Не время выбирать.

      На кухне Гриммо серый дым окутывал все пространство, а от раздражающе желтой люстры уже закипали нервы. Кучи старых книг и пергаментов были хаотично разбросаны. Карта, застилающая стол с волшебными парящими гвоздиками, обозначающими позиции сторон, мешала сосредоточиться на цели и съедала любую уверенность.       Это больше не та кухня, на которой Молли ругалась, что схемы мешают нормально обедать и ужинать, приговариваривая: «Войну на пустой желудок не выиграть». Теперь это штаб, и едва ли за последние пару лет здесь собирались за стол, чтобы задушевно пообедать всем вместе. Потому что количество этих самых «всех» уже было далеко не тем, что прежде.       Гермиона курила, в пятый раз смотря на новый план. Она была не в восторге от своего задания, но приказы Грюма никогда не обсуждались. Она была хорошим стратегом, и это было единственное, что волновало Грюма.       За последние три года в её воспоминаниях черным пятном отпечатались бесконечные планы, проклятья, убийства и попытки собрать себя заново после каждой операции. Они проигрывали. И значительно. Все давно отказались от доблестной победы, а Поттер использовал аваду, кажется, чаще остальных. Его вера сыпалась песком сквозь пальцы — слишком быстро для парня, когда-то живущим только добром. Она рушилась каждый раз после серьезных потерь. Он старался удержаться за нее, как за спасательный круг в бескрайнем океане, и хотя знал, что это всё равно не поможет, продолжал барахтаться. Потому что по-другому просто нельзя. Убийство раскалывало душу, меняло её навсегда. Но они ведь на правильной стороне? Они же убивают во благо? Успокоить себя, что «это другое», давалось проще, чем считать количество авад брошенных в раше. Все изменились, но и ожидать иного было бы глупо.       — Это всё равно безумие, — Гарри ткнул пальцем в схему на столе, голос сорвался. — Мы потеряем людей, это того не стоит. Это не план, Гермиона. Это бойня.       — Значит, пойдут те, кого можем потерять, — отрезала она, даже не поднимая глаз. — Грюм знает, что делает. У нас нет выбора.       — Люди — не расходный материал! — сжал кулаки Гарри. — Ты слышишь себя? Половина отряда умрёт!       — Думаешь, я этого не знаю? — Гермиона наконец подняла взгляд. Её глаза были сухими, усталыми. — Каждый раз, когда мы садимся за план, я считаю их мёртвыми ещё до того, как они выйдут из штаба. Но если их смерть даст хоть малый шанс на будущее — значит, оно того стоит.       — Я больше так не могу, — прошептал Гарри и закрыл лицо руками.       Она замолчала. Что она могла ему ответить? Что она тоже больше не может? Что каждую ночь молилась, чтобы приказ отдали кому угодно, только не ей? Но утром всё равно брала перо и рисовала схемы, окрашенные кровью ещё до того, как чернила высохнут.       Он не имел права такое ей говорить. Его всепоглощающее чувство вины её раздражало. Это она разрабатывала планы. Она сидела с Грюмом до самого утра, выбивая возможность не отправлять людей на верную смерть. Она просидела всю ночь без сна, когда Грюм впервые поручил составить план «освобождения» с базы в Кенилворте. Для всех это называлось «операцией по освобождению». На самом деле все, кто туда отправились были обречены с самого начала. Люди были не важны — задание было лишь перехватить ценные планы, которые пригодились бы в будущем.       Семь человек попали в плен, трое были убиты. Ничего, кроме осады в поместье Монетгю, не осталось. Она ждала, что вернется только Грюм. Она сама создала этот план. Простой и жестокий. Отвлекающий манёвр, видимость атаки, защита Грюма. Кровь на её руках.       — Джинни с Роном в ракушке. Они в порядке, — сказал Поттер через какое-то время.       — Хорошо. Это хорошо, — вздохнув сказала Гермиона. Поттер сильно изменился. Вечная щетина на его лице, иногда перерастающая в бороду, худощавое тело, измотанное тренировками и бессонными ночами, впалые круги под глазами и усталый взгляд. Серый свитер, потертые джинсы и военные ботинки. Мальчик, который выжил, уже не единожды об этом пожалел. Груз ответственности, вины и обязательств не оставляли его. Война высасывала из него все соки. Смерть преследовала его, где бы он не оказывался, и это отпечаталось на его лице нескончаемой скорбью. Она вспоминала дни в Хогвартсе. Дни когда они еще были друзьями, просто школьниками. День, когда она узнала, что она волшебница и