Но не сделал этого, — она медленно покачала головой, и слабая улыбка тронула уголки её бледных губ. — Потому что ты сильнее своего голода. Сильнее своей сущности. Он молчал, и в тишине подъезда слышалось только их прерывистое дыхание. Стена, что годами стояла между ними, была не просто разрушена, а переплавлена в нечто новое — хрупкое, опасное, но настоящее доверие.

***

Вот только он всё же соврал. Он любил её, это была правда. Но это была любовь коллекционера к редкому артефакту, учёного — к уникальному эксперименту. Он любил её за стойкость, за доверие, за доброту, за тот чистый, незамутнённый свет, что она изливала на него. Но он не чувствовал того, что ощущала она. Это она млела в его объятиях, когда он, набравшись нечеловеческого самообладания, решался на редкие, дозированные прикосновения. Это она дрожала, когда его пальцы случайно касались её запястья. Это по её венам разливался тот самый опьяняющий нектар, который был для него и пищей, и доказательством его власти. А ему было нестерпимо интересно. Что она чувствует? Какой именно вкус имеет её благоговение, какой оттенок у её слабости? Это был голод не только физический, но и интеллектуальный. И однажды, когда они сидели на диване, и её щека покоилась на его плече, он не выдержал и спросил, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно: — Что ты чувствуешь, когда я обнимаю тебя? Она замерла на секунду, потом тихо, уткнувшись лицом в его рубашку, начала говорить. О тепле, что разливается по всему телу. О тысяче иголок, сменяющихся сладкой, ленивой тяжестью. О чувстве полной безопасности, будто он — целая вселенная, в которой можно раствориться. Он слушал, заворожённый, и в его сознании зажигалась новая незнакомая искра — зависть. "А если бы он был обычным?" — призадумался он. "Могла бы она также его воспринимать? Мог бы он, простой смертный, вызывать в ней эти же сладкие, саморазрушительные ощущения?" Он ловил её чувства, как бабочек, чтобы рассмотреть поближе, но не мог пережить их сам. — А ты? — наивно выдохнула Юна, поднимая на него сияющие глаза. — Что чувствуешь ты? —То же самое, — прошептал он, гладя её волосы. Не мог же он в конце концов сказать, что она невероятно вкусная. Что её экстаз на его языке был подобен редкому вину, а её доверие — самым изысканным десертом. Она удовлетворённо хмыкнула и улыбнулась, снова пряча лицо в его шее. Вот только её широкая и счастливая улыбка в этот момент, медленно, по капле, исчезала, сменяясь тихой, всепонимающей печалью. Потому что Юна давно догадалась, что его объятия — это улица с односторонним движением. Что её блаженство для него — всего лишь меню. Но любовь была настолько сильной, что она была готова притворяться. Притворяться, что верит его лжи. Лишь бы иногда, вот так, по-настоящему чувствовать его близость, даже зная, что для него это всего лишь очередной эксперимент по дегустации её души.

***

Как-то раз они вместе смотрели фильм. Воздух был густым и неловким после их последнего разговора, и этот сеанс стал попыткой вернуть какую-то видимость нормальности. Но нормальности для них не существовало. Бомгю почувствовал, как напряглись её плечи, когда на экране развернулась романтичная сцена с поцелуем, да еще и крупным планом. Она неловко застыла, краснея, мельком взглянув в его сторону, будто проверяя его реакцию. Он неотрывно следил за экраном, слегка приоткрыв губы, словно сам пытался представить себя в роли героя, и прочувствовать тот самый вкус — не энергии, а простой человеческой близости. А потом закусил губу, словно пытаясь себя отрезвить, напомнить себе, что для него такой поцелуй был бы не актом любви, а актом потребления. В тишине, разорванной лишь звуками из фильма, его голос прозвучал как раскат грома: — Наверное, это очень.. вку... — он споткнулся на роковом слоге, но быстро поправил себя, — ...то есть, волнующе... Этого было достаточно. Слово-призрак, едва не сорвавшееся с его языка, повисло в воздухе, отравляя его. "Вкусно". — Мне пора, — Юна мгновенно сорвалась с дивана, словно её ударило током. Не глядя на него, она бросилась к двери, наспех накидывая куртку, запихивая вещи в сумку. Движения были резкими, паническими. Он не стал её останавливать. Просто стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди так плотно, что кости белели. Это был защитный жест, попытка сдержать ту часть себя, что снова, всего одним словом, всё испортила. — Увидимся, — бросила она в пространство, уже выскальзывая за дверь, не обернувшись. Это прозвучало не как обещание, а как формальность. Как прощание. Дверь захлопнулась. Бомгю медленно выдохнул, опуская голову. Теперь он не сомневался. Она знала с того самого вечера, а может, и раньше. И её уход сейчас был не испугом, а горьким разочарованием в том, что он даже не может нормально солгать. Что его сущность постоянно прорывается наружу, превращая самые простые моменты в напоминание о том, кто он есть на самом деле. Он остался стоять в тишине, слыша лишь эхо своего провала и сладковатый привкус её смущения, всё ещё витавший в воздухе.

