Время коршунов

      — Это безумие! — восклицает Генри в ответ на озвученное… предложение? предостережение?       Возможно, он за четверть века, что знает о существовании Адама, так и не отучился воспринимать любое его действие как враждебное. Возможно, в большинстве случаев, мотивы Адама, как и он сам, действительно несут в себе угрозу.       Генри хотел бы не иметь ничего общего ни с ним, ни с их бессмертием, ни с необходимостью изображать гостеприимство для двухтысячелетнего монстра, но вот они здесь: перешли от преследования и физических расправ к вежливым чаепитиям.       Помощи от Молли ждать не приходится — ей Адам более или менее нравится, а сейчас она и вовсе уходит в аналитический поход на кухню, чтобы затем вынести свой вердикт и тот самый чай (Генри, как всегда, заставляет себя не бросаться на помощь; с одной стороны, ей не исполнилось ещё даже шестидесяти, с другой — его близкие в возрасте всегда немного раздражающе самостоятельны и гиперактивны).       — Генри, послушай. — Адам чуть наклоняется, и вот теперь он и правда выглядит и звучит так, будто собирается угрожать. Неосознанно отзеркалив наклон и тоже выдвинувшись вперед, как бы ограждая Молли, и так стоящую сейчас у него за спиной, доктор слышит обидное фырканье от обоих человек в комнате.       Их гость благодарно принимает чай из рук его жены, набрасывает на лицо мягкую мимику Льюиса Фарбера и демонстративно расслабляется в кресле, позвякивая чашкой и так же демонстративно ощупывая подлокотник.       — Комфорт, — наконец, после этой мучительно долгой паузы, продолжает он, — это то, что делает бессмертие чуть менее невыносимым. Ты знаешь это, хоть и можешь только представлять, насколько нестерпимой могла быть жизнь до твоего рождения. И я…       — Люди, — с горячностью перебивает его Генри, — люди вокруг тебя делают бессмертие менее невыносимым.       Молли коротко сжимает его плечи, и он понимает, что не стоило затрагивать эту тему. Интерес Адама к Генри был очевиден им всем, и хотя он не был в привычном смысле романтическим, Адам определенно хотел бы себе кусочек доктора побольше — сам же оставаясь для него кем-то вроде надоедливого соседа по химиотерапии, от которого не сбежать. В их случае — даже на тот свет.       — Мило, что ты до сих пор так считаешь, но не притворяйся, что не понимаешь.       Генри действительно понимал. Он за свои два с половиной века побывал в ловушках океана и дома скорби, и хотя многочисленные смерти учат терпеть боль и страдания, к ним нельзя привыкнуть. Он также знал, что разменявшего третье тысячелетие человека напротив только за последние сто лет держали в плену нацисты и он сам; и да, того требовала ситуация, но испытываемый за свою жестокость стыд был не последней причиной, по которой он всячески избегал их общения. Еще одной непоследней причиной было нежелание узнавать о других подобных историях и увязывать образы Адама-палача и Адама-жертвы.       Он просто кивает, а Адам-с-чаем-в-его-кресле продолжает настаивать:       — И я слишком стар, чтобы намеренно лишаться этого комфорта. Мне меньше твоего хочется публичности, но, боюсь, она может оказаться единственным гарантом нашей безопасности, и я пойду на это, с тобой или без. Мир снова меняется, Генри, и даже если ты сейчас сбежишь на край света, попрощавшись с привычной жизнью и некоторыми людьми, однажды всё же придётся с ним столкнуться. И поверь, будет лучше сделать это на своих условиях.       Какая-то его часть в предвкушении. Все остальные — в ужасе. Ему всегда (во всяком случае, после Норы) было невыносимо тяжело открываться даже близким людям. Адам когда-то подметил, что больше всего он боится раскрытия этой тайны, и если бы не масштаб происходящего, Генри заподозрил бы, что снова стал объектом манипуляций. И он ни за что не…       — Соглашайся, — роняет ему в темечко свой приговор Молли.

***

      — Я провожу, — предлагает Генри, стоит только Адаму чуть приподняться в кресле. В основном, чтобы поскорее прервать поток обсуждений, пока время и приличия еще позволяют не заговаривать о гостевой спальне.       Он собирается как-нибудь быстро попрощаться на крыльце, но вместо этого они оказываются у машины Адама и замирают. Датчики движения перестают их видеть, и становится темно. Действительно темно; это одна из особенностей городка, в который они с Молли перебрались после поступления Стэнли в университет. Пресловутый комфорт, уважение личного пространства и щепотка неолуддизма, — далеко не предел мечтаний для него, и уж тем более для Молли. Но когда ты не стареешь, а весь мир усеян камерами и буквально знает тебя в лицо, подобное место кажется островком безопасности.       Даже сквозь эту темноту Генри явно ощущает чужое раздражение, и когда датчик отпечатка на двери машины наконец срабатывает, свет из салона выхватывает ещё более резкие, чем всегда, складки у рта Адама. Они давно не оставались наедине; обычно буфер в лице Молли помогает поддерживать дружелюбие. Но…       — …Знаешь, мне тут нравится. По крайней мере, раз в месяц. Мероприятие не официальное, но многие приходят на ночные пикники к реке. Мы берем с собой вычурный дорожный фонарь, который… который нравился Эйбу.       Ему хочется поделиться ещё и описанием жутковатого волшебства, которое собой представляет движение света этими ночами. Кроме различных фонарей в руках, иногда горящих, иногда нет, вместе с людьми путешествуют огни уличного освещения, работающего только при движении. Пугающий и завораживающий эффект, случайно созданный чем-то новым в попытке сохранить старое.       Но этот вечер и так слишком странный, поэтому он не отвлекается:       — …И не мы одни. И тогда вид реки, со всеми этими огнями, немного напоминает…       — Прошлое, — констатирует очевидное Адам. Тон у него неодобрительный.       Он уже сел в машину, дверь закрылась, и Генри даже думает, что разговор закончен. Но стекло все же опускается, и, глядя ему в глаза, Адам говорит:       — Иногда время настигает даже таких как мы, Генри.       И Генри сдаётся.       — Хорошо. Но мне нужно еще немного.       И почему-то ощущения такие, будто ему предстоит подготовка к настоящей смерти.       

