Não aqui e não conosco.

…Вещь. Коричневый цвет вещи.

Чей контур стерт.

Сумерки. Больше нет ничего.

Натюрморт.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза»…

Иосиф Бродский “Натюрморт”.

      Капли стекали по волосам, лицу, мочили рубашку, но он поленился даже раздеться перед тем, как залезть в ванну и включить душ, свернувшись под ним как ребёнок. Ему нужно было освежить голову, ему жизненно необходимо было чувствовать хоть что-то.       Нет, чувств много, и они до безумия сильны, но тело онемело. Просто онемело и всё. Болючей пустоты в груди больше нет — она поглотила его полностью, он всё потерял. Он себя потерял. Казалось, что умер; не просто часть его отмерла, нет, он сам погиб. Вместе с ним и погиб.       Какой же был это хороший день, тогда, в Португалии. Нет, в моменте Айртон этот день возненавидел, сошел с дистанции, потерял очки — Прост выиграл чемпионат и против “Виллиамс” не было управы. Осталось только не потерять второе место в зачёте. Он зол, он проклинал этот день и предпочел провести вечер в компании Адрианы, нежели разбирая двигатель болида, который его подвёл.       Ну только представьте: квалифицировался четвертым, что невозможно низко — да ещё и за своим напарником-новичком — на 12 круге сдох двигатель и всё, пиши пропало, гонка в минус. А Прост вышел в плюс, спустя стольких лет их соперничества он из боксов наблюдал за тем, как этот, грёбаный кудрявый француз, забрал своё четвертое чемпионство и горделиво улыбался сверху вниз. С ним были не Мэнселл, не Бергер — с ним были Хилл младший и этот чертов выскочка Шумахер.       Всё вокруг говорило о том, что эра прошла, и Айртон уже начинал понимать: Ален уйдет, поэтому нисколько не удивился, стоило тому сделать официальное заявление. Впереди ещё две гонки, он его ещё уделает, успеет, а дальше…как-нибудь разберётся. Жизнь ведь не закончится.       Сейчас, смотря на это со стороны, Айртон видел себя последним идиотом. Глупым, злым, обиженным идиотом. Надо было подойти к Просту, надо было его поздравить, надо было пожать ему руку, нет, надо было пожать её ещё на Гран-При ЮАР, но не так, как они это сделали в итоге, а нормально. Надо было его обнять, надо было сказать ему, что он вправду гений своего дела. В лицо сказать, какой же Ален талантливый гонщик. Сказать ему, что он ему безумно дорог. Сказать, что любит. Больше, чем гонки любит.       В итоге же ничего не сделал. Две гонки ещё ведь впереди, да? Нет больше этих гонок. Вот он сидит в ебаной керамической ванне, на другом конце света в отельном номере. Один. Теперь один. Даже сказал бы нулевой, потому что, а кто он теперь? Кто он без Алена?       Месяц отдыха должен был пойти им всем на пользу, ему в особенности, отдых в с Адрианой, Герхардом, могли бы даже Алези позвать. Но Айртон знал, что тот откажется, мол “я друг Проста, как нам потом это прессе объяснять, что я тусуюсь с тобой на одной яхте?”.       И искренне, он думал, что Жан проведет этот перерыв с Аленом, — даже обидно и завидно, но он прикусил язык — им и с Герхардом весело, тот ещё Анну свою притащил.       Было правда хорошо. Но Жан не поехал к Алену. Он Алену пытался позвонить лишь раз, наспор с Бергером и далеко не трезвым. Ален был один весь месяц, Анн-Мари же от него уехала с детьми.       Наверное поэтому новая гоночная неделя их встретила так дерьмово. Так блядски непростительно. Почему он, сейчас, в своей официальной одежде, сжался под струёй воды, жалея себя и мечтая лишь об ещё одном шансе, о том, чтобы тогда Ален снял трубку? Потому что не было хуже места, чем Сузука, для новостей, что пришли из Швейцарии.       — Мне правда жаль об этом сообщать. - Мосли косил глаза на протяжении всей речи, пока гонщики смолкли, а вокруг было слишком много прессы. Балестра не было, никто им не сообщил причину. - Но вы уже могли увидеть статьи о произошедшем в прессе.       И честно? Нет, он не видел и понятия не имел какого хрена их собрали ФИА, только если не для уже привычного “вот В ЭТОМ году давайте точно без нонсенсов!”