родители не поверили в это письмо, подумав о глупой рассылке или рекламе праздничных аниматоров. Воспоминания больно отозвались в области сердца. Они уже не дети. Уже даже не друзья. Солдаты. Война сделала их роботами, выполняющими приказы других людей. Они мечтали стать взрослыми, обрести свободу в самостоятельной жизни — базовое право каждого человека. А в итоге оказалось, что за свободу еще нужно побороться. Они думали, что, уничтожив крестражи, смогут добить Того, Кого Нельзя Называть. Когда чаша была уничтожена, им показалось, что конец близок. Но оказалось, что Воландеморт предусмотрел больше, чем было им известно. Он создавал новые осколки души, закрепляя своё бессмертие ещё тогда, когда Орден только собирал силы. Каждый раз, когда им удавалось уничтожить один, всплывал другой. Становилось невозможно понять, сколько их на самом деле. Осколок души, заключённый в его теле, стал настолько крошечным, что Реддл почти окончательно утратил человеческий облик. Монстр стал самим дьяволом — ходят слухи, что даже через мантию можно рассмотреть иссохшее тело, обтянутое землистой, почти змеиной кожей, которое противоречиво внушало силу, страх и отвращение. Гермиона откинула схемы и уткнулась в Пророк. Это казалось безумием. Нереальностью, сюром, цирком, чьей-то злой шуткой. Называйте как хотите. Воландеморт захватил всю магическую Британию: информационные каналы, министерство, Хогвартс, даже улицы. Все было пропитано пропагандой. Плакаты на зданиях, брошюры в магазинах, лекции в школе с идиотским названием: «разговоры о волшебном мире». «Чертовы трусы и приспособленцы,» — Гермиона пробубнила себе под нос, читая очередную написанную полукровкой статью с названием: «Чистый волшебный мир, и почему его потеря — ошибка».       Когда Гермиона последний раз была в Косой Аллее, она с трудом сдержала истерический смех при виде огромного баннера: красная ткань, на ней сияющая золотом буква «Ч» и слоган «Чистота — высшая значимость». Это выглядело так нелепо и одновременно жутко, что её едва не вывернуло: в её голове мелькали скорее образы карикатур и сатиры, а висело перед ней нечто вполне серьезное и официальное. Сначала люди действительно волновались. У лавок обсуждали, что «они перегнули», возмущались в «Дырявом котле», хмурились, проходя мимо. Казалось, это не приживется: слишком абсурдно, слишком резко. Но дни тянулись, а баннер не снимали. Слухи о тех, кто позволял себе слишком громко смеяться, быстро разошлись. Кто-то притих, кто-то равнодушно пожал плечами, а кто-то — и таких становилось всё больше — начал повторять слоган с гордостью, будто он всегда был истиной.       И постепенно стало невозможно вспомнить, когда именно «Чистота» перестала быть пропагандой и превратилась в повседневность. Мальчишки носили значки с буквой «Ч» на мантиях, лавочники вывешивали плакаты, чтобы не выделяться, а на улице всё чаще можно было услышать, как волшебники обсуждают не цену на зелья, а «сомнительное происхождение» знакомых.       Гермиона надеялась, что баннер сожгут или хотя бы сорвут разъярённые подростки. Но этого не случилось. Теперь он стал частью повседневной жизни. Таким же привычным, как вывеска «Дэрвиш и Бэнгз». Волшебный мир изменился.       Лавка Олливандера была опечатана, окна заколочены, а на двери висела и резала глаза ярко красная вывеска: «Перемещено в безопасный сектор». Сначала люди шептались: куда «переместили» волшебника, почему всеми любимый продавец палочек не попрощался. Потом переживать перестали. Магазин исчез, а значит, так надо. Через месяц уже никто не спрашивал, будто лавки и не было никогда. Будто Олливандера никогда не существовало, будто не у него они купили первую палочку, будто он никогда для них ничего не значил… Мир привык к новым правилам, как привыкают к надоедливой песне, что играет из каждого угла, как к чему-то, что стало просто модным. Полукровок не трогали напрямую — они играли особо важную роль во всем этом безумии.       Они стали еще одним инструментом, шахматной фигурой на пути успеху. Удобный пример того, что «чистота» ещё достижима, если проявить усердие. Теперь каждый второй носил на мантии нашивки с буквой «Ч» — и те, кто наполовину маглорожденный, надевали их с особым рвением.       В новом порядке полукровки могли существовать, но только если они умели доказать свою полезность: доносить, поднимать тосты за победы, участвовать в рейдах. Те, кто держался в стороне, внезапно оказывались под «пристальным надзором».       