***

             — Давай посмотрим… — прищуривается на свою схему-на-всю-стену Генри, обращаясь к Молли, но та читает книгу и совершенно не заинтересована в его холерическом припадке безумного учёного.       — Я думала, ты согласился. А потом согласился еще раз, — всё же реагирует она, но весь её вид и иронический тон напоминают Генри, что он одинок в своих страхах и сомнениях.       — Я просто просчитываю варианты. Наверняка должен найтись получше!       — Этот вариант и есть лучший, милый.       — Но это разрушит всю нашу жизнь! Жизнь Стэнли!       — Не разрушит, просто… изменит. Подождём до его выпуска, а после он вцепится в новые возможности, вот увидишь. И он любит быть в центре внимания, ты же знаешь.       Она права. Стэнли не будет против, если это для блага отца. И он найдет, как извлечь выгоду из ситуации, и успеет привыкнуть к мысли, что его родитель станет известнее всех президентов, поп-звёзд и Папы Римского, за те несколько месяцев, что ему остались до выпуска.       Несколько месяцев… Идеальный срок и для приведения дел Генри в порядок. Трудно игнорировать ощущение, что и этот визит Адама спланирован и подгадан, и преследует какие-то цели. А если так, действительно ли критична ситуация?..       Впрочем, чему и можно доверять, так это нежеланию Адама вновь оказаться запертым в лабораториях.       Слухи о проекте EPI, подкожных микрочипах, содержащих все ваши данные и счета, ходят уже несколько лет, но пока остаются слухами — во всяком случае, в Штатах. Источники же Адама утверждают, что свой последний год на посту президент потратит на обещания удобства и безопасности этой системы, и в случае переизбрания (в котором он весьма уверен) запустит её уже к концу своего второго срока.       Генри сомневается, что американцы готовы победить боязнь контроля ради оплаты покупок движением запястья, но он застал и более странные исторические повороты.       Для него и, разумеется, Адама, нет никакой возможности сосуществовать с этой системой, не наживая себе проблем: первая же смерть с этой штукой внутри отправит её в небытие вместе с одеждой, пулями, осколками, и даже чернилами татуировок. И как бы он ни старался избегать неприятностей, умирать реже, чем раз в пару лет, почти никогда не получается. Является ли причиной этому отсутствие страха смерти, или же у проклятия и этой фатальности один источник, — никто из них за свой срок так и не приблизился к ответу.       Что невероятно удручает, ведь смысл, случайность или чей-то замысел, которые стояли за их бессмертием, не открылись Адаму за целый двадцать один век.       Генри переводит взгляд обратно на кусочки своей жизни за последние пятьдесят лет, разбросанные в ему одному понятном порядке.       Как он и сказал, люди наполняют его жизнь смыслом. Тем не менее, вот она, целая стена людей, с чьей помощью он думал решить текущую проблему иначе, но к которым едва ли имеет право обращаться.       Вот нынешние коллеги Молли, с некоторыми из них они хорошие приятели. Для них он всего лишь немного добавляет себе возраста косметикой. Вот контакты из научных сообществ, преподаватели Стэнли, и их друзья со времен жизни в Сиэтле, с которыми он теперь всеми силами избегает личных и видео-встреч.       И вот его коллеги, друзья, из Нью-Йорка двадцатипятилетней давности, когда он не только был вынужден познакомиться с Адамом и встретил Молли, но и впервые после Эбигейл с Эйбом позволил себе привязанности.       Он иногда посылает Джо и Лукасу свои тщательно обработанные фотографии с женой и сыном, хотя мог сказать им еще тогда. Джо бы поняла, Лукас был бы в восторге, но он хотел оставить им их нормальные жизни, — и вот теперь это знание всё равно на них обрушится.       Он свяжется с ними, ему просто… нужно подготовиться к тому, чтобы их подготовить.       Интересно, что подумают они все.       Интересно, что подумает Лиз, через хакерские знакомства которой он много лет решает свои проблемы с документами (и фотографиями: Генри, нужно это или нет, нанимает для этой простой процедуры людей; кто знает, научится ли он доверять машинам до того, как они устроят Судный День). Нужно предупредить и её: юрист, которого готов был прислать Адам, обещал взять на себя заботу о любых сомнительных с точки зрения закона действиях Генри, на которые он укажет, но едва ли она оценит даже такое вмешательство.       И, конечно, больше всего Генри интересует, что подумает весь мир.       Он всегда принадлежал к людям науки, не Бога, но их бессмертие должно стать вызовом и для тех, и для других. Сочтут ли их Спасителями? Антихристами? Пришельцами? Шарлатанами?       Оружием? Средством?       План Адама состоит в том, чтобы первыми взять слово и убедить всех, что они — просто люди. Самая малочисленная на свете группа, чьё право на нормальную жизнь вот-вот окажется под угрозой. Криптиды, чей ареал обитания уничтожается цивилизацией. Преступники поневоле, которые всего лишь хотят перестать прятаться и быть законопослушными гражданами.       Генри не желает даже представлять, сколько средств и усилий могло понадобиться Адаму, чтобы подчистить за собой неудобный след и сделать вид, что самым серьёзным его правонарушением была подделка документов, а не пытки и убийства. Остаётся только надеяться, что для этого не потребовались новые пытки и убийства.       В его же случае всё, чего было достаточно для самого странного каминг-аута в истории — это немного смелости. И видит бог, он никогда не был трусом, но Молли ещё не раз придётся подталкивать его к разговору с друзьями.       Он возвращает взгляд на свою прекрасную жену, вновь разумно отдавшую предпочтение книге, а не его надуманным мучениям, и, наконец, усмиряет упрямство и внутренне соглашается с принятым решением.       

