Гниющие маски

      Как прогнозировали метеорологи, к вечеру вьюга стала набирать силу. Она глухо завывала вверху у самых макушек сосен, не опускаясь ниже. В чаще было тихо. Только лёгкий ветерок качал еловые лапы, посвистывал меж голых стволов да кружил свеже выпавший рассыпчатый снег, скрывая под ним цепочку глубоких маленьких следов.       Громко пыхтя от быстрого бега, девочка сбавила шаг, высоко поднимая ноги и с трудом вырывая сапожки из глубоких сугробов, подняла голову вверх. Тонкие потрескавшиеся губки, в уголках которых остались крошки шоколадного печенья, в улыбке оголили ровные мелкие зубы. Она прислушалась. Лес был тих. Будто и не было в нём никого. Но она то знала, что это не так. Это просто игра продолжается, а они наверняка спрятались дальше за деревьями и только ждут, чтобы она пошла дальше. Но девочка будет хитрее. Она сложила ручки у лица рупором, вдохнула и громко крикнула:       — Совушка!       Эхо разнесло возглас. Настороженно поглядывая на небо, девочка присела на корточки, зачерпнула руками большую горсть снега и, в несколько движений вылепив из неё ровный снежок, стала игриво его подбрасывать. Но Совушка не спешила появляться. Горло засаднило от морозного воздуха. Улыбка исчезла, девочка поспешила сомкнуть рот и прочистить забившийся от конденсата нос.       Увидела таки, — подумала она, спрятала снаряд за спину и, медленно ступая по хрусткому снегу, стала красться вперёд.       Вот это настоящий праздник. Настоящее веселье. Настоящий Новый год! Ни то что праздничные приготовления в тесном посёлке. Как взрослые их вообще умудряются называть праздничными? Разве праздник, это когда целыми днями сидишь в четырёх стенах, приводя дом в порядок, перебирая и выбрасывая старые вещи. Захлёбываешься слюной, видя сладости, которые не можешь съесть, ведь "они для новогоднего стола". А они все такие манящие и разнообразные, и их так много, что валятся из вазочки. (Благо у её семьи были деньги на такое удовольствие. А у многих то и того нет, она знала). А ночью, когда заканчивается ругань, сидишь у окна и наблюдаешь за резвящимися в снегу дворнягами, мечтая тоже оказаться там и как они дышать морозным воздухом и ни о чём не думать. Ни о грубых и скучных детях, ни о самом наискучнейшем и наиглупейшем месте на земле — школе. Ещё и там под контролем взрослых ставить глупые сценки и украшать серые комнатушки бумажными снежинками. Да разве это снежинки? Одна сплошная безжизненная декорация! Нет. Ни в какое сравнение такие скучные праздники со взрослыми не идут с этим диким и настоящем весельем, которого так не хватало девочке.       Она резко выпрыгнула из-за толстого дерева, готовая поразить скрывавшегося за ним, но застыла с занесённой рукой. За деревом никого не оказалось. Совсем разозлившись и выбившись из сил, девочка яростно метнула снежок в сугроб и сама плюхнулась под дерево.       — Так я не буду играть! — выкрикнула она и натянула на лицо мохнатый капюшон.       Девочка надеялась так спровоцировать зверят выйти пожалеть её, и тогда она то покажет им, как это, вот так вот её оставлять. Стала ждать, а пока полезла рукой в карман, выудила вдруг задеревеневшими от холода пальцами последнюю конфету, выронив все скопившиеся фантики, и, с трудом развернув, не глядя сунула в рот. Вафля в шоколаде захрустела на зубах. Это была её последняя еда. Больше унести из дома она не смогла, рассчитывая, что этих запасов ей хватит. Но не успела сладость провалиться в желудок, как тот снова отозвался глухим урчанием.       Да, одной конфетой не наешься. Тут нужен килограмм и не один. — Подумав об этом, девочка тяжело сглотнула завязавшуюся слюну. Время в лесу пролетело незаметно. Кажется, вечерело. И вот в желудке снова пусто. Только сейчас к девочке пришло осознание, что она замерзает.       Тонкие пальчики, соприкасаясь, не чувствовали друг друга и стали совсем белые под перчатками. Вероятно, девочка и не заметила, как отморозила их, когда искала выпавшие в сугроб очки. Так же как и броский красный рюкзачок, скинутый ещё на входе в лес. Школьница обняла себя за плечи, съёжилась, теперь раздражённо озираясь по сторонам, подняла глаза вверх, где высоко-высоко, закрывая небо, схлестывались размытые тёмные пятна, похожие на ветви сосен. Зрение вмиг ухудшилось. Магическое озарение больше не питало её. Теперь она маленькая, замёрзшая и голодная была совершенно одна глубоко в тайге.       Может позвать ещё раз? Куда пропали её новые друзья?       С этого момента в её голове не возникло больше ни одной смысли. Прямо из чащи, чернеющей лесной мглы доносилось едва слышимое, почти ненастоящее, сказочное пение флейты. Девочка сразу поняла — это они. Кто ещё может играть на флейте в лесу, если не сказочные свободные зверята? Она поднялась на ноги, отряхнула от снега свою дублёнку и словно завороженная, боясь упустить мелодию, медленно ступая, пошла вперёд. Мех на курточке дёрнулся, когда она обернулась. В последний раз. Миндалевидные глазки сверкнули неестественным счастливым блеском. Она развернулась и медленно направилась в сторону чарующей мелодии.

