Герберы

— Феликс… Ты ведь понимаешь, что я не смогу так просто всё забыть? Хёнджин стоит у перил старого моста, устало глядя вниз на мутные воды. Его длинные волосы прилипли к щекам после лёгкого дождя, а пальцы сжимают вялый букет оранжевых гербер — ярких, но каким-то образом безжизненных в его руках. Феликс молчит. Лишь дыхание выдаёт его напряжение: прерывистое, сбивчивое. Сколько раз он проигрывал в голове этот разговор? Десятки. И каждый раз искал правильные слова, но именно сейчас они не приходят. — Скажи хоть что-нибудь, — голос Хёнджина дрожит. — Я устал держать это только внутри. Феликс отводит взгляд, пряча покрасневшие глаза. Внутри всё стягивает болью. — А что ты хочешь услышать? Что я жалею? — он усмехается, но в улыбке нет радости. — Конечно, жалею. Но разве это что-то меняет? Хёнджин качает головой. Его тонкие пальцы дрожат, сминая зелёные стебли. — Я ненавижу то, что ты сделал. Но ещё больше я ненавижу то, что до сих пор хочу верить тебе. Феликс делает шаг ближе, осторожно. Запах мокрого асфальта и реки смешивается с его любимым ароматом ванили, от которого у Хёнджина сжимается горло. Слишком много воспоминаний. — Возьми цветы, — Хёнджин протягивает букет. — Я не могу больше их держать. Они жгут мне руки, как напоминание. Феликс принимает герберы. Его ладони чуть теплее ледяных пальцев Хёнджина. На мгновение между ними возникает невидимая связь, такая знакомая и болезненная. — Хён, — голос Феликса совсем тихий, почти детский. — Я правда… не хотел потерять тебя. — Поздно, — Хёнджин отворачивается, но Феликс видит, как по его щеке скатывается тонкая прозрачная капля. Они стоят молча. Вдалеке шумят машины, но здесь, на мосту, словно своя вселенная: только они двое и боль, разделённая пополам. Феликс кладёт руку на плечо Хёнджина. Тот не отталкивает. Лишь шепчет еле слышно: — Если ты сейчас что-нибудь скажешь, я снова сорвусь. Я слишком устал сопротивляться тебе. Феликс закрывает глаза, прижимая лоб к его виску. — Тогда давай просто помолчим. Хотя бы эту ночь. И они стоят так — двое, потерявшие слишком много, но всё ещё отчаянно ищущие друг друга среди пустоты. Герберы пахнут горько и свежо, как прощание, которое никак не наступает. Молчание. Только редкие капли дождя стучат по металлическим перилам моста. Хёнджин не двигается, но плечо под рукой Феликса чуть заметно дрожит. — Ты помнишь, — голос Феликса звучит слишком осторожно, будто любое неверное слово может разрушить хрупкий баланс, — тот вечер в августе? Мы сидели у меня на крыше, и ты сказал, что август — самый грустный месяц. Хёнджин тихо усмехается. Сухо и горько. — Потому что всё заканчивается. Лето, дни, даже мы… Я тогда уже чувствовал, что скоро всё рухнет. Феликс закрывает глаза. Он помнит — ту ночь, свет гирлянд, смешанный запах арбуза и дешёвой газировки. И Хёнджина, сидящего рядом, с коленями, подтянутыми к груди, и глазами, в которых отражалось всё небо. Он тогда не удержался и поцеловал его первым. Именно с этого всё началось. И именно там всё должно было стать вечным. Но вечность слишком хрупкая вещь. — Я… — Феликс сглатывает, — я испортил всё, да? Хёнджин резко поворачивается к нему. Его волосы, мокрые от дождя, липнут к щекам, а глаза сияют так, что Феликс чувствует, будто падает в них. — Ты думаешь, я не знаю? — голос срывается. — Я видел ту переписку, Лис. Ты мог соврать, мог стереть. Но ты оставил. Как будто хотел, чтобы я нашёл. Феликс вздрагивает. Сердце будто падает вниз вместе с мутной водой под мостом. — Я не хотел, — его голос звучит глухо. — Честно. Я просто… хотел, чтобы кто-то заметил, что мне тоже больно. — И ты решил сделать больно мне, — Хёнджин усмехается сквозь дрожь. — Отличный выход. Он отходит от перил и идёт вперёд, по пустому мосту, кутаясь в длинное пальто. Феликс почти машинально бросает букет гербер на холодный асфальт и бежит за ним. — Хён! — крик дрожит в воздухе. — Не уходи. Пожалуйста. Хёнджин останавливается. Его спина напряжена, как натянутая струна. Несколько секунд — тишина. И только потом он оборачивается, и в его глазах — смесь усталости и упрямства. — Почему ты каждый раз приходишь, когда я уже решил всё закончить? — голос почти шепчет, но от этого становится только тяжелее. Феликс опускается на колени