Money talks

— Мне кажется, ты был с ними слишком груб, — нервно ковыряя грязь под отросшим полулунием еще недавно отполированных до блеска ногтей и кусая припухшую обветренную без бальзамов и масок губу, пробормотал в тишине камеры Юрген. Какой-то дурак, из этих, из умных, однажды сказал, что деньги не пахнут. Хрен то там — пахнут. Да еще и каждый раз по-разному. Тридцать лет назад, сразу после университета, деньги Юргена пахли дерьмовым растворимым кофе, крупицами нерастворившегося сахара поблескивающим на дне заляпанной налетом кружки. Бумажной пылью давно заплесневевшей документации, неприятно щекочущей чувствительный нос сероватыми комочками, витающими в спертом воздухе маленького кабинета в огромной конторе. Чернилами, извечно пачкающими накрахмаленную ткань белых манжет единственной достаточно презентабельной рубашки. Сладковатым железом крови, выступающей на стертых в мозоли и обколотых толстыми металлическими иглами тонких пальцах, изо дня в день размеренно сшивающих поддельную документацию. И непомерными амбициями, странными мыслями скачущими в ночи по раскалывающейся, не желающей пустеть ни на секунду голове. Когда они познакомились с Романо, деньги пахли для Юргена страхом, железной хваткой сковывающим тонкую шею. Адреналином, дыбом поднимавшим волосы на коротко остриженном по последней моде затылке на первой встрече с клиентом их наконец-то собственной компании. Дешевым шампанским с привкусом кошачьей мочи в красных пластиковых стаканчиках из ближайшего к ним сетевого, вприкуску к остывшей пицце после их первой удачной сделки. Травкой, сизым дымом расплывавшейся по подтекающему потолку их первого офиса на окраине города из зажатой в пальцах кривоватой самокрутки. И обещаниями, маячившими на горизонте терпким запахом свежей фабричной банкнотной краски. Для Юргена деньги уже лет двадцать с лишним пахли маслом для загара, крупными каплями стекающим по темной, искрящейся в лучах палящего мальдивского солнца коже в их ежемесячном совместном отпуске. Кубинским ромом, отдающим сладковатыми нотками кокоса и сливок, в пятой к двенадцати утра “Пина коладе”, размеренно исчезающей в набитом до отвала желудке. Раскаленным песком, обжигающим мозолистые ступни и остающимся во всех приличных и не совсем местах. Солью, белыми поблескивающими крупинками оседающей на темных, разметавшихся по измятым отельным простыням кудрях. Смазкой на водной основе с дурацким вкусом клубники, завораживающе стекающей по узловатым пальцам. И чужим, покрытым испариной, идеальным в своих пропорциях телом, так привычно нависающим над ним на поскрипывающей от очередного глубокого толчка огромной отельной кровати. В то утро, когда их процветающая финансовая империя с оглушительным грохотом рухнула, придавив их к земле бетонной стеной проблем, деньги пахли для Юргена нагревшейся резиной беговой дорожки и пропитавшейся потом одеждой в его личном спортзале с огромным плазменным телевизором, сплошными новостными сюжетами обличающим все его махинации. Хлорированной водой бассейна, мимо которого он, еле переставляя ноги, бежал, судорожно пытаясь попасть пальцами по цифрам, набирая давно знакомый номер. Металлом кровоточащей в панике прокушенной щеки. И дерьмом, в одночасье ушатом вылившимся ему на голову. — А мне, знаешь ли, абсолютно по хрену, что тебе там кажется, — оттолкнувшись от стены, облокотившись на которую он простоял последние двадцать минут, с силой рявкнул в лицо побледневшему мужчине Романо. Руки драматично взлетели вверх, запутавшись в теперь торчащих во все стороны от холодной воды и дешевого мыла, натурально седеющих на незакрашенных корнях волосах. Чье-то тело с громким болезненным стоном врезалось в смежную стену под дикий гогот остальных обитателей соседней камеры, заставляя, вздрогнув, боязливо поморщиться, вжав голову в поникшие плечи. Теперь деньги для Юргена пахли сыростью бетонной коморки два на два с половиной метра с решеткой вместо двери и двухэтажной металлической кроватью, мерзко поскрипывающей при каждом движении. Смрадом немытых потных тел и загвазданного к хренам унитаза в углу их общей с Романо камеры. И сладковатым ароматом раздавленных клопов, энергично копошащихся в тонких матрасах с затертыми пятнами заржавевшей крови. И, может, зубной пастой… Но какого хрена? Кровать скрипнула от перемены положения чужого тела, холодные ладони легли на пылающее лицо. Романо облокотился на соседнюю стену, уперевшись лбом в перекрещенные руки. Какого, мать его, хрена? Какой-то дурак, из этих, из умных, однажды сказал: Закон - что дышло: куда повернешь, туда и вышло. Хрен то там. Приподняв повыше разжиревшую на клиентских харчах огромную задницу и раздвинув пошире сведенные крупной дрожью ноги, закон со всем упорством и отдачей приготовился долго и самозабвенно ебать их туда, куда ему захотелось их повернуть. А не наоборот. И всё это без смазки на водной основе с запахом клубники, которой еще несколько месяцев назад пахли их деньги.