Индивидуальные побочные эффекты

Вечер, Бар. Территория «Воли».

Какой-то чахлый подвал, тёмный и пыльный. В углу лежал матрац, с потолка свисала моргающая лампочка. Могильщик и Чапай сидели за круглым деревянным столом. На нём лежали разнообразные яства: палка колбасы, батон пластилинового хлеба, оливки и, гвоздём сегодняшней программы, была настойка из пениса кровососа. Могильщик поглядывал на неё с долей скептицизма, с подозрением, а Чапай, довольный до ушей, разливал по рюмкам. — Что ты там говорил?.. У кого ты её взял? — спросил Могильщик, взяв рюмку и поднеся её на свет. Жидкость была грязно-оранжевого цвета, густоватая, как разбавленная водой жирная сметана. Он поднёс её к носу, занюхнул и тут же скривился. Бадяга пахла резко, как недельные носки с примесью спирта и чего-то мускусного, мужского. — У бабушки Марфы, медичка с Кордона, — ответил Чапай, поднимая свою рюмку. — Говорит, что повышает концентрацию, внимание, силу, — с гордостью он нахваливал напиток, закручивая ус на палец. — Будем бегать быстрее кровососа! Нам в наши годы пора уже. — А невидимыми тоже станем? — хмыкнул Могильщик, слегка двигая рукой и баламутя жижу. В ней плавали какие-то жирные частички, будто засохший чайный налёт залили кипятком и оставили на какое-то время. — Нет, это, к сожалению, нет. Ну что, старик? Вздрогнем? — Чапай поднял рюмку и заулыбался. Могильщик с недоверием покосился сначала на товарища, потом на рюмку. Он вновь нюхнул жижу и фыркнул. — Как-то… не хочется. — Эй! Я за бутылку пять тысяч отвалил! — обиделся Чапай, с грохотом поставив рюмку на стол. — Сколько?! — оторопел Могильщик, резко откинувшись на спинку стула. — Пять тысяч, — повторил Чапай, обиженно дёрнув чёрными усами. Могильщик медленно поставил на рюмку, с таким видом, будто это не настойка, а бомба с зажжённым фитилем. — Пять… тысяч… — проговорил он с придыханием. — Ну, старик, ты не понимаешь! — начал оправдываться Чапай, отодвигаясь на стуле. — Это же концентрат! Мощь кровососа! Мы теперь… Мысль о том, что он останется и без денег, и без мифической «силы», окончательно добила Могильщика. — Ладно, чёрт с тобой, — сдавленно проскрипел он. — Но если я умру, я тебя за собой заберу. Обещаю. — Вот это по-нашему! — просияв, крикнул Чапай и снова поднял свою стопку. — За Зону, чтоб она сдохла! За нас, дураков упрямых! Могильщик больше не смотрел на жидкость. Он зажмурился и одним решительным движением опрокинул содержимое рюмки в глотку. Ожидаемого огня не последовало. Вместо него по пищеводу расползся густой, маслянистый комок, на вкус напоминавший смесь самогона, старого сала и какой-то горькой, незнакомой травы. Те самые хлопья застряли в горле, вызывая рвотный позыв. Он сглотнул, сглотнул ещё раз, с силой ударив себя кулаком в грудь. Слёзы выступили на глазах. — Ну что? — с надеждой спросил Чапай, наблюдая за его реакцией. Могильщик несколько секунд сидел молча, пытаясь перевести дух и осознать новые ощущения. Горечь медленно отступала, но больше никакого эффекта не было. — Ну, ничего, — хрипло выдавил Могильщик, открывая глаза. — У меня тоже… — расстроенно выдохнул Чапай и посмотрел на бутылку. — Ещё по одной? — Ну давай… Чапай, повеселевший, снова наполнил рюмки до краёв. Вторая порция пошла легче: ужасный вкус уже не был неожиданностью, а по телу разлилось странное тепло. Могильщик схватился за колбасу и впился в неё зубами, как собака, пытаясь заглушить противный привкус. Они начали разговаривать, и в ходе разговора Чапай выпил ещё