***

А потом он заметил, как она его избегает. Её взгляд стал скользящим, встречи — короче, предлоги — убедительнее. Она не боялась его. Просто... устала от односторонности, от вечной игры в угадывание, от осознания, что её возлюбленный воспринимает её душу как деликатес. И он решил покончить с этим. Не с жизнью — с неравенством. Очередным вечером, когда одиночество стало невыносимым, острое лезвие древнего кинжала медленно и точно прочертило линию на его предплечье. Не глубоко, не смертельно, но достаточно, чтобы увидеть не алую человеческую кровь, а струящийся, темный, почти черный сгусток энергии. — Ты глупец! — прорвался яростный шёпот из глубины его сознания, голос его древней, голодной сущности. — Глупец, — горько усмехнулся он вслух, глядя на истекающую тёмным сиянием рану. — Но я устал только брать... Он позволил ей истекать, чувствуя, как вместе с этой энергией из него уходит часть его природы — та самая, что заставляла его питаться чужими чувствами. Это был ритуал отказа. Ритуал освобождения.

***

Она прибежала в больницу со всех ног, с лицом, мокрым от слёз и дождя. Ворвавшись в палату, она увидела его — бледного, но удивительно спокойного. — Бомгю! От звука её голоса, полного неподдельного ужаса и заботы, в его холодной груди разлилось долгожданное и такое незнакомое, обжигающе-тёплое чувство. Не голод. Не желание потреблять. А простая, человеческая благодарность. Счастье, что она здесь. Он улыбнулся. Не той актёрской, отстранённой улыбкой, а настоящей, доходящей до глаз, в которых не было и намёка на лиловый отсвет. Юна, задыхаясь, подбежала к кровати и осторожно, кончиками пальцев, дотронулась до его руки, перемотанной бинтами. — Как это случилось? Ты же... — и замолчала на полуслове, недоуменно вглядываясь в его тёмные, но теперь непривычно тёплые и глубокие глаза. Что-то было не так. От прикосновения к его коже не появилось привычной слабости, головокружения, той опьяняющей сладости, что вытягивала силы. Только тихое, ровное тепло от обычного человека. Как от того, кто может просто... отдавать. — Ты что, сделал это… намеренно? — прошептала она, не веря своему внезапному прозрению. Он посмотрел на её растерянное лицо, на её пальцы, прижатые к его бинтам, и его улыбка стала ещё мягче. — Я просто... устал быть монстром, — тихо сказал он, и в его словах не было лжи. Только усталость и облегчение. — И подумал, что, может быть, если я отдам достаточно своей силы... то смогу, наконец, просто обнять тебя, не причиняя боли. Может, я смогу научиться быть… просто Бомгю. По её щекам текли слёзы. Страшная тайна, что разделяла их, была принесена в жертву. И на её месте рождалась хрупкая, но настоящая возможность обычной любви.

