Le secret devient clair

Этот день повис на плечах Жана — и наверняка не только его, судя по тому, насколько усталой выглядела даже, обычно всегда бодрая, Каталина, едва не запутавшаяся в своих ногах на пороге дома, — тяжелым, липким грузом: изматывающая тренировка на корте, а после и долгая, утомительная прогулка по магазинам в поисках новых кроссовок для Жана и Лайлы сделали свое дело, в конце концов оставив силы лишь на то, чтобы добрести до душа, а после, переодевшись в чистую одежду, с характерным звуком скрипнувших пружин, завалиться на кровать. Тело гудело усталостью, которая вовсе не казалась неприятной; мышцы ног и спины напоминали о себе легким, глухим жжением при каждом движении, и к моменту, когда боль стала ощущаться лишь чем-то вроде фонового шума, а матрас внезапно прогнулся под весом второго тела, вечер уже вливался в комнату густыми сиреневыми сумерками. Бросив мимолетный взгляд на дверь, Жан убеждается в том, что прямо сейчас та отделяет два тела, поместившиеся на одной кровати, от всего остального происходящего в мире, создавая хрупкую и оказавшуюся вдруг необходимой иллюзию уединения. Он не помнит, как мозг пришел к этому — как он в принципе пришел к чему-то после такого, казавшегося бесконечно долгим, дня. И все же, видимо, это было тем самым привычным эффектом такого нужного и, появляющимся всегда вовремя рядом, тепла: одновременно жгучего и мягкого, спасающего в моменты, когда становилось слишком уж холодно; знакомого на ощупь тепла, к которому Жана, словно магнитом, тянуло каждый раз, стоило Джереми оказаться рядом. Рядом. Не так, как они были рядом друг с другом на людях, а так, как это происходит сейчас — близко, вдали от чужих глаз. С желанием быть еще ближе, с двигающимися на автомате руками под чужой одеждой и желанием прижаться кожа к коже, даже если совсем недавно казалось, что сил на что-то большее, чем ленивые поцелуи и объятия, им попросту не хватит. Джереми оказался рядом, забравшись к Жану под бок, десятью минутами ранее — и вот два тела на одноместной кровати уже сливаются в единое целое, движимое накопившимся за прошедшие часы голодом, который все это время тлел под гнетом их привычной повседневности. Поцелуй кажется не лаской, а шквалом — горячим, влажным. Требовательным. Подразумевающим собой накопившуюся усталость от изматывающей тренировки и утомительной прогулки по магазинам, и, естественно, желание завершить день правильно. Жан знает, что завтра наступит новый день. День, отмеченный красной цифрой на календаре — тот самый долгожданный выходной, свободный от планов, плавящихся, из-за попыток распланировать время правильно, мозгов и походов куда-либо за пределы улицы, по которой любит гулять Бармаглот. И это знание, осевшее на языке сладким предвкушением и запретным на протяжении последних, чересчур насыщенных событиями, нескольких дней голодом, развязало руки быстрее, чем Жан в принципе смог это осознать. Секунда по его расчетам — и Джереми оказывается прижатым к матрасу его собственным весом. Пальцы привычно сжимают украшенное браслетами запястье, а губы находят чужие так стремительно, словно Жану вовсе не нужно было держать глаза открытыми для того, чтобы знать, куда нужно тянуться в первую очередь. Он чувствует, как бьется сердце Джереми в такт его собственному — быстро, но вовсе не тревожно. В какой-то мере даже лениво: так же неторопливо, как сейчас сам Джереми двигал губами в ответ, слабо улыбаясь и зная, что торопиться им обоим наконец-то некуда. Жан издает тихий стон — живое свидетельство собственного нетерпения, — и Джереми, вплетая пальцы в его похожие на полный беспорядок волосы, на мгновение разрывает поцелуй, прикладывая указательный палец к дрогнувшим