***

      Полина, переодетая в своё домашнее цветастое платье стояла, облокотившись на холодный подоконник локтями, пренебрежительно глядела на то, как по рыхлому снегу вдали у леса беспокойно носятся бездомные дворняги. Что-то вынюхивают, роют и громко скуля смотрят в лес.       Перестрелять бы их всех, вредителей. — Думала она, вспоминая, что в чулане когда-то давно видела старое ружьё.       Хотя на самом деле так не думала. Или специально подавляла садистскую радость лишь потому, что это не понравилось бы Антону. Она же не может быть такой жестокой по-настоящему. Нет. Это всё просто усталость и раздражение от неожиданного свидания с Ромкой… Как вообще Антон так мог поступить с ней? Он будто специально подыгрывает этому хулигану и не замечает, как Полина показывает, что ей нужно именно его внимание!       Пятифанов ушёл совсем недавно, только когда на улице стало совсем темно. Морозова пожертвовала своим свободным вечером, тоску которого обычно рассеивала, музицируя на скрипке перед дедушкой или читая немногочисленные журналы за кружкой чая. Изо дня в день. Лишь бы быть чем-то занятой и лишний раз не давать простору мыслям.       Девочка вспомнила, как играла вчера. Как была вдохновлена после телефонного разговора с Антоном, как пальцы почти виртуозно зажимали аккорды, как смычок скользил по струнам скрипки, и как он в бешеной кульминации сорвался на нежную ручку и прорезал тонкую кожу запястья.       Полина вздрогнула и распахнула глаза. Руку засаднило от болезненных воспоминаний так, что девочка сразу же накрыла уже зажившие раны ладонью. Перед глазами встала картина, как она, перепуганная, обрабатывала рану йодом, что всегда был рядом на полочке, а потом холодной вонючей тряпкой из-под раковины вытирала пол от собственной крови. В моменте она подумала, что вместо свидания с Пятифановым, предпочла бы ещё раз порезать руку.       Грубые ухаживания мальчика раздражали её. Слишком приземлённых взглядов он был. В нём если и была мудрость, то тупая и бытовая, присущая всем прожжённым бандитам. Тогда как Полина мыслила возвышенно и стремилась к высокой цели, как ей казалось. Но нестерпимо мерзких ощущений Ромка, на удивление, не вызвал в этот раз. Сегодня перед ней он стал почти таким же, каким был до возвращения отца из тюрьмы. Даже прополоскал рот зубной пастой прямо у неё дома, когда отлучился отлить, чтобы Полина не дышала его сигаретной вонью. На что бы он там ни рассчитывал. Фу. Девочка скривилась, представляя, что целует хулигана в едко пахнущие жжёным губы. Он, как дикий звереныш, дорвавшийся до лакомого кусочка. На людях весь из себя борзый и хищный, а с ней мешкал и осекался на каждом слове, глупо улыбался, но, кажется, был искренне рад даже её молчанию, лишь бы девочка смотрела на него как можно дольше. А Морозова в это время всё представляла Антона, вспоминала его слова: «он точно сможет защитить тебя». А ведь правда. Что если использовать Ромкину преданную влюбленность в своих целях? Раз уж он не понимает по-хорошему, почему она не может пользоваться своим положением? У него ведь конкретно снесло голову от неё. Он готов на всё.       Глубокой ночью в доме было тихо. Метель за окном прекратилась, и крупные снежинки густым занавесом спускались на слои залежавшегося снега. Полина лежала без сна, укутавшись в пуховое одеяло и тщательно подвернув его под ноги, чтобы те были в безопасности. Этот жест прошёл с ней через всё детство. Может, он и не защищал её от реальных ужасов ночи, но морально девочке становилось гораздо легче. В комнате с плотно затворенными окнами и дверью стояла одновременно успокаивающая и напряженная тишина, от которой в ушах нарастал навязчивый писк, превращаемый воображением то в шуршание, то в бормотание. Она прислушалась. Звуки больше не были частью слуховой галлюцинации и исходили откуда-то снаружи.       Вероятно, Джоанна скребётся. — Успокаивала себя Морозова, когда шуршание приобретало более действительный характер.       Но это была не кошка. Джоанны будто и не было в этом доме. Она схоронилась в самом отдалённом углу, припоминая хозяйке тот толчок ногой, когда кошка замялась в проходе, и не вылезала, чувствуя неладное. Именно тогда, всё началось снова.       За пределами сомнительного островка безопасности — комнаты девочки, что-то с нарастающим грохотом неспешно прокатилось по скрипучим половицам коридора. Коляска. Она, не останавливаясь, проехала мимо её закрытой двери и удалилась в другую часть дома.       