Исповедь

Прости. Прости меня за все. За каждый взгляд, который задерживался дольше положенного, за каждую случайно дрогнувшую бровь, когда ты рассказывала о ком-то другом, за тишину, которая повисала между нами внезапно и густо, как туман, скрывающий очертания знакомого берега. Я испортила нашу дружбу. Я, со своим глупым, неподъемным, не вовремя пришедшим чувством. Я влюбилась в тебя, Л. Не в того человека, что был где-то там, за горизонтом, а в тебя. В твой смех, разрывающий тишину моей кухни в три часа ночи, в твои руки, жестикулирующие, когда ты говоришь о чем-то страстно и увлеченно, в ту тень печали, что иногда, совсем ненадолго, ложится на твое лицо, когда ты думаешь, что никто не видит. Я пыталась. Боже, как я пыталась! Сохранить нас. Спасти тот хрупкий, хрустальный мир, что мы построили за годы. Наши ритуалы, наши шутки, понятные только нам двоим, нашу безоговорочную веру в то, что мы — неприкасаемы, нерушимы, мы — это «мы». Я ныряла в эту пучину отчаяния с головой, пытаясь достать со дна те обломки, что еще оставались. Я хваталась за соломинки: «Помнишь, как мы тогда…», «А вот та песня, под которую мы…» Я пыталась склеить разбитое прозрачным клеем старой памяти, но трещины были слишком велики, и сквозь них просачивалась моя любовь, ядовитая и неуместная. И тогда я начала ее прятать. Глотать её ложками. Целыми, полными, с горкой. Это было похоже на прием какого-то горького, но необходимого лекарства. Я давилась ею, она вставала в горле комом, не давая дышать, но я запихивала ее внутрь, заставляя себя улыбаться, заставляя себя быть просто подругой. Просто подругой. Как же это сейчас кажется невозможным, нелепым словом по отношению к тебе. Я запихивала её в себя, вплоть до рвотных позывов. Были моменты, буквально физические, когда я чувствовала, что вот-вот, еще секунда, и меня вырвет этой любовью, этой тоской, этим безумием прямо перед тобой. И я сжимала зубы, глотала воздух и отчаянно, панически пыталась вернуть все обратно, внутрь, в темноту, где ей и место. Эта любовь была повсюду. Она была на моих пальцах, липкая и сладкая, как пролитый сок. И я, как голодный, жалкий зверек, слизывала свою боль с этих липких пальцев, не желая останавливаться. Потому что даже эта боль была частью тебя. Это было извращенное наслаждение — ковыряться в своей ране, ощупывать ее края, смаковать эту острую, пронзительную боль, зная, что ее причина — ты. И ты видела это. Я знаю, что видела. В твоих глазах мелькало понимание, недоумение, может быть, даже испуг. Ты видела, как я разрушаюсь на твоих глазах, и не знала, как остановить это падение, да и не должна была. Это был мой личный цирк, мой персональный ад. И в ответ на твой взгляд, полный огня и этой жуткой тоски, я… я лишь сильнее задирала голову. Это был мой защитный механизм, моя дурацкая, театральная поза. Я перебрасывала ногу за ногу, стараясь, чтобы каждое движение выглядело небрежно и уверенно. Я громко вдыхала горячий, спертый воздух, скаля зубы в ухмылке, которая была ни улыбкой, ни оскалом, а каким-то чудовищным гибридом того и другого — оскалом раненого зверя, пытающегося доказать, что он еще опасен, еще жив. И, как это ни парадоксально, как-то даже лучше становилось. В этом самобичевании, в этой демонстративной показушности был свой, извращенный катарсис. Я любила твоё внимание. Даже такое — испуганное, настороженное. Любой твой взгляд, брошенный в мою сторону, был для меня глотком воды в пустыне. Огонь в твоих глазах, смешанный с этой непроходимой, глубокой, как океан, тоской, был доказательством того, что я не призрак, что я могу вызывать в тебе эмоции, пусть и не те, о которых мечтала. И в эти моменты я позволяла себе то, что было запрещено всегда. Я осматривала тебя с ног до головы, как голодный человек рассматривает недосягаемый пир. Я изучала тебя, стараясь запечатлеть каждую деталь, словно боялась, что ты вот-вот исчезнешь. Твои скулы, острые, как лезвие, твои губы, складывающиеся в недовольную складку, то, как заметно сжимались твои зубы, когда ты была чем-то недовольна или напряжена. Я пила тебя глазами, зная, что это мой последний глоток. Л, ты была для меня целой вселенной, полной противоречий и загадок. Я навсегда запомню тебя такой терпкой, как тот самый ореховый кофе, что ты пила каждое утро, такой сладкой, как воспоминания о наших бессонных ночах, но одновременно и горькой, как осознание того, что навсегда все потеряно. Эта горечь — мой постоянный спутник теперь. Я помню каждую мелочь, каждый штрих, из которых складывался твой портрет. Я помню, что ты пила только ореховое кофе без сахара. Ты говорила, что жизнь и так достаточно сладка, а кофе должен быть честным, горьким и бодрящим. Ты подносила чашку к лицу, закрывая глаза, вдыхая аромат, и твое лицо в эти секунды становилось таким беззащитным, таким юным. И ты закусывала эту горечь лишь мной. Моими взглядами, моим молчанием, моей немой любовью, которая была для тебя, должно быть, таким же горьким и непонятным дополнением. А еще… еще я помню, как ты курила те горькие сигареты, втайне от меня. Ты думала, я не знаю. Ты прятала пачку в самую дальнюю сумку, проветривала комнату, прежде чем я приду, жуя потом жвачку с мятой. Но я знала. Я чувствовала этот едва уловимый, въедливый запах дыма в твоих волосах, на твоей одежде. Он смешивался с твоими духами, создавая новый, уникальный аромат — твой аромат. Ты знала, что я не переношу запах сигарет. Ты видела, как я морщусь, проходя мимо курящих людей. И ты берегла меня от этого. Это была твоя маленькая забота, твое проявление той самой дружбы, что я разрушила. И знаешь, что самое ужасное и самое прекрасное одновременно? Я уже переношу. Уже. Теперь, когда тебя нет рядом, когда наша дружба и любовь рассыпалась в прах, я ловлю себя на том, что ищу этот запах на улицах. Иногда, проходя мимо незнакомца с сигаретой, я закрываю глаза и на секунду представляю, что это ты. И этот горький, ядовитый дым кажется мне теперь самым дорогим и самым болезненным ароматом в мире. Потому что он пахнет тобой. Твоими тайнами, твоим одиночеством, которым ты больше не делилась со мной, твоей грустью, твоей настоящей, не приукрашенной для меня жизнью. Он пахнет той частью тебя, которую ты от меня скрывала, и теперь, когда все кончено, я готова принять даже ее. Даже этот горький дым. Потому что это часть тебя. А я, кажется, готова принять от тебя все, что угодно. Даже боль. Даже пепел.