Руководство по обращению с грудными мышцами

       За окнами их квартиры в современном жилом комплексе Мапхогу бушевал осенний ливень. Свет фонарей и неоновых вывесок размывался по мокрому стеклу, превращая ночной Сеул в акварельное полотно из мазков алого, синего и золотого. Единственным звуком, пробивавшимся сквозь герметичные стеклопакеты, был глухой, убаюкивающий гул мегаполиса и ровный шум дождя.               Минхо стоял у панорамного окна, положив руки в карманы просторных спортивных штанов. Его светлые волосы казались почти пепельными в отблесках уличного света. Он не услышал шагов, но почувствовал знакомое тепло за спиной за секунду до того, как руки Джисона обвили его талию.               Это был привычный, уютный жест. Ладони Джисона легли на его живот, а подбородок удобно устроился в ложбинке между его плечом и шеей. Минхо почувствовал, как спина нагревается от тепла его тела. От Джисона пахло чистотой — гелем для душа и кондиционером от футболки, с легкой, едва уловимой ноткой его парфюма, знакомой и успокаивающей.               — О чем задумался? — голос Джисона прозвучал прямо у его уха, бархатный и спокойный, без следов усталости, лишь с легкой ленцой.               Минхо наклонил голову, прижавшись виском к его щеке. В окне он видел их смутное отражение.               — Просто смотрю, — тихо ответил он. — Интересно, все эти люди в окнах напротив тоже сейчас смотрят на дождь? Или у каждого своя буря за стеклом?               Он поднял руку и положил свою ладонь на руку Джисона, лежавшую у него на животе, переплетя их пальцы. Он чувствовал под подушечками пальцев тонкую кожу на его запястье и ритмичный, ровный пульс.               Джисон лишь сильнее прижался к нему, и его губы коснулись кожи Минхо у основания шеи. Это было медленное, осознанное прикосновение. Довольное урчание застряло у него в горле.               Они простояли так несколько минут в тишине. Дыхание Джисона было ровным и теплым на коже его шеи. Ладони Джисона, лежавшие на его животе, пришли в медленное, почти ленивое движение.               Сначала это были просто широкие, плавные круги по всей поверхности живота сквозь тонкую ткань футболки. Пальцы слегка нажимали, разминая мышцы, ощущая под собой тепло и знакомый рельеф. Затем движение сузилось, стало более целенаправленным. Кончики пальцев скользнули выше, к самой грудной клетке, едва касаясь.               Минхо закрыл глаза, сосредоточившись на этих прикосновениях. Он чувствовал, как ладони Джисона поднимаются еще выше, скользя по грудным мышцам, ощупывая их. Пальцы на мгновение замерли, а потом сжались.               Джисон просто взял и заполнил свои ладони его грудными мышцами, сжав их со спокойной, уверенной силой. Хватка была крепкой, но не болезненной — скорее, утверждающей, словно он проверял что-то знакомое и дорогое. Длилось это всего пару секунд.               Затем хватка ослабла, ладони разжались и мягко соскользнули вниз. Джисон легко шлепнул его по бедру и отошел. Его шаги затихли в коридоре, а через мгновение из кухни донесся его голос, обыденный и теплый:               — Чаги-я, я голоден. Что будем есть? — послышался звук открывающегося холодильника. — У нас вроде есть кимчи и свинина. Сделаем поккымпаб?               Минхо, все еще чувствуя на груди тепло его ладоней, обернулся и медленно пошел на кухню, на лице у него блуждала легкая улыбка.               Они закончили ужин приглушенным светом телевизора, за просмотром какого-то старого голливудского фильма. Минхо полулежал на диване, устроившись поудобнее, а Джисон сидел, скрестив ноги, его взгляд скользил по экрану, но внимание, казалось, было где-то далеко.               Его рука, лежавшая на спинке дивана за спиной Минхо, медленно опустилась. Пальцы бесцельно провели по его плечу, затем скользнули вниз, к груди. Ладонь Джисона легла на его левую грудную мышцу и осталась там, тяжелая и теплая даже через ткань футболки.               Сначала она просто лежала. Но затем рука ожила. Пальцы начали медленно, почти задумчиво мять грудь, как будто изучая ее плотность и упругость. Движения были нежными, но настойчивыми, методичными. Большой палец провел широкую дугу по всей поверхности груди, затем снова вернулся к медленному, ритмичному сжатию.               