Почему не позвал помочь? — мелькнуло в голове, — Время очень позднее. Куда он?       С этого момента всё живое в этом доме затихло, проснулось мёртвое. Издалека раздался монотонный, низкий перебор гортанных звуков. Жуткий гул, точно что-то древнее. Складывалось чёткое ощущение, что такие звуки не может издавать человек. Полина медленно на негнущихся ногах поднялась с кровати, испугавшись скрипа половиц, на которые по-обыкновению наступила, замерла, но поняв, что этого не слышали, прокралась к двери. Приоткрыв её, девочка высунула голову, прислушалась, убрав чёрные волосы за ушко, а потом и сама выскользнула в коридор. Гул нарастал, становился гуще, сильнее давил на уши и, кажется, исходил из-под земли. Но нет. В конце коридора чернела открытая дверь чулана.       Полину охватила мелкая лихорадочная дрожь. В её памяти вновь стали всплывать отрывки кошмара, который она так старательно выбрасывала из головы каждое утро, когда просыпалась в холодном поту. Как же странно было видеть с утра его, такого родного, совсем не сумасшедшего, помогать ему одеваться и готовить завтрак, в то время как подсознание кричало, молило уходить и ноги рвались из дома.       Дедушка, бывало, вёл себя странно. У него случались приступы. Иногда он нёс несвязный бред. Девочка долго пыталась найти объяснение: он старый, чудной. Старики, бывает, пугают своей странностью. Но сегодняшняя ночь стёрла все эти жалкие оправдания. Ночи стали единым отрезком времени, не делившимся на дни. И они были сущим кошмаром, таким, что наступление темноты рефлекторно вызывало панику.       Дверь в чулан у входной двери была приоткрыта. Оттуда на пол вывалился старый ненужный хлам, охотничьи трофеи, невесть кому принадлежащие, но самым страшным среди всего этого была коляска, откатившаяся к противоположной стене совершенно пустой. Полина, движимая чувством жалости и ответственности за своего деда, уже не прячась, вышла из своего укрытия и бросилась к чулану. В его тёмной пасти мало что было видно без света. Но и того хватило, чтобы вмиг подступивший ужас скрутил кишки своей мертвой хваткой. Дед лежал посередине небольшого помещения и, поддерживая себя руками, словно изувеченный морж, волочил своё тяжёлое, неповоротливое тело по полу, с трудом доползая до большой старой тумбы у стены. Хаотично разбросанные вокруг отрубленные головы копытных животных с серыми неживыми глазами и фрагменты их шкур образовали круг. Охотничьи трофеи, которые он собирал всю жизнь. Они смотрели на него, на неё, на всех сразу. Казалось, что именно из их бездонных глазниц исходил тот самый гул. Дед завывал, утробно кряхтел, смакуя слова, едва ли похожие на человеческую речь. Скорее на молитву, древнюю и страшную. Духи тайги слышали его мольбу, но не прощали. Слишком большой грех лежал на душе старого больного деда Морозова. А он всё продолжал вымаливать прощение. Который день. Который год. Но духи были непреклонны. Харитон обязан возместить им то, что украл когда-то — силу, души тайги — зверей. Как? Страшная догадка пришла молниеносно: в виде живых подношений.       Полина едва живая от невыносимого ужаса, почти не в состоянии дышать, опустила глаза на своего родственника, которого так давно знала, но всё никак не могла поверить, что это он сейчас лежал перед ней. В его потно сжатой в кулак руке было что-то смято. Девочка присмотрелась и, увидев свой почерк, обомлела. Это была её анкета. Та самая, которую она думала, что потеряла в школе несколько дней назад. Девочка очнулась и рванула вперёд, не помня себя, с одной только мыслью:       Поскорее бы всё это закончилось! Нужно поднять его! Остановить этот ужас!       Но её босые ноги подкосились или она споткнулась обо что-то, она не поняла, но через секунду оказавшись на скользком от чего-то липкого и чёрного полу, взвизгнула и остановила попытки встать. Дед в приступе конвульсии повернул к ней своё отекшее лицо. Впалые глаза закатились так, что не было видно радужки, только серые белки с лопнувшими капиллярами. Он вдруг потянул к ней руки… Чтобы схватить? Принести в жертву? Полина испуганно завизжала и, осознав, что происходит, закрыла рот ладошкой, чтобы не закричать снова, отползла к стене. Память прокручивала воспоминания перед глазами, как это случалось в прошлые разы. Как это происходило на кухне, на улице. Как девочка безуспешно пыталась помочь любимому дедушке, но, увы, уже никак не могла. И каждый раз будто в первый. Каждую ночь из её опухших прекрасных глаз катились слёзы аж до самого рассвета, а утром новый день и свет солнца стирал всё, оставляя только тяжесть в груди да синяки на теле. Но ночь ещё была темна, до утра слишком далеко. Девочка видела всё и слышала всё. И это медленно сводило её с ума. От осознания, в каком аду она живёт, её разрывало на части. Она билась в истерике, захлебывалась в слезах на холодном полу, рыдая и стуча кулаками по деревянным доскам, рядом с обезумевшим дедом.       