***

             — Я Генри, — решает он начать с неформальной ноты, но добавляет, — доктор Морган, если угодно. А это…       — Просто Адам.       — Да, что ж, господа, приятно познакомиться, но должен сказать, ваши имена — единственное, что я готов принять на веру во всей этой истории. Но об этом позже. Давайте устраиваться.       Они проходят вглубь люкса, оккупированного небольшой командой звуко- и видеозаписи. Это их первое интервью, и оно для Нью-Йорк Таймс. Камер слишком много, учитывая, что обычно нужна только пара вырезок для онлайн-версии, но Генри понятно желание зафиксировать любую их реакцию. В конце концов, газетчикам как-то нужно сделать выводы.       Ему камеры для выводов не нужны.       На журнальном столике стоит сырная тарелка, и со стороны мистера Лайнуса не хватает пары кусочков. Сам же он сразу по возвращении в кресло скрючился и периодически морщится, и вовсе не требуется интервью, чтобы понять: им подсунули какого-то очень голодного придурка с непереносимостью лактозы, схватившего недостаточно выдержанный сыр.       Всё дружелюбие Генри, которым он обычно щедро делится с миром, застывает острой коркой. Вновь вспоминая, как ему не нравится вся эта затея в целом, Генри берёт тот же сорт, неторопливо пережёвывает его под кислый взгляд интервьюера и ехидно комментирует:       — Великолепный сыр!       — Итак, мистер Лайнус… — Скепсис Адама так же слышен в его голосе.       — Можно просто Джеффри. Итак, ваша история. Совет директоров напрямую дал команду провести это интервью, и сразу после меня ждал довольно неприятный визит ФБР. Все они убеждали отнестись к вам всерьёз, и даже предоставили видеоматериалы… Но, честно говоря, всё это скорее похоже на какое-то массовое помешательство или самую амбициозную мистификацию со времён Христа.       — Только не включайте эту свою фразу в статью, — хмыкает Адам.       — Разумеется, джентльмены; мне дороги наши добрые читатели-христиане. Мы просто разговариваем. Мне нужно понять, чего вы хотите добиться, какова моя роль во всём этом, и как мне представить материал, как раз чтобы никого, знаете, не обидеть. У вас впечатляющие связи, но всё это просто…       — Безумие, — буркает Генри в чай. И неожиданно для себя спрашивает: — Вам нужна демонстрация?       Лицо бедолаги кривится ещё сильнее, чем при резях несварения, и он отмахивается.       — Нет-нет, давайте обойдёмся без этого. Не поймите неправильно, всё это звучит… увлекательно, но…       — Но вы не хотите оказаться втянутым в историю с трупом, если что-то пойдёт не так, — снова перебивает Генри. Слишком грубо, но Лайнус сам виноват.       — Именно. Давайте просто пообщаемся и не будем смотреть на слона в этой комнате. Поговорим о вашей жизни в последние годы, и я буду сдерживать своё недоверие. Начнём.       Предполагалось, что это Генри с его обезоруживающим обаянием будет отвечать за, так сказать, связи с общественностью. Но Генри сидит, всё еще уткнувшись в свой чай, неохотно отвечает на вопросы о работе и семье и иногда мстительно съедает по кусочку сыра.       Адам же вытаскивает откуда-то из закоулков себя умеренное количество хитрых, но обаятельных улыбок, которые не кажутся такими уж инородными на его лице, и очаровывает интервьюера-скептика за них обоих. Ну, пытается.       В какой-то момент становится очевидным, что игнорировать “слона”, ради которого вы и собрались, довольно затруднительно. Интонации Адама значительно похолодели за последние пару минут, и он присоединяется к сырной травле и тянется к тарелке. А затем Генри слишком поздно осознаёт, что крохотная и довольно неуклюжая вилочка в его руке выглядит до нелепого опасно, и через три мгновенных удара в собственную сонную артерию Адам уже агонизирует, разбрызгивая повсюду кровь. Генри инстинктивно бросается зажать раны, но его руку настойчиво отводят в сторону, и вскоре всё заканчивается. Не остаётся ни тела, ни крови, — только он, наедине с пятью людьми в состоянии шока.       — Не принимайте на свой счёт, мистер Лайнус, интервью не было настолько невыносимым. Я, пожалуй, всё-таки уйду через дверь.       Он не хочет сегодня продолжать этот разговор и что-либо объяснять, поэтому просто сбегает. В последний момент он вспоминает про кейс, с которым пришёл Адам, и подхватывает его.       В кейсе обнаруживается комплект одежды.       Генри раздражён настолько же, насколько развеселён, и, прикидывая, Гудзон или Ист-Ривер, он решает, что компаньон по эпатированию публики из Адама на самом деле неплохой.       