Минхо перевел взгляд с телевизора на Джисона. Тот смотрел на экран, но взгляд его был расфокусированным, будто все его внимание было сосредоточено в кончиках пальцев.               — Ты что делаешь? — спросил Минхо, его голос прозвучал скорее с любопытством, чем с раздражением.               Джисон вздрогнул, словно вернувшись из далеких мыслей. Его рука на мгновение замерла.               — Не знаю, — ответил он честно, слегка поворачиваясь к Минхо. — Просто... приятно. Можно?               Минхо ответил беззвучным кивком, закрывая глаза и погружаясь в это простое, но глубокое ощущение близости.               Разрешение было дано. И пальцы Джисона с новой готовностью погрузились в свое молчаливое, сосредоточенное исследование.                             Это вошло в привычку. Теперь каждый вечер, будь то просмотр фильма, чтение или просто бесцельное лежание на диване, руки Джисона находили дорогу к его груди. Это уже не было неосознанным жестом — это стало ритуалом. Он мял мышцы ладонями, проводил костяшками пальцев по соскам через ткань футболки, иногда просто замирал, держа полную грудь в руке, словно проверяя ее вес.               И Минхо это не просто нравилось. Его это начало забавлять.               Он замечал, как взгляд Джисона становился отсутствующим, сосредоточенным на одной точке, едва его пальцы касались вожделенной территории. Замечал, как учащается его дыхание. И Минхо, которому наскучила роль пассивного объекта, решил превратить это в игру.               Он начал провоцировать.               Сначала это были едва уловимые намеки. Вечером, переодеваясь после душа, Минхо стал дольше необходимого надевать футболку, позволяя взгляду Джисона скользить по его обнаженному торсу. Он не смотрел на него в ответ, делая вид, что занят своими делами, но краем глаза видел, как замирает Джисон в этот момент.               Затем он начал случайно создавать ситуации. Проходя мимо Джисона, который сидел на диване, Минхо намеренно замедлялся и слегка поворачивался к нему корпусом, подставляя под его прямой взгляд линию своей груди. Он мог сделать это, якобы чтобы поправить подушку на спинке дивана или поставить чашку на стол, — любое действие служило предлогом, чтобы оказаться в непосредственной близости, превратившись в молчаливое предложение.               Однажды, потягиваясь утром на кухне, он выгнул спину так, что майка натянулась на его груди, и задержался в этой позе на несколько секунд дольше, чем того требовали обычные потягушки. Он слышал, как за его спиной резко остановился звук льющегося в кружку чая.               В тот вечер он вышел из душа без футболки, капли воды еще блестели на его коже. Он устроился на диване рядом с Джисоном, выгнув спину, чтобы грудные мышцы напряглись и стали более очерченными. Он взял книгу, делая вид, что читает, но краем глаза наблюдал за ним.               Джисон пытался смотреть телевизор, но его взгляд раз за разом соскальзывал вниз, к обнаженной коже. Его пальцы нервно барабанили по колену.               Минхо сдерживал улыбку. Он медленно потянулся, закинув руки за голову, — движение, которое еще сильнее растянуло и выделило его грудь.               Джисон сглотнул. Его рука, будто против его воли, дрогнула и поднялась.               — Что-то не так? — невинно спросил Минхо, опуская руки и глядя на него с притворным непониманием.               Джисон замер, его пальцы зависли в сантиметре от цели. На его щеках проступил румянец.               — Ты... ты делаешь это нарочно, — не утверждая, а скорее удивляясь, произнес он.               Минхо наконец позволил себе широко улыбнуться.               — Может быть. А что? Разве тебе не нравится?               Вместо ответа Джисон с легким рычанием набросился на него, уже без тени сомнения вдавливая пальцы в его обнаженную кожу, на этот раз с мстительным, игривым удовлетворением. Минхо, смеясь, откинулся на подушки, но его смех скоро перешел в прерывистый вздох.               — Нравится, когда я становлюсь одержимым? — прошептал Джисон, его губы прижимались к ключице Минхо, пока большие пальцы упрямо выписывали круги вокруг сосков.               — Может быть... — Минхо выгнулся, его руки скользнули по спине Джисона, впиваясь в ткань футболки. — Может быть, мне просто нравится, как ты теряешь голову из-за меня.               