Кряхтение приблизилось. Морозова не сдвинулась с места. Некуда. Она почувствовала на своей руке чужое прикосновение и не отпрянула. Слишком устала, слишком. Сил хватило на то, чтобы открыть глаза и посмотреть перед собой. Сердце пропустило удар, когда старческие пальцы вцепились в её руку.       — Где твой амулет, Поли? Где амулет? — прохрипел пахнущий гнилью и старостью Харитон. Но в его страшно сиплом от бесконечных молитв голосе не было угрозы. Лишь тревога, оттого что медвежий коготь больше не защищал любимую внучку.       Полина завизжала с новой силой. В новом приступе, её визг слился с плачем, с гулом духов тайги, с завыванием ветра за окном. И где-то там в одиноком доме в лесу под чужой мальчишеской рубашкой лежал амулет. Он сейчас далеко от её дома.

***

      В преддверии Нового года посёлок утопал в весёлых возгласах ребятишек, играющих в снежки и катающихся на санках. Но как только начинало смеркаться, все они очень быстро растворялись в морозной, пахучей порохом дымке. Будто инстинкты подсказывали прятаться от темноты, хотя в посёлке уже давно провели электричество. Ближе к восьми слабо освещенные улицы становились мёртвенно пустынны.       Вдруг что-то хоронившееся в неподвижной тени вдали от освещённой редкими фонарями дороги, часть мрака, внезапно ожила, закопошилась у одного из приземистых занесённых снегом по самые окна домов и неспешно вышла к ближайшему кругу электрического света. Дубленка, убранная мехом, вспыхнула ярким рыжим цветом. За высокой фигурой девочки вынырнула фигурка поменьше — маленькая Карина. Укутанная в объёмную курточку, она, как медвежонок, переваливалась с ноги на ногу. Смело ухватив провожатую за чёрную кожаную перчатку, девчонка подняла на неё голову и, улыбаясь, щурилась, пытаясь рассмотреть её чудную маску, но свет фонаря бил в глаза. Карина, обделённая всякой роскошью, включая родительскую ласку, видела в загадочной лисичке ту, кто поймёт её. Она завороженно смотрела, как девочка-лисичка присела перед ней на корточки, и весело засмеялась, когда та дёрнула её за растрепанную косичку, после чего ловко подхватила на руки, ткнув картонным носом в щеку, и унесла в лес.       Но вот незадача, не все дети были так безрассудно глупы. Особенно в то сложное время. Лисичке с высоты своих четырнадцати лет было не понять перешагивающих в переходный возраст ребятишек, всерьёз меняющих вечное веселье на взрослые заботы. Она остановилась и обернулась, когда поняла что её новый друг дальше не пойдёт. Перед ней стоял Костя Тихонов. Мальчишка в поношенном пальто с деревянными пуговицами ниже её на пол головы, бойко выпрямившись, недоверчиво и презрительно смотрел прямо в прорези лисьей маски. Совсем недавно он так хотел верить в чудо, что невольно поддался чарам плутовки. Сломленный и духовно и физически, с разбитой несколько дней назад опухшей губой, он вдруг воспротивился, упёрся перед самым жерлом мясорубки. Костя, ещё раз окинув девочку взглядом, вдруг почувствовал неладное и втянул носом морозный воздух. В ту же секунду его словно пригвоздили к земле и облили ледяной водой. От маски лисички, иногда оказывающейся так соблазнительно близко, больше не пахло клеем и бумагой. Чем глубже они заходили в лес, тем заметнее из под шубки подружки сочился запах гнили. Той самой, что исходит от трупов из-под снега по весне. Вместо живой фигуры девочки ему вдруг почудилась декорация, пустая одежда, надетая на сук. Представилось, что под её ехидной маской ничего нет. Что она не живая. Тихонову вмиг стало дурно, появилась одышка. От подступившего страха кровь застучала в висках, и при каждом выдохе из приоткрытого рта валил пар, как от паровоза. Точно. Пар. Сколько бы лисичка ни бежала, сколько бы ни играла с ним, у неё изо рта никогда не вырывался пар. Она не дышала. А теперь молча смотрела прорезями маски прямо на мальчишку, будто уже прочла все его мысли. Костя ясно увидел, что карнавальная маска не просто скрывала лицо — она срослась с тем, что было под ней, с чем-то гниющим, что уже сложно было бы назвать лицом. Он не услышал лисичку, когда та заговорила. Ему хватило того, что она потянула к нему свои руки, чтобы отреагировать мгновенно. Он схватил лисичку за руку, оттолкнул и отпрянул сам, стянув с неё перчатку. Рука девочки оказалась абсолютно чёрной, как сама перчатка. Плоть неживая, отмороженная с застывшим в венах чёрным гноем.       