Хуже всего было даже не то, что их считали неполноценными, а то, что они стали соглашаться с этим.       В Хогвартсе на занятиях, или вернее сказать, «разговорах» о волшебном мире ученикам рассказывали о том, что сейчас идет война за подлинную историческую ценность волшебства. Что магглы — идиоты, которые не умеют даже шнурки завязывать и едят с пола как животные.       Историю магии Батильды Бэгшот переписали. Её чтение стало принудительным даже среди взрослых волшебников. Придурок Фадж тогда прогнулся и чуть ли не каждую неделю выходил с заявлениями о чистоте и праведности этой войны. Внушал, что никто не страдает и никого не убивают. А все бойни в которых люди погибали выставляли не военной битвой, а нападением террористической организации «Орден Феникса». Всех неугодных министерству и лично Воландеморту отправляли в Азкабан или на «перевоспитание». Населению по полной промывали мозги, и оно охотно велось на это. Людей подсаживали на крючок влияния, денег и продвижения по службе, и новая политика ими радостно восхвалялась. Скажи слово в поддержку и считай, что ты уже получил свои статусные привилегии. Даже если ты полукровка, как там говорится? Почувствуй себя «чистым». Люди перестали бояться, они стали верить во тьму, притворяющуюся светом. И это убивало.       Для них, мальчик, который выжил, стал мальчиком, который предаёт новый мир.       — Почему ты ещё не закончила? Операция послезавтра, они должны подготовиться! — Грюм резко открыл дверь и одним движением забрал схемы Гермионы.       — Я закончу к утру, — устало сказала она. — Много ли нужно времени, чтобы выслушать план, который им расписали?       — Я не просил комментариев, кроме причины по которой ты не закончила. Я с тобой нянчиться не буду. Выросли уже, вы на войне.       — Скоро закончу. Просчитала пути входа и отхода, осталось только определить, кто пойдёт.       — План должен быть готов через 45 минут. Гермиона знала важность своей работы, знала, что послезавтра будет чуть ли не одна из самых важных операций на данный момент. Им нужно было достать дневник Регулуса Блэка про который они узнали не так давно. Они нуждались в информации.       Тех сведений, которые были у них сейчас о Воландеморте, было недостаточно. Его стратегии стали сложнее, чем были в Первую Магическую войну. В этот раз он всегда знал, что делает. А они не знали. Сейчас они не могли бороться даже за стратегические объекты, в этом просто не было смысла. Они потратили на это два года и не добились успеха. Они целились не туда.       Пока Орден гонялся за освобождением волшебников от натиска пожирателей, волшебники уже поверили, что это не оккупация, а новая жизнь. В их новой жизни были новые правила.       Гарри, Рон и Гермиона давно остановились в поисках крестражей, и это дорого им обошлось. Воландеморт быстро занял ключевые ресурсы и объекты страны, и шансы троицы оставаться незамеченными в процессе странствий по Британии в поисках осколков прошлого Тёмного Лорда падали с каждым днем. Они больше не могли так рисковать, поэтому решили, что нужно переключиться на захват Орденом стратегических объектов. Тогда еще друзья верили в то, что если побороться с Воландемортом за безопасное пространство, то Орден выиграет быстрее и с меньшими потерями. Предполагалось, что при такой стратегии получится остановить потерю территорий со стороны Сопротивления и в будущем благодаря этому уничтожить все крестражи.       Но это решение стало фатальным. Пока они гонялись за мелочью, Воландеморт успел создать целую империю, все еще находясь в условной тени.       Поэтому когда Орден узнал о существовании дневника Регулуса Блэка, доступ к нему сразу стал ключевой целью. Информация о Тёмном Лорде, которой когда-то владел его первый предатель, сейчас была для них бесценной. Гермиона надеялась, что дневник стоит того, чтобы попасть в поместье Лестрейнджей.       — Запиши меня, — сказал Гарри, когда Грюм хлопнул дверью.       — Я работаю сейчас не над планом переправления отряда в убежище, — устало произнесла Грейнджер.       — Запиши меня к Лейстренджам, — выпалил Гарри так быстро, насколько мог, потому что он знал её реакцию.       — Что тебе непонятно во фразе: «я отправлю менее ценных»? Уходи к черту из кухни, я устала от этого. Хочешь помочь? Перестань напоминать мне о том, что я отправляю людей на бойню. Перестань ныть о том, что это твоя вина, война, смерть, ответственность, или что ты там обычно несешь, — она говорила это жестко и безапелляционно, — Хочешь психологической сессии? — продолжила Гермиона, — иди к Ремусу.       — Но…       — Поттер, у меня осталось 38 минут, когда мне понадобиться твоя смерть, я тебе обязательно сообщу.       Гарри ушел, а она начала писать имена. Слезы больше не собирались у нее на глазах, пока она решала судьбы знакомых ей со школы людей на листе пергамента, потому что война научила ее выбирать. Раньше выбор был ее самым большим кошмаром, а теперь она даже не думала о моральной стороне вопроса, когда дело касалось выигрышной для Ордена позиции.       — Эй, зубрила, кого на этот раз пошлёшь играться со смертью? — Симус Финниган опёрся о край стола и посмотрел на схему. Нахмурился, но быстро натянул улыбку. — Кажется, я счастливчик, когда дело доходит до жутких вечеринок. — Симус, это конфиденциальная информация, — сказала Гермиона своим учительским тоном, но злиться не стала. — Сколько раз тебе говорить: когда я работаю, заходить нельзя.       Симус пожал плечами и чуть усмехнулся. Он был тем, кто сохранял позитив даже в таком аду. Но без его шуток это место превратилось бы в склеп, а Симус умудрялся оживлять штаб своими танцами на костях. — Прости, дорогая, — протянул он, — но у меня нюх на дни, когда в этих листочках появляется моё имя. Не могу удержаться — хочется узнать раньше остальных. Почему у нас нет возможности получить статус привилегированности? — он с издёвкой покачал головой. — Ещё чуть-чуть, и я подумаю перейти на другую сторону.       — Придурок, — Гермиона тихо рассмеялась, взяла листок и схему. — Я иду к Грюмy. Сделай мне кофе, может, тогда поговорю с ним о твоём статусе.       — Нанимаешь меня секретуткой? А я-то думал, ты другая, — усмехнулся Симус, а Гермиона, закатив глаза, ушла в комнату Грюма.       Он был именно тем, кого сейчас можно было назвать ценным. Парень отлично справлялся со всеми заданиями на которые она его отправляла, она стала в нем уверенна как в Роне или Гарри. Он был ловким, осторожным и самое главное незаметным. Он умел скрываться, сливаться с толпой и действовать осторожно, когда того требовала ситуация.       Он умел создавать видимость случайности и переводить стрелки на другого. Он не был больше тем парнем, который случайно взрывал вещи в школе. Симус Финниган стал тем, кому Гермиона доверяла также, как Рону или Гарри. И он был нужен на этом задании. Он и Ремус были самые опытные в отряде. Гермиона волновалась. Нельзя было их терять. Но если их не будет, шансы операции упадут до нуля. Поэтому каждый раз на кухне, Гермиона в руках держала не только перо и планы, она держала в руках жизни и судьбы людей.       — Я написал письмо Уизли, если операция пройдет успешно, он пригодится, — Аластор достаточно быстро утвердил план, ничего лишнего он не говорил, всегда строго по делу, — будьте готовы, пора вам уже вылезти из подполья.       — Рон еще не оправился после последней операции, ему…       — А Финниган? Ему ты дала 5 дней на восстановление, Уизли сидит уже две недели. Рон возвращается, это приказ. — Грюм опустил глаза на стол и взял перо в руки, это означало, что разговор окончен.       Она вернулась ну кухню, взяла кофе, оставленный Симусом, и села в кресло. Ночь перед операцией. Минуты тишины и спокойствия никогда не были таковыми на самом деле. Голоса в голове не затыкались, а планы все время стояли перед глазами красными нитями разрастающимися на карте поля боя. Когда-нибудь это закончится, когда-нибудь она закроет глаза и увидит безмятежную пустоту, а пока ей оставалось только ждать следующего дня, следующего приказа и следующей задачи. Когда война приходит, больше нет времени думать о доблести и правильности, пусть в детстве и казалось, что они идут с ней рука об руку. Вместо этого она вносит свои жестокие коррективы в привычные вещи, всё вокруг пропитывается цинизмом и холодной рациональностью. Люди становятся цифрами, оценками жизней, а смерть из трагедии превращается в выигрышное или проигрышное количество. Просто знаки: минус или плюс, больше или меньше. Война не ценит доброты и правды. «Добро всегда побеждает зло» — это ложь мирного времени. На войне победит тот, кто лучше убивает. И Гермиона это уже уяснила.