в очередной улыбке губам. Да, Жан помнит. Слышит, что внизу, на кухне, Кэт с Лайлой все еще расставляют по местам посуду и переговариваются о чем-то своем, в ближайшее время не собираясь, судя по всему, ложиться спать. Хочет ли он остановиться сейчас, видя эти задорные и, без сомнения, подстрекающие продолжить искры в карих глазах Джереми? Ответ на собственный вопрос таится в новом обжигающе горячем поцелуе, переместившемся на покрытой редкими веснушками шею. То медленными и влажными, то настойчивыми и сдержанными, Жан поцелуями чертит карту на его коже, понимая, что теперь из них двоих предстоит быть тише вовсе не ему. То. как Джереми сгибает ноги в коленях, то, как его дыхание срывается на хриплый, задыхающийся шепот — все это даже близко не похоже на быстрое окончание вечера, и… — Жан… Проклятье. Пальцы Джереми теперь уже ощутимее вплетаются в волосы Жана, то притягивая его ближе, то как будто слабо отталкивая, когда ощущения вот-вот грозились вырваться наружу отнюдь не невинными и наверняка громкими звуками. Жан успел изучить его: успел понять, что он из тех людей, что выражают эмоции ярко, четко и громко, заявляя о своем присутствии без стеснения и возведенных вокруг рамок. Так, чтобы все знали, что именно он чувствует сейчас; смеясь так заразительно, что остальные невольно улыбались, завидев улыбку на его лице, плача так, чтобы у редких свидетелей его слабости разрывалось сердце. Наслаждаясь и рассыпаясь на части из-за желания так сильно и очевидно, что любоваться и хотеть его становилось чем-то вроде неоспоримой аксиомы. И сейчас, когда горячее, прерывистое дыхание Джереми обжигает кожу Жана где-то в районе его плеча, куда тот уткнулся лицом, усиленно пытаясь заглушить собственные пока еще тихие стоны, Жан не может не прочитать его вновь. Не может не дать ему то, чего так сильно желает сам. Он действует на автомате, не думая и не забегая вперед, предпочтя выбору обычное удовлетворение сложившейся внезапно ситуацией, однако Джереми, как и всегда, оказывается на шаг впереди: приоткрывая глаза и все же оторвав Жана от собственной шеи, хватается за подол своей футболки, собираясь снять ее и сбросить с себя последний барьер. И тогда Жан делает то, что не планировал еще несколько секунд тому назад. Останавливает его. Уверенно, но несильно хватает Джереми за запястье, а после, тяжело сглатывая, замирает, натыкаясь на полный непонимания взгляд. — Нет, — говорит он тихо, и хрипотца в его голосе пускает по коже Джереми мурашки, которые Жан способен увидеть даже сквозь накрывший мягким куполом комнату мрак. — Оставь все как есть. Собственный порыв заставляет смущенно отвести взгляд. Мысли наполняют его уставшую голову вновь, и, господи, одна из них пульсирует в сознании куда ярче остальных — не найдя в себе силы сопротивляться новому накатившему вдруг желанию, его глаза невольно опускаются вниз, скользнув по торсу Джереми и задержавшись на его бедрах, обтянутых мягкой тканью спортивных штанов. Тайная, очень явная, но постыдная для кого-то вроде Жана одержимость. Время от времени он ловил себя на ней снова и снова — на корте, когда Джереми в прыжке отбивал мяч, и его бедра напрягались, демонстрируя стремительную, выработанную годами тренировок грацию; в машине, когда он расслабленно сидел на водительском сиденье, и ткань джинсов плотно облегала эти узкие, но крепкие линии и изгибы. Сила, заключенная в той части тела, собственное внимание к которой Жан никак не мог объяснить — но и перестать смотреть отчего-то каждый раз заставлял себя с огромным трудом. Признаться себе в чем-то подобном все еще было непривычно: осознать, что, оказывается, Жан был обычным человеком, которого могут привлекать конкретные