Ответом стало низкое рычание. Джисон наклонился и впился в его губы поцелуем. Его язык сразу же проник в рот Минхо, влажный и требовательный. Он тяжело дышал, его руки крепко держали Минхо за талию и затылок, не давая отстраниться ни на сантиметр.               Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Воздух в комнате казался густым и горячим.               — Докажи, — выдохнул Минхо, его голос охрип. — Покажи, насколько я свожу тебя с ума.               Этот вызов сорвал последние преграды. С тихим стоном Джисон впился зубами в нежную кожу у основания его шеи — не кусая по-настоящему, но оставляя горящий след. Его руки стали двигаться с новой, хищной целеустремленностью. Одна ладонь грубо сжала его талию, заставив Минхо выгнуться со стоном, в то время как другая рука рванула его за бедро, прижимая их так близко, что через тонкую ткань штанов Минхо почувствовал его твердый член.               — Доволен? — прошипел Джисон ему в ухо, его дыхание стало горячим и прерывистым. Его бедра начали медленно, настойчиво тереться о него, а пальцы все сильнее впивались в Минхо, оставляя на коже красные отметины. — Видишь, что ты со мной делаешь?               Его бедра продолжали свое настойчивое движение, но теперь одна рука скользнула вверх. Указательный палец коснулся его груди — но не самого соска. Он начал выводить бесконечные, неторопливые круги по самой ареоле, тщательно, намеренно избегая ее чувствительного центра.               Кожа под пальцем вспыхивала мурашками. Минхо замер, все его существо сосредоточилось на этом призрачном, дразнящем прикосновении. Он чувствовал, как сосок наливается кровью и напрягается от ожидания, становясь невыносимо твердым, но палец Джисона продолжал свое медленное кружение в миллиметре от цели.               — Джисон... — имя сорвалось с губ Минхо стоном, полным мольбы и раздражения. Он попытался выгнуться, подставить грудь ближе, но Джисон лишь прижал его сильнее к дивану, не меняя тактики.               — Тише, — приказал Джисон, его губы растянулись в торжествующей улыбке. Он видел, как дрожит тело под ним, и знал, что контролирует каждую секунду этого сладкого мучения. — Я еще не закончил, — и его палец наконец-то коснулся соска.               Минхо резко выдохнул, все его тело вздрогнуло. Но это была лишь краткая вспышка. Палец снова вернулся на ареолу, продолжая свои бесконечные круги, снова дразня и обещая.               — Терпи, — прошептал Джисон, наблюдая, как лицо Минхо искажается от смеси наслаждения и муки. Его собственное дыхание сбивалось. — Ты хотел этого. Хотел посмотреть, как я сойду с ума. Но посмотри сейчас на себя.               Его палец снова скользнул к соску, на этот раз задержавшись чуть дольше, прежде чем снова исчезнуть. Каждое мимолетное прикосновение было как удар тока, заставляя Минхо непроизвольно вздрагивать. Он был полностью во власти Джисона, и они оба это знали.               Бедра Джисона продолжали свои грубые, ритмичные толчки, и трение ткани о возбужденную плоть становилось одновременно невыносимым и пьянящим. Минхо стонал, его тело металось между двумя источниками ощущений — изматывающей лаской на груди и этим жестким, безжалостным давлением ниже пояса. Это было слишком, и в то же время — недостаточно.               И тогда Джисон сжалился. Его пальцы, наконец, перестали дразнить. Указательный лег на напряженный сосок и начал просто водить по нему — медленно, плавно, безостановочно. Палец скользил по самой чувствительной точке, гладил ее, ласкал.               Нежность этого прикосновения на фоне грубого трения внизу была почти невыносимой. Минхо застонал, глубоко и прерывисто. Он не мог пошевелиться, не мог думать, мог только чувствовать этот палец, вожделенный и бесконечно медленный, и бешеный стук собственного сердца.               Затем, без предупреждения, пришло нечто иное. Пальцы Джисона — большой и указательный — сомкнулись вокруг соска. Сжали. На мгновение, короткое и яркое, как вспышка. Боль, острая и чистая, пронзила Минхо, заставив его вздрогнуть и вскрикнуть. Но прежде чем он успел осознать ее, хватка ослабла, оставив после лишь пылающее эхо.               И снова — щипок. На этот раз дольше, сильнее, ощутимее. Пальцы впивались в нежную плоть, выжимая из нее волну жгучего ощущения, которое уже невозможно было отделить от наслаждения. Минхо выгнул спину, его пальцы впились в диван, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук. Это было слишком, и это было все, чего он хотел.               