***

Бомгю с его открытой способностью чувствовать, словно заново родился. И его охватила одна навязчивая идея — найти возможность её поцеловать. По-настоящему. Без страха, без последствий, как это делают обычные влюбленные. Он искал подходящий момент, ждал идеальной обстановки — заката, романтичной музыки, чего-то возвышенного. И каждый раз, когда момент, казалось, наступал, его охватывал старый, знакомый страх. Рука непроизвольно сжималась, он отступал на шаг, переводя разговор на что-то безопасное. Он боялся не своего голода теперь — он боялся спугнуть хрупкое чудо, что зародилось между ними. Однажды они сидели на кухне, и Юна ела клубничное мороженое, беззаботно болтая о чём-то. Он смотрел, завороженный, как её губы, розовые и холодные, облизывали ложку. В его глазах читалось такое жгучее, невысказанное желание, что она замолчала на полуслове. Он уже готов был отвести глаза, смущённый, по старой привычке, но она опередила его. Не говоря ни слова, с решительным, почти озорным блеском в глазах, придвинулась к нему и прежде чем он успел опомниться, холодные от мороженого и невероятно мягкие губы коснулись его уголка рта, оставляя на коже сладкий, клубничный след. Он медленно, почти механически, провёл языком по тому месту, которого она коснулась. — Это… — его голос был хриплым шёпотом, полным открытия, — это восхитительно вкусно… А после нежно, но уверенно обхватил её лицо руками и притянул к себе, целуя уже по-настоящему, ощущая тепло, их дыхание, и синхронное сердцебиение. От нехватки воздуха у Юны закружилась голова и подкосились ноги, и она вынуждена была ухватиться за его рубашку. Он оторвался от её губ, пытаясь отдышаться, и тихо рассмеялся: — Ты гораздо смелее меня. И я наконец-то понял, что ты чувствуешь. — А что же ты чувствуешь? — А я не распробовал, мне нужно еще... И, не дав ей опомниться, снова поймал её губы своими. На этот раз поцелуй был совсем другим — нежным, исследовательским, словно он заново открывал для себя каждый миг. Он уже не торопился, словно боялся упустить хоть один оттенок: сладость клубники, смешанную с её собственным вкусом, прохладу, уступающую место теплу, мягкость её губ и едва уловимое дрожание. Он впитывал не энергию, а сами ощущения, и они были пьяняще прекрасны. Его пальцы мягко вплелись в её волосы, притягивая ближе, а её рука, всё ещё сжимавшая его рубашку, разжалась и легла ему на шею. Он отстранился всего на сантиметр, его дыхание по-прежнему было сбитым, а глаза сияли чистым, ничем не омрачённым восторгом. — Теперь понял, — прошептал он, касаясь её лба своим. — Я чувствую... головокружение и сладость. Но не ту, что забирает силы, а ту, что... дарит их. И твой безумный стук сердца... Это... это даже лучше, чем я мог представить. И еще... — он мягко коснулся её щеки, — я больше не боюсь... ни себя... ни того, что могу потерять тебя в следующую секунду. Он откинулся назад, чтобы видеть её глаза, сияющие счастьем и лёгким испугом. — Знаешь, — выдохнула она, — похоже, даже став почти человеком… ты так же сводишь меня с ума.