В этот миг воздух разрезал тревожный плач флейты. Ноты путались, сбиваясь с ритма. За её гипнотическим звучанием из-за деревьев потянулись они: высокие, лохматые, в надорванных смердящих шкурах и масках, скрывающих омерзительные черты. Звери. Духи тайги, пришедшие за своей данью. Издавая низкое, гортанное улюлюканье, они начали свой жуткий танец. Кружили, скакали, их тени сливались в единое чудовище, потом расходились. Когда Тихонов пришёл в себя, находясь на грани потери сознания от происходящего ужаса, то обнаружил себя на металлическом полу липким, потным и напуганным, а вокруг царил животный смрад, кислый привкус железа и какофония из плача и рычания. Но даже в таком состоянии он пересилил боль и попытался подняться, но вдруг упёрся ногой во что-то мягкое и холодное. Чьё-то маленькое тело лежало рядом, и не одно. Другое было уже совсем окоченелым, третье сложно было назвать телом, оно изорвано в клочья, и где-то между рёбер торчал кусочек школьного фартучка. Привстав на коленях, маленький Костя расставил руки перед пляшущими с поднятыми лапами зверьми, доблестно закрывая собой детей, что плакали позади. Все они были мертвы, только одна маленькая Карина оказалась жива. Одежда на девочке была перепачкана, сама она не переставая визжала от ужаса, пока в её легких не кончился воздух и она не начала задыхаться, глотая слёзы. По её лицу и косичкам струйками стекала кровь, и мальчик мог только молиться, чтобы она была не её. Стиснув зубы, он сжимал кулаки, готовый биться до конца, хотя шансов не было никаких. Лампочка взбесилась, бешено замигала. Карина упала навзничь и с пеной у рта забилась на полу в припадке, а Костя, зажмурившись, кричал, пока большая козлиная фигура наступала всё ближе.       Лисичка стояла рядом. Она первая увидела в Косте ту человечность, которой так не хватало многим взрослым, тот сильный духовный стержень, который надломился из-за сложных жизненных ситуаций, но который был. Костя стал бы идеальным зайчиком, но ничего не смогло пробудить в нём животные черты. Даже самый естественный страх. Нет, — поняла лисичка, — его не сломать. И вдруг почувствовала, как это ярко отзывается в ней и как в её животной голове начинают мелькать воспоминания, такие далёкие и смутно знакомые, будто душа человека всё ещё уживалась в безобразном теле, теперь принадлежащем духу. Вспомнилась вазочка, переполненная разными конфетами, окуляры…       Как же так произошло? Разве та девочка всё ещё в этом теле? Разве она не замерла на своих четырнадцати годах ещё десять лет назад? Неужели ещё недостаточно времени прошло, чтобы совсем потерять себя. Может, поэтому она продолжает хоть и в своих целях предлагать детям конфеты, которых было в избытке, и ненавидеть скучных взрослых. Вечный ребёнок. Вот он какой.       И вдруг всё исчезло. Флейта перестала играть. Над полуживым Костей возвышалась громадная фигура в куртке с чёрными меховыми вставками. Не зверь. Человек. Он взмахнул своим старым ружьём, словно рассёк невидимую пелену. В руках качнулся большой коготь животного на кожаном шнурке. И наваждение рассеялось. Пляска оборвалась. Фигуры зверей попятились, растворились между стволами сосен, словно их и не было. Тогда лица деда Морозова Костя рассмотреть не смог. Слишком был шокирован. Слышал только кровь, колотящуюся в ушах, и нарастающий лай и скулёж служебных собак, отказывающихся заходить в металлическую времянку. Участковые, поднятые по тревоге, уже бежали на звуки. В тот день Карина увидела не просто кровь. Она увидела самую суть зла — сладкую ложь, ведущую к гибели. Она навсегда врезалась в её душу, подорвав здоровье и оставив глубокую психологическую травму.       В ту ночь ритуал не свершился. И где-то в лесу, в глубокой темноте, Хозяин леса остался голоден.