А потом пальцы Джисона не просто сжали — они начали тянуть.               Сначала это было едва заметно, легкое натяжение кожи. Но Минхо почувствовал это всем своим существом, как будто тонкая, невидимая нить соединила его сосок с самым чувствительным местом внизу живота.               Затем натяжение усилилось. Джисон начал оттягивать сосок — медленно, неотвратимо, с возрастающей силой. Нежная плоть растягивалась, и по лицу Минхо пробежала гримаса, в которой смешались шок, боль и невероятное, пьянящее возбуждение. Он издал звук, похожий на сдавленный плач, и его бедра непроизвольно дернулись вверх, полностью отдаваясь на волю того, кто держал его в своих пальцах.               Джисон наблюдал за этим с сосредоточенным, голодным вниманием. Он видел, как ареола становится более выраженной, как сосок вытягивается в тугой, темно-красный бутон под его пальцами. Он видел полную потерю контроля на лице Минхо и чувствовал абсолютную власть в своих руках.               И тогда, когда натяжение достигло пика, Джисон наклонился.               Его губы, обжигающе горячие и влажные, сомкнулись на соске, поглотив его целиком. Минхо взвыл.               Резкий контраст — прохлада воздуха, сменившаяся пылающим влажным жаром, — был ошеломляющим. Язык Джисона тут же принялся за свою работу: он водил по напряженной плоти, давил на нее, ласкал ее с той же методичностью, что и пальцы мгновением ранее.               Но теперь ощущения были умножены на тысячу. Каждое движение языка отзывалось во всем теле Минхо громовыми раскатами. Он не мог думать, не мог дышать, мог только чувствовать этот рот на себе и это безумное, всепоглощающее ощущение, что его медленно разбирают на части, чтобы собрать заново.               И когда напряжение стало совсем невыносимым, граничащим с болью, Джисон с тихим, влажным чмоком разомкнул губы.               Прохладный воздух обжег мокрую, распухшую кожу, и Минхо судорожно вздохнул, лишившись этого влажного жара. Но передышка длилась лишь мгновение.               Джисон тут же склонился над другой грудью и без промедления, с той же хищной уверенностью, вобрал в рот второй сосок. Этот, томившийся в забвении, был не менее чувствителен, и внезапная атака горячего рта и влажного языка заставила Минхо взвыть с новой силой. Его тело затряслось мелкими, беспомощными судорогами. Он был полностью во власти этой двойной агонии — одна грудь пылала холодом и памятью о ласках, другая горела живым, требовательным огнем.               Джисон не выпускал его ни на секунду. Его рот продолжал свою работу: язык скользил по воспаленному соску, то плавно и широко, словно смазывая его влагой, то кончиком, быстрыми и целенаправленными движениями, будто вырисовывая на нежной коже невидимые иероглифы. Губы сжимались вокруг него, слегка оттягивая и посасывая, создавая ритмичный вакуум, который заставлял Минхо хрипеть и впиваться пальцами в его волосы, то притягивая, то бессильно отталкивая.               Тем временем его свободная рука сжала другую грудь. Пальцы впивались в плоть почти до боли, а ногти слегка вонзались в кожу вокруг соска, оставляя на ней красные полумесяцы. Эта боль была острой, чистой, и она странным образом лишь подчеркивала, усиливала наслаждение от влажного рта.               И все это время бедра Джисона продолжали свое неумолимое, ритмичное движение, создавая грубый, навязчивый контраст нежной, но такой же настойчивой пытке выше. Минхо был зажат между двумя полюсами ощущений, не в силах вырваться, не желая, чтобы это прекращалось.               И тогда, в самый пик этого оглушительного ощущения, зубы Джисона мягко, но решительно сомкнулись вокруг распухшего соска.               Не укус. Не боль. Но ясное, неоспоримое давление, очерчивающее хрупкую границу между наслаждением и чем-то более острым, более животным.               В этот миг мир Минхо взорвался. Сознание сузилось до одной точки — точки, где жар рта, шершавые движения языка и твердое давление зубов слились воедино, создавая шквал ощущений, который смел все на своем пути. Зрение помутнело, звуки растворились в гуле в ушах. Все его тело напряглось как струна, каждый мускул скован единым импульсом.               Из его горла вырвался не крик, а хриплый, надрывный звук, рожденный где-то в самой глубине его существа. Он не мог дышать, не мог мыслить — мог только чувствовать. Его пальцы впились в плечи Джисона, а бедра непроизвольно дернулись вверх, полностью отдаваясь на волю этого сладкого, безжалостного наслаждения.               