***

А потом он простудился. Для обычного человека — досадная мелочь. Для него — непривычная катастрофа, свалившая его температурой, насморком и ломотой в костях. Лежа в постели, он слушал, как его собственное дыхание хрипит, и чувствовал себя не просто больным, а жалким. «Она привыкла к другому, — шептал ему ядовитый внутренний голос. — Она привыкла, что от одного твоего прикосновения у неё подкашиваются ноги. А теперь? Тебя свалил обычный вирус. Ты стал обычным, бесполезным, слабым. А слабый — не нужен». Когда она приехала с пакетом лекарств и горячим бульоном, он не открыл дверь. Отправил ей холодное сообщение: «Всё в порядке. Не приходи. Я справлюсь». Она не ушла, прислоняясь к его двери, и послала ответное сообщение: "Я уже пришла. Но ладно, просто постою здесь..." Он слушал её ровное дыхание за дверью, и сердце его разрывалось. Но он молчал, кутаясь в одеяло, ненавидя свою человеческую хрупкость. Через пару минут она заговорила, тихо, словно себе под нос: — Знаешь, раньше ты был самым сильным существом. Мог забрать мою душу. А сейчас... так странно, даже не можешь открыть дверь. И знаешь что? Мне сейчас тебя жалко гораздо меньше, чем тогда. Потому что сейчас твоя слабость — настоящая и я могу её беречь. Он зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы, смешиваясь с потом, а потом с замиранием сердца услышал, как прозвучал звук вставляемого в замо́к ключа (она же всегда оставляла у него запасной). Дверь открылась. — Ты думаешь, ты стал мне не нужен? — её голос прозвучал чётче. Он растерянно отвернулся к стене: — Уходи. Ты можешь заразиться. И... я не хочу, чтобы ты видела меня таким. В её глазах мелькнуло нечто большее, чем просто обида — понимание. — Каким? — тихо спросила она, —Человечным? — Слабым! — выдохнул он, сжимая кулаки. — Беспомощным! Я не могу... я не могу даже встать, чтобы обнять тебя. Какой во мне толк? Она села на край кровати, не боясь его лихорадочного жара. Её пальцы мягко отодвинули влажные волосы с его лба. — Бомгю, — её голос был твёрдым, как сталь. — Ты всё понял наоборот. Раньше ты был моей тайной, моей сказкой с горьким привкусом. А теперь... теперь ты мой глупый, упрямый парень, который не умеет болеть. И я никуда не уйду. Он был слабым, уязвимым, но в её глазах не нашел ни разочарования, ни брезгливости. — Но я... я не... — он попытался найти слова. — Если человек простужается, это нормально. Его лечат. Его любят. Особенно когда он ведёт себя как дурак. — Эй, последнее звучит обидно, — возмутился он, улыбаясь сквозь озноб, но протест тут же утонул в новом приступе кашля. — А по-моему справедливо, — парировала она, подавая ему стакан воды. — Ты всегда носил свою силу как доспехи. А теперь, когда её нет, ты не знаешь, что делать, но я-то знаю. — И... что? — хрипло выдохнул он, отпивая. — Принять это и позволить мне наконец позаботится о тебе. В его лихорадочном взгляде читалась целая буря — стыд, растерянность, и та самая, новая для него, уязвимость. — Ты же всегда был драматичным. Раньше драма космического масштаба, «я поглощу твою душу». А теперь — драма бытовая, «я простудился, я никчёмен». По-моему, ты просто сменил декорации. — Мне страшно, — признался он так тихо, что это было почти неслышно. — Страшно, что эта... обыденность... окажется скучной. Что ты поймёшь, какой я на самом деле пустой и простой... без всей этой магии. Юна покачала головой, и в её улыбке была бездна нежности. — Глупый. Вся эта «магия» была стеной. А сейчас... мне гораздо больше нравишься новый ты. Потому что его можно накормить супом, и он не боится признаться, что ему страшно. — Спасибо, — прошептал он. Она снова поднесла ложку к его губам. На этот раз он покорно открыл рот. Бульон и вправду был безвкусным, но её рука, поддерживавшая его затылок, делала его нектаром. — Раньше... — начал он, глотая, — чтобы почувствовать такое тепло, мне нужно было поглотить целую вселенную эмоций. А сейчас... достаточно одной тебя. Просто сидящей рядом. — Экономичнее вышло, — пошутила она, но глаза её блестели от слёз, которых он не видел. — Потому что это и есть любовь. Не только поцелуи при луне, но и салфетки. И он, бывший повелитель чужой энергии, сдался. Позволил ей накормить его безвкусным бульоном, дать ему таблетку и укрыть одеялом. И в этой простой, человеческой слабости он нашёл то, чего у него не было никогда — ощущение, что его любят не за силу, а просто так. Магию быть любимым не вопреки, а именно за свою уязвимость. Даже с температурой тридцать семь и семь.