вещи, и который может хотеть уделять этим вещам чуть больше внимания, чем каким-либо существующим другим. Но признаться в этом желании вслух, когда тот самый человек, которого он так сильно хотел себе, прямо сейчас лежит под ним, ожидая именно его, Жана, инициативы? — Жан, — теплая рука ложится на щеку. Конечно, он заметил. Понял, ведь это случается далеко не в первый раз — то, как Жан, познав для себя что-то новое, загружается настолько, что невольно выпадает из реальности, после обязательно испытывая за подобные моменты стыд. — Ты все еще со мной? — Да, — отвечает без промедлений, заставляя себя поднять взгляд. Он безуспешно надеется на то, что Джереми не успеет заметить подбирающийся к его скулам румянец, а после, не давая себе времени на раздумья и стараясь звучать как можно увереннее, на одном дыхании произносит: — Ты можешь… Повернуться ко мне спиной? Слова повисают в воздухе, неуклюжие и уязвимые. Он, обычно всегда старающийся контролировать каждое свое движение и слово, чтобы не выглядеть слишком слишком, сейчас вновь чувствует себя мальчишкой, который даже спустя десятки попыток Джереми научить его обратному, не знает, как выразить собственные желания вслух. Однако Джереми, вопреки всем его додумкам, выглядит слишком… Спокойным. Не смеется и не спрашивает ничего, что могло бы заставить Жана испытать еще больший ступор. Он просто лежит здесь, такой же теплый и открытый, внимательно глядя на Жана, и его взгляд внезапно наполняется мягким, снисходительным пониманием. — Конечно, — он коротко целует Жана еще раз, а после медленно приподнимается на локтях, ободряюще улыбаясь и заправляя выбившуюся из общей копны кудрявых волос прядь Жану за ухо. — Не думай ни о чем. Просто… смотри на меня, хорошо? Со мной все будет в порядке. Он знал, что нужно сказать, чтобы привести мысли Жана в порядок. Знал и читал его лучше, чем Жан когда-либо сможет понять самого себя, и это осознание заставляет ком в горле Жана начать понемногу рассасываться. — Я знаю, — Жан коротко, но мягко толкает его нос собственным, а после, напоминая себе нечто ценное, вслух произносит: — Ты доверяешь мне. — Всегда, — просто отвечает Джереми и, не говоря больше ни слова, медленно поворачивается к нему спиной, оставаясь стоять на коленях и прижимаясь ближе, как только грудная клетка Жана соприкасается со скрытыми под тканью футболки лопатками. Его поза кажется расслабленной, но Жан улавливает неуловимую струну предвкушения в его плечах; слышит, как на мгновение замирает чужое дыхание, когда Жан позволяет себе вольность, мягко и отрывисто проводя руками по теплым даже сквозь ткань футболки бокам. Он и сам делает глубокий вдох, стремясь усмирить дрожь, бегущую по кончикам пальцев. Комната, по ощущениям, почти полностью погружается во мрак, несмотря на приглушенный свет стоящего на тумбочке светильника, и очертания Джереми теперь едва различимы — лишь призрачный, гибкий и податливый силуэт, который Жан без проблем мог воссоздать по памяти, даже если ему завяжут глаза. Силуэт, жаждущий всего, что Жан может ему предложить. Взгляд невольно опускается на его спину — на изгиб позвоночника, угадывающийся под тонкой тканью кажущейся все же лишней одежды. Руки сами тянутся к нему: медленно, почти с благоговением, ладони скользят вниз по его бокам, от ребер вниз, к тазу. Пальцы цепляют резинку спортивных штанов, и Жан, сдерживая в себе порыв сорваться, поцеловать, взять, не спеша стягивает их вниз, до самых колен. Тонкий слой хлопкового белья остается последним барьером, скрывающим жаждущую до внимания плоть, и от глаз Жана не скрывается то, как Джереми вздрагивает, когда прохладный воздух касается его кожи, но, кажется, даже не думает о том, чтобы