Шёлк на его шрамах

Дверь в спальню отворилась с таким грохотом, что Лея вздрогнула, уронив книгу. Альфи стоял на пороге, его пальто было насквозь мокрым от осеннего ливня, а в глазах стояла та мутная ярость, которая появлялась только после самых тяжелых дней. — Опять твои книжки? — его голос прозвучал хрипло. — Учишься, как быть хорошей женой? — Я читала о царе Соломоне. Он славился мудростью, а не кулаками. — Соломон был царем, дорогая. А цари всегда правы, потому что у них есть армия. У меня есть пацаны с обрезками. Принцип тот же. Он швырнул плечевую кобуру на комод. Металл громко стукнул о дерево. — Ты пьян. — Нет. Я трезвее, чем когда-либо. Томми сегодня подписал нам смертный приговор. Ввязываемся в дело с этими гребаными ирландцами из Бруклина. Лея медленно встала с кровати, шелк ночной сорочки мягко шелестел. — И что это значит? — Это значит, что скоро на улицах будет течь еще больше крови. И я буду по горло в ней. Доволен? Получил свои новости? Она подошла к нему, не обращая внимания на запах дешевого виски и пороха. — А если ты не вернешься? Что тогда? Я останусь здесь одна, в этом доме, который куплен на грязные деньги, с твоими «пацанами» под окнами? — А что тебе нужно? Чтобы я устроился портным, как твой отец? Шил бы кафтаны и молился, пока такие, как я, не придут и не разнесут его лавку к чертям? — Не смей говорить о моем отце! — Почему? Он святой? — Альфи грубо схватил ее за подбородок. — Он был готов продать тебя мне, Соломону, чтобы я прикрыл его задницу. Он молится своему Богу, а расплачиваюсь за это я. Моей кровью. — Он не продавал меня! Это был... — Договор? — Альфи язвительно усмехнулся. — Я тебя купил, Лея. И знаешь что? Ты стоила каждой копейки. Она вырвалась, ее глаза блестели от ярости и унижения. — Ты мерзавец, Альфи Соломон. — Да. Но я твой мерзавец. И пока ты живешь под моей крышей, ешь мою еду и носишь мои шелка, ты будешь смотреть на меня без этого высокомерного презрения. Поняла? Он толкнул ее на кровать, его руки грубо стянули с нее шелковый халат. Ткань соскользнула на пол с шелестом. — Перестань... — Нет. — Его пальцы впились в ее бедра, оставляя красные отметины на бледной коже. — Ты хотела знать цену? Вот она. Она попыталась вывернуться, но он был сильнее. Его колено грубо раздвинуло ее ноги. — Альфи... не надо так... — А как надо? — его губы прижались к ее шее, оставляя влажный след. — Как твой раввин учит? Нежно? С молитвой? Твой Бог здесь не хозяин. Здесь хозяин я. Его рука скользнула между ее ног, жестко и требовательно. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. — Вот видишь, — он прошептал ей в ухо, — ты уже мокрая. Твое тело меня не ненавидит. Оно знает своего хозяина. — Я тебя ненавижу... — выдохнула она, но ее бедра сами потянулись навстречу его пальцам. — Ври дальше. Он освободил свой член и без предупреждения вошел в нее. Глубоко и резко. Она вскрикнула от неожиданности и боли, впиваясь ногтями в его плечи. — Вот так... — он начал двигаться, каждый толчок был грубым и властным. — Вот так я люблю тебя, Лея. Не как святой. А как грешник. Она закрыла глаза, пытаясь отстраниться в мыслях, но ее тело предавало ее. С каждым движением волны унизительного удовольствия накатывали все сильнее. Его пальцы сжали ее грудь, вызывая смесь боли и наслаждения. — Смотри на меня, — приказал он. — Я хочу видеть твои глаза. Она открыла их. В его взгляде бушевала буря — ярость, желание и что-то еще, что она боялась разгадать. — Кончай со мной, — прошептал он, ускоряя ритм. — Я хочу это видеть. И она не выдержала. Волна оргазма накрыла ее, заставив выгнуться и глухо вскрикнуть. Через мгновение он с рыком закончил в ней, его тело на мгновение обмякло на ней, тяжелое и потное. Он откатился на спину, глядя в потолок. Дождь все так же стучал в окно. Лея лежала, отвернувшись к стене, дрожа. — Я уезжаю завтра. На неделю. Может, на две. — Убивать ирландцев? — ее голос дрогнул. — Если придется. — А если придется убивать женщин? Детей? — В этой войне все давно уже дети, Лея. Просто некоторые из нас родились старыми. Она перевернулась и посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — Я надеюсь, ты вернешься, — тихо сказала она. Он повернул голову, его глаза сузились. — Правда? Или ты молишься, чтобы какая-нибудь ирландская пуля сделала за тебя грязную работу? Вместо ответа она приподнялась и прижалась губами к его груди, точно к месту, где под кожей билось сердце. Потом посмотрела на него — устало, без укора, но и без покорности. — Нет. Я буду молиться, чтобы ты вернулся. Потому что в этом городе, полном святых и грешников, ты — мой единственный дьявол. И я не отдам тебя ни Богу, ни ирландцам. Уголок его рта дрогнул в скупой, почти невидимой улыбке. Он натянул на них одеяло, грубо, по-солдатски, и потушил свет. — Спи. Завтра рано. И в темноте его рука легла на ее талию — не как владение, а как обещание. Обещание вернуться.