***

             — Было неприятно, — морщится Генри, вспоминая своё первое смертельное отравление цианидами. Они с Молли смотрят в интернете записи недавнего инцидента и пытаются понять реакцию общества.       После первого блина комом всё пошло на лад. Адам прилежно носил свою маску приятного человека, и даже Генри, поначалу отмалчивающийся, завоевал симпатии после трогательной съемки в Нью-Йорке в их с Эйбом бывшем магазине. Он наконец встретился с Джо, Лукасом и всей их командой, сначала наедине, потом на камеру. Понимающие и грустные, с поджатыми губами, улыбки Джо будто бы совсем не изменились — хотя детектив Мартинез, которую он когда-то знал, не осталась бы спокойной, почуяв след Адама в нескольких их старых делах.       Возможно, с ней тоже беседовало ФБР, благодаря вмешательству которого сам факт существования бессмертия не подвергался сомнению в официальных источниках, а они были на хорошем счету у ньюзмейкеров.       Но теперь из-за неожиданно экспрессивной реакции того же Адама их репутация может разом подпортиться. Молли уверена, что следующее интервью может затронуть эту тему, пусть оно и должно быть чисто развлекательной передачей.       Инцидент тоже произошел на встрече, от которой не ожидалось ничего плохого: неформальная обстановка кафе, двое бессмертных в качестве то ли идолов, то ли цирковых обезьянок, а вместо журналистов — победители розыгрыша. Конечно, прошедшие тщательную проверку — и, видимо, более тщательную, чем персонал.       Что ж, стоит хотя бы признать креативность этого нелепого покушения: темой всего меню заведения были вишня и миндаль, и замаскировать таким образом цианид даже для тонкого обоняния Генри оказалось легко. Да и кто бы ожидал подвоха? Возможно, Адам, заказавший минералку.       Но он взял какой-то фирменный чай, и в результате прямо сейчас наблюдает за своей недавней смертью. Которая, кстати, удостоилась всего тройки по его шкале — двадцать секунд асфиксии, и он потерял сознание.       Тем временем на записи Адам коротко проверяет его состояние, и, не дожидаясь смерти, бросается в сторону кухни и весьма эффектно хватает официанта на голову выше себя за горло. И пусть это действительно оказался отравитель, всё, о чём может думать Генри — что все заметят, насколько восковым может становиться лицо Адама, и увидят безжалостную древность, промелькнувшую под костюмом добропорядочного человека.       Но, к счастью и сожалению, этот обман остаётся нераскрытым: настороженных комментариев про эту вспышку агрессии не так много. Зато довольно много восторженных, и Генри решительно не понимает, как восхваляемое людьми благородство допускает вот так бросать умирающего — пусть даже не способного умереть, пусть даже ради правосудия.       Он снова не может не думать о возможности подставного убийцы, о тайных ходах и мотивах Адама, но сам же убеждает себя, что это глупо.       В конце концов, ему и без того есть, о чём переживать.       Четыре дня назад его убили в прямом эфире, позавчера с чего-то заявились люди из АНБ, через неделю должен был приехать Стэнли, а сегодня — причина его головной боли в последние месяцы.       Выходило, что этот человек всё же отхватил себе кусочек времени Генри, и не похоже, что в ближайшее время удастся от него улизнуть; как бы там ни было, сейчас они действительно "партнёры по преступлениям" в глазах всего мира.       Всё ещё одни. Несмотря на общую надежду, что объявится кто-то третий, пока они оставались единственными известными бессмертными на планете Земля. Двое белых мужчин среднего возраста. Генри бы хотелось, чтобы проклятию, откуда бы оно ни взялось, пришлось самому отвечать на все неудобные вопросы, которые им задают в связи с этим.       Ещё ему бы хотелось поскорее завязать со всей этой общественно-политической деятельностью и уделить время семье и исследованиям.       Время с Молли утекало так быстро, будто каждый год умещался в минутные песочные часы. На сколько он мог ещё надеяться, двадцать, тридцать лет с ней? А затем ещё на тридцать с их сыном?       В каком-то смысле он не хотел Стэнли. Стать отцом для Эйба было одним из лучших решений в его жизни, но он никогда раньше не был никому родным отцом, и это пугало больше, чем в первый раз. И, хотя он по крайней мере представлял, что делать с мальчишками, было немного жаль, что у них не родилась дочь.       У них были хорошие отношения, но Стэнли вырос… своенравным. Генри старался избегать любых мыслей о будущем, но нет-нет да примерял на них свои отношения с Эйбом после ухода Эбигейл и не знал, может ли рассчитывать на такое же близкое место рядом со Стэнли и его семьёй, если таковая появится.       