прямо посреди моста. Асфальт мокрый, промокают джинсы, но ему плевать. — Потому что без тебя я не умею. Я пытался, правда. Но каждый раз возвращаюсь сюда — к тебе. Хёнджин смотрит на него сверху вниз. Секунда. Две. Его губы дрожат, как будто он вот-вот сорвётся. — Встань, глупый, — он говорит это слишком тихо, но Феликс слышит. И когда он поднимается, Хёнджин сам делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и касается его щеки холодной ладонью. — Ты же понимаешь, Лис, — голос едва держится, — что я целую тебя сейчас только для того, чтобы в последний раз почувствовать вкус твоих губ. И он целует. Солёный, прерывистый, с привкусом дождя и почти без надежды. Так целуют на прощание. Феликс закрывает глаза и думает, что если это действительно конец — то пусть он будет именно таким. После того поцелуя Хёнджин отстранился резко, будто обжёгся. Его дыхание сбилось, глаза блестели, но руки дрожали — и он так и не позволил Феликсу удержать себя. — Хватит, — резко сказал Хенджин, развернулся и ушёл, оставив Феликса стоять на мосту среди мокрых луж и растоптанных гербер. Феликс не пошёл за ним. Не смог. Не имел права. *** Ночь. Половина третьего. Феликс лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Комната темна, только мигает экран телефона на тумбочке. Пальцы сами тянутся к нему. Гудки. Долгие, мучительные. И вдруг — щелчок. — …Лис? — голос Хёнджина хриплый, сонный. Но он ответил. Феликс сжимает телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Извини, что разбудил. Просто… не могу дышать, если ты не услышишь меня хотя бы раз. На том конце — тишина. Потом — вздох. — Думаешь, мне легче? Я ненавижу тебя и… чертовски скучаю одновременно. Это сводит с ума. — Я приеду, — вдруг срывается с Феликса. — Лис, не надо. Ночь, дождь, ты с ума сошёл? — Я с ума сошёл ещё тогда, когда впервые тебя полюбил, — и он уже надевает куртку. — Жди. *** Когда Хёнджин открывает дверь, на пороге стоит Феликс: мокрый, взъерошенный, с глазами, в которых горит что-то безумное. В руках — герберы. — Лис… — Хёнджин прикрывает лицо ладонью. — Ты… — Я не уйду. Пока ты сам не выгонишь меня. Хёнджин долго смотрит. В его взгляде — злость, страх и такая нежность, что Феликсу хочется раствориться. — Ты неисправим, — тихо произносит он, но всё же отходит в сторону, впуская его. — Это не значит, что я простил, — добавляет Хёнджин. — Но значит, что у нас есть ночь, — отвечает Феликс. И этой ночи им хватает, чтобы разрушиться до конца — или впервые начать всё заново. *** Утро приходит слишком рано. Сквозь шторы пробивается свет, режущий глаза. Феликс просыпается первым. Хёнджин спит рядом, лицом к стене, сжатый в комок, словно хочет спрятаться даже во сне. Феликс не смеет прикасаться. Только смотрит. На столе всё ещё стоят герберы — немного обвядшие, но всё такие же яркие, будто сжигают комнату. Хёнджин открывает глаза, долго смотрит на него. — Ты всё ещё здесь. — Я же сказал: пока ты сам не выгонишь. Он берёт один цветок, крутит его в пальцах. — Знаешь, что символизируют герберы? Радость. Простое, дурацкое счастье. И ты принёс их мне — после всего. Парадокс, да? Феликс улыбается горько. — Может, я просто хочу, чтобы оно у нас ещё было. Хёнджин кладёт цветок рядом с ним, почти у сердца. — Я не знаю, смогу ли простить. Но, чёрт возьми, я всё ещё хочу, чтобы ты был рядом. Феликс замирает. — Я буду. Даже если придётся ждать. И Хёнджин, не сказав больше ни слова, позволяет ему обнять себя. День тянется медленно. Они почти не говорят. Лишь короткие фразы: «чай готов», «закрой окно». В этой тишине есть осторожность, словно они учатся дышать заново. Хёнджин сидит на подоконнике, в руках — гербера. Лепестки осыпаются на колени. — Мы похожи на эти цветы. Вроде бы яркие, красивые. Но если присмотреться — надломлены. Феликс молчит. Хёнджин встаёт, кладёт цветок на стол и проходит мимо. Останавливается в дверях, не оборачиваясь: — Я не знаю, куда это нас приведёт. Может — к новому началу. Может — к концу. Но пока… я позволю тебе остаться. Дверь в спальню закрывается. Феликс остаётся один, рядом с вазой, полной полузасохших гербер. Остаться — значит ли это шанс? Или лишь отсрочка? Ответа нет. И в этом молчании — вся их история. А за окном начинается новый дождь.