рюмку, а Могильщик отказался. Разговор шёл в привычном ключе: они обсуждали дела насущные, как Атаман смешно поскользнулся, какие долговцы козлы. Могильщик размахивал палкой колбасы, как шпагой, и Чапай начал замечать странности… Он почувствовал непривычный зуд в глубине зада, где-то в районе простаты и начал ёрзать на стуле. Чапай внимательно следил за движениями товарища: он смотрел на его толстые, скрюченные пальцы, покрытые старыми шрамами и свежими ссадинами. Они были покрытым колбасным жиром и поблёскивали в свете моргающей лампочки. Они крепко обхватывали палку, так крепко, что норовили раздавить колбасное изделие в фарш. Сильные, настоящие… Чапай, сам того не замечая, облизнул губы. Могильщик же не смотрел на Чапая, поглощённый рассказом о своих приключениях. Он рассказывал эти истории уже тысячу раз, каждой встречной собаке, но те события так впечатлили его, что он готов был рассказать это ещё триллион раз. Он почувствовал странное давление в штанах и опустил взгляд. Прямо под ширинкой образовался плотный бугорок, и его глаза расширились от удивления. — ЕБАТЬ! Твоя хуйня работает! — взревел Могильщик, вскакивая со стула. Он указал руками на свой член. — Три года, сука! Три! Я, блять, и Виагру жрал, и журналы читал, и бабу голую трогал! Ни-че-го! НИЧЕГО! — Ммм… — промычал Чапай. Его немигающий взгляд был устремлён на хуй Могильщика, который с каждой секундой становился всё больше и норовил покинуть тесные трусы и штаны. Скоро он остановился в росте, достигнув предела своих возможностей. Вольник начал закручивать ус, представляя, какой пенис скрывается под тканью, а Могильщик продолжал удивляться и тыкать пальцами в причиндал. Эти мысли были такими абсурдными, новыми для него, но этот старый седой придурок перестал казаться тем страшным козлом, который был минут 10 назад. Он был таким красивым. Чапай закинул ногу на ногу. Зуд в жопе становился всё сильнее, горячее и нестерпимее. Он начал опять ёрзать, будто почёсываясь о стул. Наконец, Могильщик поднял на него взгляд и оторопел. Взгляд Чапая, этого наивного доброго болвана был, как у заправской проститутки: голодный, пошлый. Щёки красные, он облизывал губы, прикусывал и бесконечно ёрзал. — Саня, ты чего… — хрипло выдохнул он, и этот хрип прозвучал для Чапая, как ангельский голос. Он смотрел на него исподлобья и резко встал со стула, эффектно отбросив его в сторону.  — Сань… — прошептал Чапай. — Сань?.. — повторил Могильщик, пятясь назад. Они были тёзками. Чапай резко сорвался с места и со всей силы впечатал Могильщика в стену, что тот ахнул. — С-саня… — прошептал Чапай, глядя на Могильщика из-под полуприкрытых век. Взгляд был интимным и… напуганным. — Это… какой-то ужас, Саня… я странно себя чувствую. — Саня, ты в порядке, Саня?... — дрожащим голосом спросил Могильщик, в пол тона. Он, не моргая, смотрел в лицо товарища. На его идиотские усы, припорошённые пылью, на длинные, выгоревшие ресницы, которые отбрасывали тень на изящный изгиб скулы. Изящный… Могильщик никогда не замечал, какие пухлые губы у Чапая. Розоватого оттенка, обкусанные, слегка сухие, и… ему захотелось их облизать, намочить, наполнить влагой. — Блять, Чапай, отойди! — взревел Могильщик, начав вырываться, но Чапай держал его крепко, вдавливая в стену. В нём никогда не было такой силы! Он зарычал, приближаясь лицом к его лицу. — Могила, Могила… ты такой, такой… — интимно шептал Чапай, его дыхание, горячее и спиртовое, обжигало кожу Могильщика, заставляя вздрагивать. — Такой… Могила, ты… — Чапай, отпусти… — взмолился Могильщик. — Не могу, — простонал Чапай, и в его голосе была неподдельная, животная мука. — Там, в жопе... горит, Саня. Как будто муравьи... или хуй знает что. Думаю только о тебе. Он судорожно провёл ладонью по шершавой щеке Могильщика и звонко шлёпнул его. Не больно, но Могильщик почувствовал себя странно.  