***

      Утро в школе было гулким и тревожным. Полина, оправив идеально выглаженную и вкусно пахнущую порошком школьную форму, давно бы ушла в кабинет ожидать следующего урока, но специально задержалась после физкультуры. Они с Антоном ещё на первом уроке невербально, переглянувшись, договорились о встрече там, где их никто не увидит и не сможет подслушать. Явного согласия на разговор Полина не дала, лишь хмуро кивнула, когда Петров кинул на неё виноватый взгляд. Но теперь она решила, что позволит ему объясниться. А виной всему недопониманию тот нелепый спектакль на школьном дворе с ней в главной роли. И ещё эта маска…       Вскоре одноклассницы переоделись, забрали вещи и ушли, оставив Морозову одну. Она, притворяясь, что ищет что-то в пакете со сменкой, иногда поглядывая в щель прикрытой двери, ждала, надеясь подловить Антона здесь. Но подловили её. Она не была одна. Позади раздались знакомые торопливые шаги.       — Ей, ты, расчетливая эгоистка!       Полина вздрогнула и обернулась. Перед ней из неоткуда возникла Катька, натянутая, как струна, только прикоснись — сразу лопнет от напряжения. Стервозно резко распустив завязанный резинкой с пластиковыми клубничками пучок, она, быстро перебирая пальцами, принялась заплетать тугую косу и, скривив губы, начала плеваться ядом.       — Да-да-да, ты, Полиночка. Я знаю, кого ты ждёшь. Хочешь использовать внимание одного ради корыстного внимания второго! Ничего человечного в тебе нет и не было никогда! Вы с садистом Ромочкой стоите друг друга! — растягивая ласковые "Полиночка" и "Ромочка", выпалила она почти на одном дыхании. В её глазах со змеиным прищуром блеснул зелёный огонёк злорадства, когда девочка увидела, как изменилось лицо Морозовой. На секунду оно дрогнуло, слова сплетницы гулко отозвались в ней, но тут же, растерянно похлопав глазами, девочка свела тёмные тонкие брови к переносице и приняла оборонительную позицию.       — Кать… — попыталась парировать Полина, но голос дрогнул, сорвался. Она почти поверила, что сейчас скажет правду, в которую сама не верит. Снова откроется злобной гадюке. Поэтому вместо этого напала в ответ, — Тебе не надоело устраивать шоу? Никто тебя не слушает. Как бы ты ни старалась заполучить внимание, Антон не захочет общаться с психичкой.       — Психичка? — ошарашено выкрикнула Катя, её голос прозвенел в пустом коридоре. — Думаешь ты лучше? Антон просто ещё не понял, с кем общается. Знает он, что ты от скуки руки режешь?       Смирнова сделала рывок вперёд, схватила Полину за рукав рубашки, сорвала манжет и отдёрнула ткань вверх, оголив свежие, розовые полосы на бледной коже. Что-то внутри Полины ёкнуло. Весь накопленный ужас, злость, отчаяние выплеснулись наружу.       — Отстань, Катя! — она с силой вырвалась из цепкой хватки одноклассницы, отшвырнув её от себя, — На себя сначала посмотри, язва! С тобой не то что общаться, рядом находиться трудно! Прекрати портить жизнь всем вокруг! Исчезни! Пропади! И дай мне просто быть счастливой!       Она кричала это и с ужасом понимала, что ничего не чувствует. Её сердце не сжималось при мысли о трагедии Лилии Павловны. При мысли, что она никогда больше не увидит Смирнову живой. Ей лишь хотелось поставить Катьку на место, сломать. Увидеть её слёзы. И не важно, какие у неё там проблемы. Кто вообще сейчас не страдает? Морозову волновала только собственная душевная пустота.       Полина нашла себя совершенно одной у дверей раздевали. Кажется, она упустила, как Антон ускользнул, ведь в мужской раздевалке было тихо. Девочка похлопала по щекам, окончательно приходя в себя, быстро застегнула пуговицы на манжетах, пряча расчесанные рубцы под шуршащей тканью, схватила с лавки скрипичный футляр и вышла искать Петрова. Пробегая мимо доски с объявлениями, она бросила короткий взгляд на свежую фотографию. Смирнова Екатерина. Как скоро судьба разобралась с ней. Но была ли Полина рада искренне, она так и не поняла.       