воспротивиться и остановить происходящее, даже толком не зная, о чем именно думает Жана. А думает он о многом. О том, как загорелая кожа с каждой секундой все больше и больше теплеет под его ладонями, становясь похожей на обжигающее калифорнийское солнце. О перекатывающихся под этой кожей мышцах, о шумном дыхании и его голосе, который тот сейчас был вынужден сдерживать в силу обстоятельств, так и не сумевших их двоих остановить. О том, как именно отреагирует Джереми, когда поймет, чем все это время были заняты мысли Жана. И о том, как далеко это желание, с каждым разом ощущаемое все отчетливее и явнее, способно их завести. Жан притягивает его ближе, чувствуя, как спина Джереми, теперь расслабившись окончательно, доверчиво прижимается к его груди. Он ощущает всем телом каждое движение Джереми — каждое подрагивание его мышц, каждый глубокий вдох, каждый едва уловимый отклик, давающий понять, что, да, он все еще доверяет именно ему. — Ну же, — звучит вдруг слишком близко знакомый голос, и Жан запоздало понимает, что голова Джереми оказалась запрокинутой на его плечо. Теплые губы мягко прижимаются к линии челюсти, к шраму на щеке, и от накатившего ощущения того, сколько любви и обожания скрывают в себе эти поцелуи, Жан невольно сжимает пальцы на его талии сильнее. А в следующую секунду — еще сильнее, когда собственным пахом ощущает упругость вжавшихся в него ягодиц. — Смелее… Mon amour. Вторая ладонь ложится на подтянутый живот, ощущая привычную в подобные моменты пульсацию и отсчитывая каждый вдох и выдох. Медленно, но уже более уверенно скользит вниз, скрывая от чужих глаз дрожь в похолодевших от напряжения пальцев и прокладывая путь по внутренней стороне бедра, где нервный холод встречают лишь шелковистая кожа и непреклонная твердость напрягающихся при каждом малейшем движении мышц. Воздух тяжелеет, становится более плотным с каждой секундой, и в момент, когда Жан окончательно для себя решает, что отступать не хочет и банально не может, он мягко, но уверенно раздвигает смуглые бедра шире собственным коленом, чувствуя, как границы их тел стираются окончательно. — Сможешь дотянуться до смазки? Джереми, не говоря ни слова, подается вперед, опираясь руками о матрас, и тянется к тумбочке, чуть выгибая спину. Жан тяжело сглатывает, рассматривая открывшуюся перед ним картину: изгиб поясницы, ямочки на ней, выделяющиеся еще сильнее из-за игры приглушенного света, тени и углубления выглядывающих из-под края футболки мышц. Помутневшим от нахлынувшего возбуждения взглядом он ловит каждое его движение, с трудом приводя в порядок собственное ставшее слишком громким дыхание, а после, когда Джереми собирается выпрямиться, мягко, но настойчиво надавливает ладонью на его поясницу, не давая подняться. Вдох. Выдох. — Жан, ты собираешься… — Нет, — он качает головой, а после, забирая флакон из чужих пальцев, проводит языком по пересохшим губам, пальцем поддевая крышку и слыша характерный щелчок. — Нет, не это. Этот звук, эта полная самоотдача и то, насколько открытым для него во всех смыслах выглядит Джереми, играют свою роль. Жан спускает собственное белье, и густая, прохладная смазка густым потоком выливается на его напряженный член. С шумным, прерывистым выдохом он проводит по нему рукой; ладонь скользит по горячей коже, распределяя скользкую прохладу. И только сейчас, перебарывая навязчивое желание коснуться себя еще раз, до него доходит: он, как и всегда, так сильно был сосредоточен на Джереми, на каждом его вздохе и движении, что лишь в эту секунду осознает, насколько сам был возбужден все это время — каждый мускул в теле был напряжен, словно струна, покрытая едва заметной испариной, а в низу живота горел огонь, распространяющийся