Это была не просто пощёчина. Это был резкий, властный хлопок, от которого по щеке разлилось жгучее тепло, смешавшись с огнём от настойки. Могильщик шумно выдохнул. Жест был унизительным и в то же время возбуждающим. Внутри у вольника что-то оборвалось, и волна жаркого, постыдного желания накрыла с головой. — Ах ты... — начал он, но голос сорвался на хрип. Он резко оттолкнул от себя Чапая, и он, потеряв равновесие, упал на спину. Могильщик хотел броситься на него, но остановился. Происходил какой-то абсурд. Он никогда не хотел своего товарища, он никогда не был пидорасом! — Саня, там, в жопе… пожар, я будто горю изнутри, Саня. Будто внутри «звёздочкой» намазано, Саня… воду, нужно залить воду, лёд напихать, Саня! — стонал Чапай, трепыхаясь на полу. Он нелепо выгибал спину, как престарелая кошка, дрыгал ногами. — Всё, не могу больше… Руки Чапая скользнули к пряжке ремня, и Могильщик протестующе замахал руками. — Нет, нет, нет, не надо! — заорал он, но Чапай не слушал, а ноги Могильщика не позволяли сдвинуться с места. Он, как заворожённый, смотрел на товарища. Чапай спешно снимал с себя штаны вместе с трусами, и глазам предстало отвратительное зрелище. Кривые ноги, покрытые чёрными волосиками, густыми и колючими. Хуй, который не встал и потерялся среди чёрных зарослей кустарника. — Там… у меня тоже усы. Хочешь посмотреть? На мои усы… — вымученно простонал Чапай, переворачиваясь на живот. Он задрал задницу кверху, и Могильщик открыл рот. Жопа была дряблой, в растяжках, старой, потому что Чапай уже старый. Между булок коричнево и стёрто от беспощадного времени. И эту коричневеть и стёртость обрамляли такие же чёрные волосы, как на лобке. А анус был сморщенным, некрасивым, как лежалый на солнце изюм. Он раздвинул свою жопу, как нетерпеливая шлюха, и Могильщик больше не мог сдерживаться. Он сдёрнул с себя штаны одним движением, будто они были на заклёпках, как у стриптизёра. Он стянул уродские семейки, старые, застиранные в розовое сердечко. Его хуй… нет! Хуище вырвался на свободу. Он был длинным, толстым и блестящим от смегмы. Вены были вздуты, как скрюченные подкожные черви. Могильщик собрал харчу с противным звуком и харкнул на блядскую дырку. Потом харкнул на пенис и, качнув им, пристроился к заднему входу. Чапай заскулил от нетерпения. Он вошёл одним движением, разрывая и наполняя. Чапай взвизгнул, закатывая глаза от удовольствия и боли, а потом… Шамана, странноватого сталкера, отпустило. Он бывал у Монолита когда-то, загадал желание, чтоб все пидорасы исчезли с земли, но Монолит понял его по своему... почему-то, Шаман теперь всех видел пидорасами - даже тех, кто ими не являлся. Он окинул взглядом Чапая и Могильщика, которые сидели за круглым столом и хохотали, глуша… водку. На столе стояла бутылка водки. — Ну ты и шлюха, Чапай, такая некрасивая шлюха, — на полном серьёзе сказал Шаман, осуждающе смотря на усатого. Чапай подавился. — Что?.. — Ничего, — злобно буркнул Шаман, поднимаясь изо стола. — Смотреть на вас противно. Чапай и Могильщик непонимающе переглянулись. — Шаман? — Пошли нахуй, пидорасы, — ненавидяще сказал он и вышел, громко хлопнув дверью.