Вот девочка нагнала Антона, шедшего впереди по коридору, придержала за плечо, а когда тот обернулся, приветственно обняла двумя руками. Ромки в школе не было, как и главной сплетницы. Пятифанов скорее всего ещё валялся дома в приступе экстаза от вчерашней с ней встречи. А Полина была и рада. Он, с его удушающей любовью, был ей сейчас не нужен. Теперь она могла свободно общаться с Тошей, не боясь последствий. Но не успела она открыть рот, мальчик спохватился первым.       — Полина… привет! Я… я ещё вчера хотел поговорить с тобой. Хотел извиниться, — Полина вспомнила о предательстве Антона и свидании с Ромкой, и решила принимать извинения, хотя сама уже почти простила его, — Очень некрасиво я поступил тогда с тобой. Извини меня, пожалуйста.       И вот Полина уже не злилась, лишь делала вид, пока мальчик замаливал свою оплошность. А когда тот предложил прогуляться после уроков, без раздумий согласилась, подумав, что отложит серьезный разговор на счёт заячьей маски на потом. Договорившись о встрече после дополнительных по скрипке, ребята разошлись.       В пустом кабинете музыки царила уютная, застоявшаяся тишина. Преподаватель отошёл ненадолго, оставив девочку на пару минут музицировать самостоятельно. Смычок в её руках мягко скользил по струнам, рождая печальную медленную мелодию. Но покой был обманчив. В ворохе мыслей, переплетающихся во время занятий музыкой, на передний план резко выскочило одно неотступное, яркое, всё это время остававшееся на подкорке воспоминание и, как маятник, стало раскачиваться перед глазами. Первобытный страх стал накатывать волнами. Рука, держащая гриф скрипки задрожала. Инструмент чудом не упал, но глухо стукнулся о дощатый пол, когда девочка резко опустила руки. Разговор с Петровым и та самая маска. Маска, мех, опарыши, заяц… Неожиданно, не часто такое случается с ней в школе. Вспомнился кошмар прошлой ночи. Полина, едва держась на крупно задрожавших ногах, ушла с середины кабинета, поймала рукой рояль, опёрлась и упала за него, чтобы, если кто зайдёт, её не было видно. Зажмурив глаза и часто дыша, девочка лихорадочно стала шарить руками вокруг. Под пальцы попался смычок. Не глядя, она развернула его боком и с нажимом провела по внутренней стороне запястья. Чувствуя, как пульсирующая боль отдаёт от руки в голову, она наконец смогла успокоится и сосредоточиться на своём физическом состоянии, а не страхах в голове. Наступило долгожданное, горькое облегчение.       Выйдя из класса музыки, Полина неожиданно столкнулась нос к носу с тем, кого сейчас хотела видеть в последнюю очередь. К концу занятий в школе объявился Рома. В своём неизменном спортивном костюме он, облокотившись на стену плечом, поджидал девочку, зная, что скоро закончатся её занятия. При виде него в голове холодно и чётко щёлкнуло: «он пригодится». Морозова отступила назад, сохраняя расстояние между ними и выжидательно заглянула в глаза мальчику, что тут же стушевался и начал нести околесицу, предлагая толи сходить с ним на прогулку, толи посмотреть на его тренировку. Скрипачка, перехватив футляр здоровой рукой, второй заправив прядь черных волос за ухо, взяла инициативу в свои руки и сама назначила свидание. Такого счастья на лице Ромки она не видела никогда. Он даже почти залился краской, но вовремя поспешил отвернуться к окну. Конечно, он без раздумий согласился. Глядя в его преданные глаза, Морозова поставила его перед фактом: «хочу цветов». Пятифанов, окрылённый, закивал головой и, крикнув «я зайду за тобой», помчался в лес на поиски подснежников, которые он так долго собирал, плутая по лесу в прошлый раз.       Хоть бы он заблудился в этом лесу. — Подумала Полина и поспешила на встречу с Антоном.       