до самых кончиков пальцев ног. То, насколько сильно Жан хотел именно этого человека — так, как он не хотел в этой жизни никого, кроме него — наверное, никогда не перестанет его удивлять. Он наклоняется ниже, опираясь на одну руку рядом с упирающейся в постель ладонью Джереми, и его губы на мгновение прикасаются к его плечу в коротком, влажном поцелуе. Свободная рука перемещается к бедрам Джереми, заставляя их сомкнуться, и спустя секунду он, издав тихий стон облегчения, направляет смазанный густой смазкой член между плотно прижатыми друг к другу бедрами. — Putain... Черт возьми. Это… именно то, как Жан себе это представлял. Горячо, мягко и одновременно восхитительно тесно из-за того, как в следующее мгновение Джереми напрягает мышцы, на мгновение замирая и роняя голову вниз. Из его груди вырывается удивленный полу-стон, полу-вздох, и Жан едва успевает придти в себя, как вдруг слышит произнесенное на выдохе: — Ох, это… — вот оно. Внутренне сжимаясь от мысли о чужом дискомфорте, Жан подбирается, готовый отстраниться, а следом вдруг замирает сам, когда звучит забивающее последний в крышку гроба гвоздь: — Я мог догадаться. Знал. Заметил. К счастью, Жан не успевает подумать о чем-то другом — ни о том, каким странным сейчас выглядит в чужих глазах, ни о том, что, возможно, ему все-таки стыдно до краснеющих ушей и щек, — потому что спустя секунду издает непозволительно громкий, сдавленный стон. Джереми, горячий в прямом смысле этого слова и красивый даже в одежде Джереми, сжимает бедра сильнее, лишая его всякой возможности думать и в принципе что-то осознавать, и, ягодицами вжимаясь в низ его живота, поворачивает голову, ставя точку не то просьбой, не то приказом: — Продолжай, Жан. Слышишь? Он слышит. Слышит, а потому, подчиняясь и выбрасывая из головы все, кроме образа прогнувшегося в пояснице Джереми, перемещает пальцы с одеяла на сжимающую его ладонь Джереми, начиная двигаться. Медленно, почти нерешительно, а уже несколькими секундами позже — с нарастающей, ненасытной уверенностью. Мир сужается до влажного тепла между его бедер, до трения, от которого темнеет в глазах; он теряется в ощущениях, и его губы, непослушные и жадные, прижимаются ко всему, до чего могут дотянуться: к выступу плечевой кости, к напряженной линии шеи, к уголку острой, но аккуратной челюсти. Джереми, с едва различимой улыбкой в голосе, в перерывах между шумными вздохами шепчет что-то о том, что Жан «такой очевидный», но он уже не зацикливается на каких-либо смыслах: просто тонет в физике происходящего, вжимаясь грудью в чужую спину так плотно и ощутимо, что расстояния между ними не остается совсем. Его член скользит в тесной, разгоряченной тесноте. Каждое движение — это волна тугого, бархатного трения, от которого сводит живот. Смазка смешивается с жаром их тел, а каждый толчок без промедления превращается в стон — чей именно, понять уже было тяжело. Он чувствует каждый напрягающийся и расслабляющийся из раза в раз мускул под кожей Джереми, каждое движение его тела, так искренне реагирующего на ритм и амплитуду происходящего. Это не просто трение, понимает в моменте Жан — это объятие, плотное и непрерывное, заставляющее его забыть обо всем, кроме нарастающего давления внизу живота и сдавленных, прерывистых звуков, которые он сам же и издает, уткнувшись лицом в шею того, кому достаточно было просто существовать для того, чтобы свести Жана с ума. В какой-то момент Жан замечает, как одна из рук Джереми внезапно поднимается вверх. Его ладонь, горячая и влажная, ложится на затылок Жана, плотнее прижимая его губы к выступившей на своей шее вене, и в этом движении Жан замечает то, чего не заметил сразу, будучи ослепленным собственными