Это был конец и начало. Край обрыва, с которого он рухнул в бездну, где не существовало ничего, кроме всепоглощающего ощущения и властных рук, не позволявших ему разбиться.               Минхо кончил с тихим, надорванным стоном, его тело билось в последних судорогах, бессильно обмякнув на диване. Влажное пятно проступило на ткани его штанов, но Джисон, казалось, даже не заметил этого.               Его рот не отпускал сосок. Наоборот, когда тело Минхо ослабло, став невероятно чувствительным, прикосновения Джисона стали еще настойчивее. Его язык, шершавый и требовательный, продолжал водить по заветному бугорку, а зубы по-прежнему сжимали его — уже не предвкушая, а владея.               Боль, острая и яркая, пронзила перевозбужденные нервы Минхо, заставив его слабо вздрогнуть и попытаться отодвинуться. Но Джисон лишь притянул его ближе, его ладонь твердо легла на бедро Минхо, не давая ему уйти.               — Джисон... хватит... — выдохнул Минхо, его голос был хриплым и разбитым. — Я уже... не могу...               Джисон не обращал внимания на его мольбы. Он с мокрым чмокающим звуком отпустил первый, уже до боли чувствительный сосок и тут же переключился на второй.               Он взял его в рот, но теперь действовал иначе. Он не просто сосал, а втягивал щеки, издавая тихие, влажные звуки, от которых по коже Минхо бежали мурашки. Потом выпускал, и тут же его язык, широкий и плоский, принимался водить по распухшей, влажной коже, заливая ее теплом. Он обводил ареолу, скользил по самому соску, ласкал его кончик, снова и снова, доводя до исступления.               Каждое прикосновение было теперь иглой, вонзающейся прямо в мозг. Минхо лежал, полностью беспомощный, его тело вздрагивало в мелкой, непрекращающейся дрожи. Он мог только хватать ртом воздух и слышать, как его собственное сердце колотится в ушах в такт этим невыносимым, бесконечным ласкам.               Джисон оторвался от его соска, но прежде чем окончательно отстраниться, провел по нему всей поверхностью языка, будто ставя последнюю, жирную точку.               Затем он переместился с внезапной стремительностью, сев на Минхо сверху. Вес его тела придавил Минхо к дивану. Одной рукой Джисон стянул пояс своих штанов и нижнего белья, и его напряженный член, твердый и обжигающе горячий, выпрыгнул на свободу.               Не теряя ни секунды, его пальцы сомкнулись вокруг ствола, и он начал дрочить — быстро, почти яростно, с мокрыми звуками, которые сливались с его тяжелым дыханием. Но его взгляд... Его взгляд не отрывался от груди Минхо. Он смотрел на слюну, на покрасневшую, исчерченную легкими царапинами кожу, на его соски — распухшие, влажные и невероятно темные на пылающей коже. Он смотрел, как будто черпал в этом зрелище последние силы, как будто именно вид этого разгоряченного, помеченного им тела доводил его до края.               Его движения стали резче, почти отчаянными. Тело напряглось в преддверии разрядки, и с громким хриплым стоном Джисон достиг пика.               Горячие белесые струи спермы выплеснулись на грудь Минхо, падая тяжелыми липкими каплями на воспаленную кожу. Несколько капель попали прямо на сверхчувствительные соски, заставив Минхо вздрогнуть от нового, неожиданного ощущения.               Джисон тяжело дышал, все еще сидя верхом, его рука медленно скользила по своему члену, выдавливая последние капли на уже запачканную грудь. Глаза, все еще с расширенными зрачками, были прикованы к картине, которую он создал: его собственная сперма покрывала грудь Минхо, густые белые капли выделялись на покрасневшей коже. Особенно его взгляд притягивали соски — темные, набухшие, с каплями, собравшимися прямо на них.               Медленно, словно в трансе, он наклонился. Его язык, горячий и влажный, скользнул по коже Минхо, подхватывая капли спермы. Он слизывал ее с грудных мышц, двигаясь к соскам. Когда шершавая поверхность языка коснулась одного из них, Минхо резко дернулся и застонал — смесь шока, ошеломления и чего-то глубоко интимного в этом действии заставила его тело содрогнуться.               Джисон не останавливался. Он просто продолжал, словно это было самым естественным завершением, тщательно вылизывая его кожу, возвращаясь снова и снова к соскам, будто доводя до конца то, что начал.               