И его такая же своенравная жена ни за что этого не примет, но, будь его воля, он бы не повторял ошибок и сопровождал её в каждое свободное мгновение.       Но так как Молли никогда не откажется от автономности и личного пространства, в ближайшем будущем он может хотя бы вернуться к своему изучению смерти, раз уж медицинскую практику снова пришлось приостановить. Хоть предложений по сотрудничеству от университетов и частных технологических компаний поступает и меньше, чем от издательств и кинокомпаний, Генри, разумеется, скорее предпочёл бы немного побыть лабораторной мышью, и возможно, возможно найти выход, нежели сделать карьеру в сфере развлечений.       И если количество предложений издать биографию, отредактировать статью, сценарий, перевод или стать консультантом (по весьма обширному перечню тем) пропорционально длине жизни, то Адама становится… ну да, действительно, по-настоящему, жаль второй раз в жизни.       Это сочувствие держится в душе Генри целых полдня, пока он не выхватывает из-за двери кухни интригующую фразу и не решает подслушать:       — …и тебе не обязательно обременять себя путешествиями.       — Уверяю, я нахожу удовольствие в этих визитах отнюдь не только из-за Генри, — почти мурлычет Адам.       — Боже-Боже, мистер, такому взрослому мужчине стоило бы быть осторожнее, флиртуя с такой юной девушкой как я. — И они, даже Адам, тихо хихикают, но затем Молли продолжает: — Я знаю, ты и так долго ждёшь, но прошу, потерпи ещё немного, и он будет в твоём распоряжении. В последнее время ты как коршун вьёшься над нашей семейной жизнью, и, знаешь, видеть твою тень слегка тревожно.       — Молли, я…       — Я тоже ценю твою компанию. Вероятно, больше, чем Генри на данный момент. Но я не хочу тратить своё время на мысли о смерти, понимаешь? А когда ты здесь, я только и могу думать, насколько быстро дряхлею. Мне и так приходится игнорировать все эти комментарии про то, какая я старая для него. Так что это просто… просьба.       — …Я понимаю.       — А я всё ещё буду рада письмам. И очень рада, если ты добудешь мне немного… Погоди минутку… Вот этот мой любимый, но…       Молли копается в шкафчиках и переводит разговор на гастрономические сувениры со всего света, которыми много лет подкупает их Адам.       Генри удаётся незамеченным вернуться в гостиную и даже сохранить хладнокровие во время обсуждения несанкционированных визитов спецслужб.       Когда они наконец намечают стратегию на ближайшее время (к очередному сожалению Генри, включающую переезд под крыло обеспокоенного ФБР), и гость покидает чету Морган, та распределяется по своим привычным местам в гостиной. Молли с книгой, полулёжа на диване, Генри — со статьями или своими заметками в кресле, и если он фривольно вытянет ноги, они переплетутся ступнями до конца вечера.       Но сегодня Генри оставляет ноги где положено и начинает:       — Я слышал, как ты говорила с Адамом на кухне. — Молли переводит на него взгляд и безмятежно поднимает бровь, призывая продолжать. — Во-первых, ты знаешь, как мне не нравится, когда члены моей семьи рассуждают о… будущем. Во-вторых… Мне нужен твой комментарий насчёт этих абсурдных намёков.       Молли пересаживается поближе, меняет положение и сама кладёт ноги ему на колени.       И мягким голосом озвучивает очевидные вещи, слышать которые он каждый раз не готов.       — Как ни удивительно, мир не вертится вокруг тебя и твоих желаний, Генри. Мы со Стэном умрём, ты — нет. И мне не… Никому, за редкими исключениями с тобой во главе, не нравится думать о своей смерти. Я думаю не о ней, а о том, как мне жить. Это не упаднические мысли, а тайм-менеджмент. — Генри собирается спорить с таким подходом просто из принципа, но не успевает вставить слово. — И пока я здесь, с просьбой позаботиться о тебе в будущем я могу обратиться всего к двум людям, и Адам единственный, кто мог бы её по-настоящему долго выполнять. Так что да, я действительно считаю, что тебе стоит с ним поладить.       Она замолкает, давая ему возможность ответить, но Генри обиженно молчит и даже пытается сделать вид, что его снова заинтересовали бумаги в руках.       Довольно сильно отвлекает игривое потирание бедра пяткой его ужасной, ухмыляющейся жены.       — Конечно, я могла бы посоветовать тебе поскорее найти ещё одну блондинку, и плакать обо мне ей… Ай! — Генри возмущённо щиплет провокаторскую ступню. — Но, считай это эгоизмом, мне легче от мысли, что поддержка, которая тебе потребуется, будет получена не от будущей миссис Морган.       Стоило бы напомнить, что траур по Эбигейл, и вместе с ним неготовность к новым отношениям, растянулись на десятилетия. Но Генри действительно, действительно не может сейчас — и вряд ли когда-нибудь сможет — говорить с ней на эту тему, поэтому возвращается к "абсурдным намёкам".       — А к нему, значит, ты не ревнуешь?       — Ревную. Ты слышал, как я попросила его держаться подальше.       — И ты просто… — Генри с трудом выдавливает из себя следующее слово, — завещаешь меня коршуну?       — Именно так, милый.       На этот раз она позволяет делать заинтересованный бумагами вид сколько ему требуется, но послушно отвлекается от чтения для продолжения спора.       — И то, насколько он ужасный человек, тебя не волнует?       — Мне он ничего плохого не сделал. Да, я знаю, он причинил боль многим, но бога ради, Генри, он просто хочет с тобой говорить.       — Говорить?! Он вынудил меня убить человека! Пытал и уби…       — Я помню, помню. Но не возьмусь судить о моральности кого-то, кто прожил так долго.       — А я помню, что твоя реакция, когда я только тебе всё рассказал, была другой.       — Такое бывает, Генри. Люди меняются. И ты изменишься.       — Таким как он я не стану! — выплёвывает Генри, несмотря на успокаивающие поглаживания жены.       — И я тебе верю. Но тебе понадобится помощь с этим. Нельзя подпускать к себе одиночество и отчаяние, слышишь? — Она наклоняется и берёт его лицо в ладони, и резкость рисунка морщин в её обычно расслабленных чертах выдаёт, насколько она серьёзна. — Ты должен пообещать, что, сколько бы времени ни прошло, всякий раз, когда они будут подбираться к тебе, ты будешь бороться. Можешь, так и быть, полежать и поплакать чуток, но потом ты вспомнишь это обещание, встанешь и пойдешь искать что-то хорошее. Пообещай, Генри.       И что он может ответить, кроме:       — Обещаю.       Она ещё несколько секунд смотрит ему прямо в глаза, закрепляя данную клятву в его сознании на веки веков, и наконец прерывает этот мучительный контакт, откидываясь обратно.       — Не важно, за счёт кого и чего ты будешь это обещание выполнять. Но у тебя будет знание, что есть кто-то такой же, как ты, и это больше, чем было у Адама.       — …Ты противоречишь себе. Он же мечтает, чтобы я поскорее стал таким же отчаявшимся и злобным.       — О, поверь, это последнее, что ему нужно, — весомо заканчивает эту часть разговора Молли.       Есть ещё одна очевидная вещь, которую они не проговорили, но Генри не может не оттягивать её обсуждение, а Молли обожает играть с его упрямством.       Когда он побеждает неловкость, каким-то образом выжившую после стольких лет бок о бок с Ионой Пэйн, то говорит:       — Мы же почти уверены, что он… влюблён в меня в той степени, в которой способен на это? А меня, в общем-то, не привлекают мужчины. Ещё одна причина, почему налаживать с ним отношения так трудно.       Генри знает, что невзаимные чувства могут всё усложнить даже для действительно хороших друзей. Представляя, насколько сложным и опасным всё может стать, когда не оправдаются ожидания бессмертного социопата, Генри рисует себе самые ужасные варианты.       Молли же, которая уже много лет считает, что он чрезмерно демонизирует Адама, добирается сразу до сердцевины его замаскированных волнений.       — Не считай, что я куда-то подталкиваю тебя, но, Генри, — и поверить не могу, что мы ведём разговор об этой стороне твоей сексуальности только сейчас — ответь: ты когда-либо желал близости с женщинами сильно старше… не делай такое лицо, ты знаешь, что я имею в виду. “Старше” тебя, с которыми бы не состоял в отношениях? И кого не знал в молодости. Что? Уточняю на всякий случай.       — Думаю… Нет?       — Но ты хочешь меня.       — Разумеется.       — И как долго ещё будешь?       Генри запинается, потому что, ну, у Эбигейл были границы, которые она была не готова переступать. Но Молли не Эбигейл, поэтому он говорит как есть.       — Всю жизнь. Пока это будет приемлемо для тебя.       Молли кивает.       — Я к тому, милый, что у тебя нет геронтофилии самой по себе, но всё же ты находишь привлекательными старушек вроде нас с Эбигейл.       — Но это…       — То же самое. Просто не думаю, что для тебя любые физические признаки становятся серьёзным препятствием.       И эта сидевшая внутри правда окрашивает все его мысли об Адаме оттенком неизбежности.       