ощущениями — все тело Джереми уже в буквальном смысле тряслось от перенапряжения, пытаясь удержаться в одном положении. Одного взгляда на дрожащую и напряженную руку, на которую тот опирался, оказывается достаточно — не прерывая медленных, глубоких толчков, Жану требуется мгновение, чтобы перехватить его ладонью поперек живота и мощным, но плавным движением выпрямиться вместе с ним, вновь прижимая разгоряченное тело спиной к своей груди. Джереми лишь благодарно улыбается, откидывая голову ему на плечо. Когда светловолосый затылок с глухим стоном облегчения от смены положения оказывается на плече Жана, он, не теряя ни секунды более, тянется вперед, и, теряя терпение окончательно, прижимается к раскрытым губам в жадном, соленом от пота поцелуе, возобновляя движения тазом и ладонью сжимая напряженное горячее бедро. — Жан… Жан, я… Сквозь туман собственного возбуждения Жан начинает различать новые звуки — все еще тихие, но более высокие, надрывные и нетерпеливые, вырывающиеся из сжатых губ Джереми с каждым движением его бедер. Этот немой намек пронзает его сознание стремительно и быстро: поняв и невольно прерывая грозящуюся сорваться с уст Джереми просьбу, Жан скользит ладонью с его бедра вверх, к паху, а после, оттолкнув опустившуюся вниз руку Джереми в сторону, мягко, но уверенно сам обхватывает его твердый, горячий член, начиная надрачивать ему в такт уверенным толчкам между сомкнутых бедер. — Да, — вырывается у Джереми сдавленный, прерывистый вздох, и его рука тут же впивается в запястье Жана, сжимая его с такой силой, будто это единственная опора в рушащемся мире. — Да. Пожалуйста, Жан, давай же… — Сделай это вместе со мной, — Жан делает еще один толчок. Между бедер Джереми скользко не только от смазки, но и от его собственного предэякулята: все еще до узко, горячо и до безумия приятно, и то, как с каждым толчком Джереми все ближе подводит его к краю, сжимая и напрягая ноги сильнее, заставляет скатываться пот по спине Жана все стремительнее и ощутимее. Большим пальцем он с нажимом проводит по твердой головке чужого члена, растирая по горячей и нежной коже каплю естественной смазки, и то, насколько громко и ломано звучит стон Джереми, заставляет его собственный член дернуться между напряженных и дрожащих из-за этого напряжения мышц. — Давай сделаем это вместе. Он действительно хочет этого. Видит, как Джереми, теряясь в удовольствии окончательно, кивает головой, и, движимый чужим согласием и жаром в сжатом вокруг его возбуждения кулаке, ускоряет ритм, находя идеальную амплитуду. Он чувствует, как все тело Джереми дрожит мелкой, частой дрожью; как его пальцы, не находя себе места, впиваются то в его запястье, то в его предплечье, ища опоры в нахлынувшей волне ощущений. Он прижимает его к себе все крепче, как будто пытаясь вобрать его в себя, слиться с ним воедино в этом темном, душном пространстве их кровати, и сквозь удушающее и сковывающее с каждой секундой удовольствие ему едва удается расслышать тихое: — Жан… Я с-сейчас… — Джереми выдыхает, и его голос срывается. — Я так близко, я… — Я тоже, — шепчет ему в ответ, целуя во влажный висок, в мочку уха. — Давай. Кончай, mon cher. И тогда это случается: Джереми отпускает себя, сжимая его запястье с такой силой, что Жан на мгновение перестает чувствовать собственные пальцы. Его тело крупно содрогается в мощной, долгой судороге, и Жану приходится прижать ладонь к его рту, чтобы заглушить едва не вырвавшийся из его рта вскрик: Джереми замирает, обильно изливаясь на его пальцы, и этого оказывается достаточно для того, чтобы Жан, сделав последний толчок между сжавшихся в оргазменной судороге бедер, кончил вслед за ним. Оргазм накатывает не взрывом, а