Ребята надели куртки и под ручку ступили на занесённый снегом школьный двор, как вдруг из-за угла к ним выбежала знакомая дворовая собачонка. Жулька. Морозова прикрикнула на неё, топнула ногой, но собачка приближалась именно к ней. А подбежав совсем близко, прыгнула, прихватила зубами подол пальто и, игриво рыча, потащила к выходу со школы, к тому месту, где начинался лес. Антон вовремя спохватился и отогнал назойливую дворняжку кусочком колбасы из столовой, но Морозова уже успела порядком напугаться, увидев, что за школьным забором странно притихши сидели другие бродячие псы и неотрывно смотрели на попытки Жульки увести девочку. Словно ждали чего-то. По этой тропинке ребята не пошли, свернули, обойдя собак, и вошли на лесную тропинку. При свете дня дорога была совсем не страшной. И снег успокаивающе хрустел под ногами. Они шли, весело переговариваясь. Антон вёл её прочь от дома, от деда, от Ромки, от Кати. От тревог. Прочь от самой себя.       — Ты меня очень напугал тогда этой глупой маской зайца. — Тихо и вдруг серьёзно сказала она, и слова повисли в морозном воздухе.       — Да? Прости пожалуйста.       И тогда Полина решилась. Она сбросила свою маску. Решение поделиться тайной пришло само собой. Она рассказала ему о деде, о том, как он пугает её, беспрестанно прося прощения у каких-то невидимых духов. О том, что чучела в его кладовке, выпотрошенные, со стеклянными глазами ужасно похожи на эту маску, из-за чего девочка так отреагировала.       — Твоих родителей отмаливает?       — Что? — Полина сначала не поняла, переспросила. Что он несёт. Она непонимающе повернула голову в его сторону и отпустила его руку.       — Ну, тех, которых на кишках повесили.       Антон повернулся к ней. И сейчас в его глазах она увидела то же, что видела ночью в глазах деда. Древнюю, бездушную злость. Мальчик медленно поднял руку, Полина окоченела и не знала, что делать, позволила Петрову схватить себя за волосы. А очнулась только тогда, когда упала боком на снег, и Антон тяжело поволок её за собой. От ужаса и неожиданности Морозова не могла сопротивляться, только бездумно кричала, а из округлившихся безумных глаз катились слёзы. Вокруг из-за деревьев стали появляться они. Изломанные временем высокие фигуры зверят. И фигуры поменьше — собаки. Теперь они не прятались за своими гнилыми масками, кряхтя и рыча, они оценивали мясо, поднесённое им своими пустыми глазами, совсем как у оживших трофеев в дедовом чулане. Полина уже не кричала, лежала в снегу и смотрела, как тени смыкаются над ней. Хозяин принял жертву. Вязкая тишина пришла на смену недавнему урчанию насытившихся собак, поглотив последний звук девичьего крика.       Вместе с ними, но чуть поодаль стояла Алиса. В провалах её маски, там, где должны были находиться глаза, тлела та самая, последняя капля человеческой воли. Она была осколком и причиняла постоянную, ноющую боль. Её взгляд был прикован к мохнатой высокой фигуре Хозяина леса. Тот неотрывно смотрел на Мишутку, что едва перебирая лапами плясал, радуясь подношению. Шкура на его боку сползла, обнажая не плоть, а трухлявую, тёмную мясную массу, испещрённую червями, а из глазниц медленно сочилась бурая жидкость. От него пахло грибами и последней стадией разложения. Он буквально разваливался на части. Такой ужас скрывать под новогодней детской маской больше не получится. Все зверята это понимали, и тоже недобро поглядывали на Мишутку. Скоро. Очень скоро им нужно будет найти новое тело. Нового подчинённого. Лисичка опустила морду, чувствуя, как под шкурой сжимается что-то тёплое. То, что когда-то могло бы быть жалостью или любовью. Теперь это было одно чувство — желание есть. Охота началась. И лес, только что утоливший одну жажду, уже готовился утолить другую, куда более страшную.