Когда последняя капля была убрана, а кожа стала чистой, он прекратил. Без слов Джисон поднялся с Минхо, натянул на себя свои спортивные штаны, и ушел в сторону ванной, оставив дверь приоткрытой.               Минхо лежал, все еще оглушенный, прикованный к дивану тяжелой волной нахлынувшего истощения. Воздух комнаты холодно касался его голого торса. Он чувствовал, как неприятно и липко в его штанах, как быстро сохнет слюна на груди, отчего кожа стягивалась и начинала зудеть. Но все это тонуло в одном, главном ощущении.               Его соски горели. Не метафорически, а буквально, будто их часами терли наждачной бумагой. Они пульсировали в такт замедлившемуся сердцебиению, отсылая в мозг четкие, навязчивые сигналы. Прямой контакт с воздухом, казалось, лишь раздражал их еще сильнее. Они были такими набухшими и чувствительными, что малейшее движение грудной клетки при дыхании отзывалось острой, огненной волной, напоминающей обо всем, что только что произошло. Это было болезненно, непривычно и пьяняще.               Минхо лежал, прислушиваясь к огненной пульсации в собственном теле, когда из ванной донесся шум льющейся воды. Спустя несколько минут Джисон вернулся в гостиную. На нем не было спортивных штанов, только черные боксеры.               Он остановился у дивана, его взгляд скользнул по неподвижной фигуре Минхо, задерживаясь на его груди. Он смотрел будто любовался — завороженный своей собственной работой: покрасневшей кожей, влажным блеском и все еще набухшими, темнеющими сосками.               — Ванна готова, — тихо сказал Джисон, его голос был хриплым, но спокойным. — Идем, нужно смыть все это.               Он протянул руку, не чтобы помочь подняться, а скорее как приглашение, как молчаливое предложение разделить следующее мгновение — уже без прежней напряженной страсти, но с той же неотступной близостью.               Они неспешно помылись. Джисон помогал Минхо, его движения были удивительно аккуратными и нежными. Он водил мочалкой по его спине, плечам, рукам, смывая с кожи пот и запах секса. Но когда грубая ткань касалась груди, Минхо невольно вздрагивал и шипел от резкого, почти болезненного ощущения в невероятно чувствительных сосках.               Джисон тихо хихикал, наблюдая за этой реакцией. Он с особым, теплым удовольствием смотрел на покрасневшую кожу и распухшие, темные соски — на свое творение, которое все еще так ярко отзывалось на каждое прикосновение.               Вода смыла напряжение, оставив после себя лишь приятную истому и чистоту. Они лежали в постели, в уютном полумраке спальни, освещенной лишь светом фонарей за окном. Их ноги переплелись под одеялом, а пальцы лениво перебирали пряди волос друг у друга.               Джисон притянул Минхо ближе, и их губы встретились в неспешном, глубоком поцелуе. В нем не было прежней жадной требовательности, только теплое, усталое спокойствие и безмерная нежность. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Джисон прикоснулся лбом к его лбу. Его дыхание было теплым и ровным.               — Скажи, — тихо прошептал он, и в его голосе слышалось любопытство, смешанное с легким, смущенным намеком, — Ты и завтра будешь так же дразнить меня?               Минхо почувствовал, как по его губам скользнула улыбка. Он провел рукой по плечу Джисона, ощущая под пальцами знакомые контуры мышц.               — А что? — так же тихо откликнулся он, притворяясь непонимающим. — Тебе разве не понравилось?               Джисон фыркнул, и его дыхание колыхнуло волосы Минхо. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и в его темных зрачках плясали веселые искорки.               — Понравилось? — он приподнял бровь. — Ты довел меня до состояния, когда я готов был съесть тебя живьем. И ты еще спрашиваешь.               — Ну, тогда, возможно, — Минхо притворно задумался, наслаждаясь моментом, — Я сделаю это снова. Просто чтобы посмотреть, доведу ли я тебя на этот раз до того, чтобы ты действительно это сделал.               Джисон рассмеялся — низкий, раскатистый, счастливый звук, который заставил все тело Минхо вибрировать. Он снова притянул его к себе, и на этот раз его поцелуй был безгранично нежным. Их дыхание смешалось в одно целое, а пальцы сплелись так естественно, будто и не было иного способа существовать.