густой, неостановимой волной, вымывающей из него все — и мысли, и стыд, и саму способность ощущать что-либо, кроме этого. Сначала — глухая судорога внизу живота, потом — стремительный, горячий разряд, пульсирующий в такт бешеному стуку сердца. На мгновение гаснет зрение, и весь мир сужается до белого шума в ушах и спазматических толчков, выжимающих из него последние силы. Он слышит собственный стон, с усилием приглушенный кожей на плече Джереми, и ощущает, как его тело обмякает, тяжелое и опустошенное, прилипая к спине другого мокрым, безвольным грузом. Джереми сдается первым. До этого тяжело и безвольно опираясь на Жана, когда последние отголоски его оргазма отступают, оставляя после себя лишь липкую влагу на коже и тяжелое удовлетворение, он слабо шевелится, отводя запястье Жана в сторону, и, когда тот перемещает руку с его живота на талию, в последний момент подставляет ослабевшие руки вперед, практически падая на кровать и слегка двигаясь в сторону, чтобы Жан рухнул вслед за ним. Лежа на спине и уставившись в потолок, в приятной тишине его разума медленно прокручивается то, что произошло пару минут тому назад. Жан ловит обрывки ощущений за хвост: жар кожи, прерывистое дыхание, влажность между тел. Твердость чужих мышц и осознание того, что Джереми возбудился от самого процесса до того, как Жан прикоснулся к нему там, где обычно это требовало внимания больше всего. И, кажется, это действительно было… хорошо. Лучше, чем он мог себе представить — стыд, этот пока еще не желающий исчезать в подобные моменты спутник, куда-то испаряется, как только Жан слышит тяжелое, глубокое дыхание Джереми рядом, и он, чувствуя это удовлетворение, излучаемое его расслабленным лежащим рядом телом, издает полный немого облегчения вздох. Лежит еще несколько секунд, вслушиваясь в чужое дыхание, а после, поворачивая голову в сторону, все-таки спрашивает: — Как ты понял? Джереми дергает уголком губ. Тянется к спущенным до колен белью и домашним штанам, натягивая их обратно, а после, перевернувшись на бок, честно отвечает: — Я же сказал, что ты слишком очевидный, — Жан вскидывает бровь, но расслабляется, завидев на губах Джереми очередную улыбку и слыша его смех. — Думал, я не замечу, куда постоянно опускаются твои глаза? Я ведь и сам такой же. Ничего не могу скрыть ни от других, ни тем более от тебя. Оставаясь вполне удовлетворенным этим ответом, Жан прикрывает веки, погружаясь в эту новую, спокойную пустоту. И когда шум в ушах наконец затихает, он с пропустившим ударом сердца вдруг слышит то, что до этого заглушалось накрывшим с головой куполом возбуждением: все ещё размеренные, настойчивые шаги на первом этаже. — Они могли услышать? — смущение накрывает вновь. Осознание того, что Каталина и Лайла могли застать скрип кровати, или, что еще хуже, звуки, которые издавали они с Джереми минутами ранее, так и не сумев себя толком заглушить, бьет набатом по голове, отчего-то заставляя занервничать вновь. Джереми смотрит на него, и в его карих глазах снова вспыхивают озорные искорки. Уголки его губ дергаются, а затем он смеется вновь — тихий, счастливый, практически беззвучный смех, который сейчас сотрясает его плечи и заставляет Жана невольно улыбаться в ответ, несмотря на всю неловкость ситуации. — А какая, в сущности, разница? — Жан открывает рот, собираясь возразить, но спустя мгновение лишь опускает взгляд вниз, чувствуя, как пальцы Джереми переплетаются с его собственными. — Не думаю, что они позиционируют наши отношения как чисто платонические. Краска все же заливает щеки. Жан фыркает, переводя глаза обратно в потолок. — Ты невыносимый. Наглый и абсолютно бесстыжий. — Но ты обожаешь это. И Жан совсем не хочет и не может это отрицать.