***

      — Ненавижу это, — доверительно ноет вслух Генри, следуя своей новой разговаривать-с-Адамом политике, пока они листают сценарий в гримёрной. — Когда подобные шоу только начинались, сложно было представить, что все их шутки и ужимки будут процветать даже спустя век.       — Доктор Генри Морган и его толерантность к радостям простых смертных, — издевательски кряхтит Адам, и Генри закатывает глаза.       — Я не против юмора, но…       Его прерывает ворвавшаяся в комнату Сьюзен Хо, одна, без своего напарника Роджера. Она оттесняет пытающихся зайти следом визажистов, бросает: “Десять минут”, и закрывает перед ними дверь.       — Адам, доктор Морган, — кивает она им и садится, уложив локти на спинку стула. — Знаю, что по плану нам не стоит видеться “до свадьбы”, но я его меняю, и предлагаю вам небольшую авантюру.       Ох, Генри это не нравится.       — Не мы Ваши хозяева, мисс Хо, и из студии нам не деться, какие бы вопросы Вы ни решили задавать. Только не злите Генри, если не хотите, чтобы он угадывал о Вас что-нибудь неприятное.       — Кстати, часть с Вашим дедуктивным циркачеством остаётся, простите, доктор, она отличная. Но что вы скажете, если мы сократим ту повторяющуюся пустую болтовню в духе а-вы-видели-Наполеона и добавим перчинки? Побольше политики и ваших мыслей? Все так носятся с этим вашим предполагаемым включением в список Всемирного наследия и, кажется, только и хотят знать, как живые музейные экспонаты чистят зубы. Уверена, вам это тоже надоело. Так что, как насчёт чего-то новенького? — вроде замолкает она, но не тут-то было. — Если вы действительно против, давайте оставим скучный план. Ни на что не намекаю, но я не хочу устроенных не мной проблем с карьерой или жизнью.       Говоря это, она неотрывно смотрит на Адама, и Генри понимает, что наконец хоть кто-то пытается оценить всю его скрытую монструозность.       — Боюсь, проблемы с карьерой Вам может устроить канал, но, хм… Обсуждение зубных щёток и правда утомляет.       Генри остаётся только кивнуть, хоть он и предпочёл бы не ввязываться в подобные эксперименты.       — Отлично! — Сьюзен, кажется, сейчас засветится ярче бра на зеркалах. — Давайте сделаю пометки в сценарии. Я бы хотела начать серьёзную часть с EPI. Готова поспорить, скоро весь этот шум перестанет быть просто шумом и переместится в конгресс, а вас президент позовёт быть рекламщиками.       — Неофициально: мы уже виделись.       — О. Тогда, вероятно, дальше дорога для меня закрыта подпиской о неразглашении?       Генри не уверен, удаётся ли ему не выдать лицом, что “мы” не включало его самого. Он задумывается, сколько встреч и договорённостей с высшими эшелонами остаётся вне поля его зрения, и стоит ли это менять.       И пока Адам обсуждает со Сьюзен демонстрантов, главу КНР и Ватикан, Генри, посмеиваясь, придумывает ему бункер со стеллажами компромата на всех действующих политиков, стеной экранов с трансляциями из их спален и с ключами от мира на золочёной подушке. И кошкой.       А когда приходит время выступать, Генри послушно исполняет свои цирковые трюки, разумеется, не трогая Сьюзен — хотя ему есть что сказать, учитывая разницу между образами, в которых она им явилась.       Перед камерами она предстала как образцовая акула журналистики и такая же образцовая косатка шоу-бизнеса. Они с соведущим метко, иногда немного зло, и по мнению большинства смешно перебрасывают реплики в своих охотничьих играх, и Генри рад, что Сьюзен достаточно опасается Адама, чтобы всерьёз к ним цепляться.       Во всяком случае, так он думает, пока она не начинает:       — И давайте сменим тему. Вы, ребята, всегда появляетесь вместе…       — Чтобы не расходиться в показаниях, — поспешно говорит Генри, и смеётся вместе с залом от того, насколько это правдиво.       — Мы к этому вернёмся. А пока… У нас здесь есть впечатляющие мысли впечатлительных людей… — На экране выводятся комментарии к записи с его отравлением — о, ну разумеется оно всплыло, — а затем он вчитывается, и под ребрами неприятно тянет. Люди снова смеются, а Сьюзен продолжает: — И поскольку этот вопрос вам еще не задавали, то спрошу я: между вами что-то есть?.. Помимо совместных преступлений.       Часть зала взрывается внезапным улюлюканьем, а Генри слишком раздражённо отвечает:       — Я женат, и Вам это прекрасно известно.       — Это ещё ничего не значит, — берёт на себя удар напарник Сьюзен, на её счастье. Генри действительно близок к тому, чтобы начать говорить те неприятные вещи в ответ. Роджер примирительно вскидывает руки и добавляет: — Не смотрите на меня так, я сам в открытых отношениях.       — В моём веке это значило всё.       — В Вашем веке царило множество убеждений, неуместных в нашем. Вы же…       Генри застывает, будто в свете фар (люди тоже подвержены этому эффекту, он проверял), ожидая, пока поднимут тему его происхождения, отношения к полам или, ну да, его ориентации. И он понятия не имеет, что теперь стоит говорить, чтобы не соврать, вдохновить, но и не дать ложных надежд.       Вместо машины или закономерного окончания вопроса в него — вообще-то, чёрт побери, в его колено — врезается, повторяя частый жест Молли, ладонь Адама.       — О, не слушайте его. Генри звучит как зануда, но он всегда был свободомыслящим человеком. И не консервативен ни в чём, если только дело не касается, — Адам делает драматичную паузу, — всего лишь любого искусства и техники. — Зал послушно хохочет, рука быстро соскальзывает с его колена, Адам откидывается назад, но смотрит прямо на Генри. — Просто ему слишком везёт с женщинами.       Надеясь, что не выглядит таким же потерянным, каким себя чувствует, Генри пытается вырулить к темам, по-другому скандальным, на которые они действительно договаривались:       — На самом деле, я пользуюсь современным лабораторным оборудованием, но отправить сообщение в мессенджере или подделать носитель EPI — это действительно не ко мне.       И Сьюзен радостно вцепляется в возможность, внезапно превращая этот фарс в чуть ли не самое толковое интервью, что у них было. Всё еще с шутками, но они проводят хорошую дискуссию о грядущих переменах и немного — о человечестве.       Генри почти уверен, что в рекламщики EPI президент его теперь не позовёт.       И замечая, что Адам позволяет своему нигилизму просочиться в публичные высказывания, он понимает, что, возможно, готов слушать, — слышать. С самого их первого разговора, или даже с той роковой встречи с Эбигейл, Адам давил и навязывал свои мрачные истины, будто за свою жизнь ни разу не сталкивался с действием третьего закона Ньютона.       Но к версии Адама, сглаженной неусыпным взором общественности, было удивительно легко привыкнуть.       После всего Сьюзен снова находит их, на этот раз в коридоре. Благодарит за участие и — и да, Генри в этот момент почти прощает ей ту выходку — восхищается Молли и выражает желание взять у неё и Стэнли интервью.       — Так как Вас на самом деле зовут? — спрашивает она напоследок у Адама.       Генри тоже интересно. Немного.       — Я думал, сейчас можно называть себя как пожелаешь.       — Если это никому не вредит. Конечно, — очаровательно улыбается она, прощается и уходит.       Несмотря на то, как быстро обычно слетает с Адама его маска нормальности, сейчас он остается расслабленным, и, похоже, действительно пребывает в хорошем настроении.        — Что это было?       Но Адам только кривит рот тем образом, при котором у нормального человека должна получиться улыбка, надевает свою неизменную — и кто тут ретроград — кепку, и говорит:       — До встречи, Генри.       

***

      — Я дома, — по-старинке кричит Генри из прихожей, само́й новой и непривычной. — Наконец это безумие заканчивается.       И как будто бы действительно заканчивается.       Они только что вернулись из поездки в Вашингтон, Молли — на день раньше, он — только сейчас, задушенный процедурами безопасности и поездкой на секретный исследовательский объект. Но, кажется, его жизнь вот-вот к нему вернётся: представление на высшем уровне завершено, службы безопасности успокоены, контакты с учёными налажены, а общественность накормлена их небольшим турне.       Молли делает ему чай и чмокает в висок, проходя мимо. У Генри всё теперь просто великолепно, если не считать изображение телевизора на паузе.       Молли запускает эту пытку, где президент с пылким восторгом благодарит их за то, что выбрали своим домом эту великую страну. Но…       — Чёрт возьми, мы выглядим великолепно. Напомни, почему тебя не было рядом на всех этих ужасных интервью?       Молли вздыхает.       — Потому, дорогой, что даже несмотря на нашу ситуацию, для них я “старше” тебя почти в два раза, и они не могут смириться с этим, ведь я женщина. У меня нет каких-либо сомнений насчёт моих прав на тебя, но провоцировать выливание очередного ведра грязи в свою сторону я не хочу.       Генри понимает. И за то, что люди позволяют себе думать и делать подобное, он, возможно, впервые так сильно ненавидит их.       В передаче кадры с аудиенции, где они — он, Молли и их угрюмый ручной коршун — терпят президента, сменяются кадрами из эпической передачи Сьюзен Хо и сопровождаются (теперь не затихающим) обсуждением EPI.       Генри деревенеет, когда в нарезку нелепым образом попадает тот-момент-с-коленом, и Молли смеётся.       — Про Адама и его внешность тоже высказывают много неприятных мнений.       — Ради их блага надеюсь, что они одумаются, — тоже вздыхает Генри. И делится: — Он сказал, что уедет в Европу на какое-то время. Хочет выставить что-нибудь из своих коллекций.       — Вот как. То есть, да, знаю, он попрощался.       — Ты не злишься? — Генри указывает на экран, имея в виду, очевидно, слова Адама об их отношениях, ширину трактовки которых сложно недооценивать.       Молли снова смеётся.       — Не знаю. Немного. Это лучше, чем если бы ты попал в неловкое положение из-за их словесной ловушки.       — Я уже в неловком положении. — Генри обречённо стекает вниз по спинке дивана и буквально ищет утешения у плеча Молли. — Я в настолько неловком положении, что следующая моя смерть наступит от неловкости, и она будет ужасна! Мучительна! Десять по моей шкале страданий из десяти!       — Не преувеличивай, — говорит Молли, наклонившись, и прикусывает его за ухо. — С Ионой же ты как-то справился.       В одном Адам был ошеломительно прав.       С женщинами ему чертовски везло.