. Он весь месяц проебланил на пару с Бергером и Адрианой на солнечных берегах. Извините, для самого себя непростительно согрешил, но ведь чемпионат уже не выиграть.       К счастью, судя по взглядам других гонщиков, никто не был в курсе этих “новостей". Только Жан выглядел странно, с синяками под глазами и таким выражением лица… Будто ничего вокруг не видел, не слышал. Сколько Айртон не вглядывался, не мог уловить, что же там, в его глазах. Но, знаете, не особо волновался, Герхард же рядом со своим, нынче, любимым напарником, значит все нормально с Жаном будет, да и с ними всеми. Наверное, новые правила вводят….       — И Федерацией было принято решение дать комментарии сразу же, в самом начале японского уик-энда. - хватит тянуть, он устал! Давайте по делу. Может Айртон и обожал болтать сам, но слушать других? Только, если это был Прост, он хотя бы умные вещи говорил. Иногда.       Кстати. В зале собрались все, но… сколько он не ворочал голову — кудрявую макушку не разглядел. Что, решил, мол, раз выиграл чемпионат, то может прогуливать обязательные мероприятия? Совсем страх потерял?       — На прошлой неделе, 15 октября 1993, скончался…очень уважаемый…и, для многих коллега, друг…. - что-то в голове зашумело так, что невозможно разобрать половину слов, Мосли что-то говорил и говорил, говорил, говорил; начинало тошнить, но он услышал одно имя. Одно имя, которого ему хватило с лихвой. - …Ален Прост.       Имя это прозвучало как выстрел. Будто внезапный хлопок посреди леса, заставивший молодого оленя ринуться ещё глубже в чащу. Но тело не двигалось, он только и смог, что выпрямиться… И глаза… глаза отвести не сумел от всех этих чертовых лиц. Всех таких скорбных, грустных, светящихся в ярких вспышках фотокамер для красивых обложек.       Таких ненастоящих. Глупых. Идиотских. Отвратных. Лживых. В секунду показалось, что его сожрали с потрохами злость и ненависть. Но горло пересохло, челюсть осталась недвижима.       Это бред. Это бред! Ему просто хотят подействовать на нервы, надавить на слабое место, он не знает, кто им это рассказал, если это опять шуточки Бергера — он его, черт возьми, прикончит… Но в глаза сразу же бросилось лишь одно: Герхард не смеялся. Даже не улыбнулся. Как и у Жана: лицо потеряло за секунду любые краски. Он тоже замолк. Все они замолкли, кроме журналистов, которым лишь бы донимать вопросами.       Как? Почему? Где? Во сколько? Что случилось? Как это было? Как узнали? Кто расследует? Когда похороны? Когда найдут? Что дальше? “Виллиамс” нашли замену? Кто заменит?       Блять, а есть ли теперь в этих вопросах смысл? Он хотел узнать лишь одно — как так вышло. Была это авария? Несчастный случай ведь, да? Да зная Алена, он мог просто с велика, — или чем он там теперь увлекается — с горы навернуться из-за сильного ветра! Он же такой худой и маленький, конечно, его легко переломало как тростинку…       …А где были все те, кто должен был приглядывать за ним? Ален взрослый человек, но ведь кто-то должен оказать первую помощь или хоть что-нибудь сделать, он бы вот смог сделать, смог бы оказать, но… Его тоже не было рядом.       И мысли эти поглощали, утаскивали под воду, силы оставались лишь на то, чтобы держать себя в руках, он не какой-нибудь нытик-плакса, коим его считал Ален, да и весь мир, кажется. Только Ален первый, кто его так назвал во всеуслышания. Или не он назвал, а их имена просто рядом фигурировали… но ведь тот подразумевал это тогда, после Имолы, да? Вот пусть выкусит. Не плачет Айртон, совсем.       И не слышит ничего, не хочет слышать, не хочет видеть, не хочет. Хочет убраться отсюда и проснуться, просто, блять, проснуться.       — Айртон? Айртон… - за плечо кто-то дёргает, очень настойчиво. Если это журналист, который полезет с вопросами, то, можно поклясться, получит в лицо.       — Сенна. - два голоса это чересчур. Ему приходится очнуться.       Они всё ещё в этом импровизированном конференц зале, журналисты всё также задают Мосли свои вопросы, никто никуда не двинулся, только ослепила одна вспышка, черт как же жжёт, нет, стоп, он всё таки начал рыдать?       — Ты как? - Жан повернулся к нему всем корпусом, игнорируя множество взглядов вокруг и смешанных в них чувств. Он сам выглядел не лучше: голубые глаза зареванные, как ребенок, блин. И ведь у него под боком Герхард, который мог его успокоить. Который был жив, но как и они сидел, согнувшись к коленям и закрывая лицо руками.       Получается в ответ на вопрос только заторможено мотнуть головой. Как он? Да никак. Просто, блять, никак. Только на периферии что-то шепчет и шепчет. Возможно ему показалось, что его звал кто-то ещё… - Айртон…       Нет, рука на плече, которая наконец-то начала ощущаться хоть каким-то весом, говорила об обратном. Тоже светлые глаза и почти белоснежная копна волос, Мика выглядит чертовски напугано для новичка с невозмутимыми финскими корнями. И он всего лишь ребёнок на их фоне.       — Что?              Это единственное, что слетает с губ шёпотом. Он, кажется, даже хрипеть начал. А пацан на него всё также неуверенно смотрел. - Можно ведь… Ты ведь можешь уйти из зала, если плохо, просто-              — Я сам знаю. - он не хотел выслушивать сейчас эту нервную, тупую болтовню лишь бы о чём. Не хотел уходить, хоть и ничего слышать больше не хотел.              Ален не может быть мертв. Всё. Конец темы. Сто процентов смерть свою подстроил, лишь бы из гонок пораньше свалить и не доезжать сезон, потом объявится и о, чудо, неужто воскрес…              Но конференция закончена. Прессу просят удалиться, гонщики начинают собираться, а он так и остаётся на одном месте. Куда все идут? Зачем? Куда они спешат? Айртон не может даже рукой двинуть. Он не хочет. Будто, останься он здесь, мир не двинется дальше. Давно понятно стало, что Земля вертится вокруг него одного.              Но почему-то все расходились, а Мосли неуверенно поглядывал на оставшихся.              — Сенна, Алези и… Хилл младший. Останьтесь, пожалуйста. - прозвучало строго, заставило остальных испариться к чертовой матери. Всех, кроме Герхарда, только сейчас Айртон заметил, что он тоже двигаться не собирался.              Даже когда сам на ноги поднялся, (а колени ведь тряслись, как от холодов на английском побережье) обошел ряд и сел по другую сторону от бывшего напарника — тот остался недвижим. Мосли всё также нервно оглядел присутствующих и тяжело выдохнул. - Ладно. Бергер тоже может остаться.              — Я что-то может прослушал, так как Ален, да, мёртв… Только Фрэнк не посвятил меня в детали и от вас я их не услышал. - Дэймон подал голос первым. Конечно, он здесь недавно, но далеко не ребёнок — Ален для него был всего лишь старшим и, в лучшем случае, уважаемым напарником. Не больше.              Сейчас эта мысль почти выбесила. Ален Прост ведь правда для некоторых людей — пустой звук. Никто. Но он не был никем. Он был чем-то большим, невозможно представить насколько, а для него…              — Тебя интересует причина.              — Конечно. Пресса у вас спрашивала на этот счёт, но вы сказали, что всё потом передадут люди, занятые делом… - голос напряжённый и несколько задумчивый. - Каким именно делом?              Тяжёлый вздох, а Айртон уже даже смотреть не хочет в сторону Макса Мосли, ей богу, лучше бы на этом “пьедестале” стоял Балестр в своих дебильных солнцезащитных очках. Было бы привычнее, он бы услышал в его голосе большей привязанности к Алену, чем слышал сейчас. Говорит Мосли так, будто Ален Прост — очередное число в документе.              — Для этого я вас здесь и оставил… Скорее всего, интерпол Франции захочет поговорить с некоторыми из вас. С кем-то в особенности.              И это пиздец. Потому что Айртон никогда так не ощущал на себе взгляды, не ощущал их таким весом. Прожигающие насквозь взгляды. И Мосли, и Жан, и Дэймон, даже Герхард на него взглянул из-под кепки, с глазами полными чего-то неясного.              — С чего бы? - уже его очередь давить в себе человека с чувствами и на грани сломаться прямо здесь, приходится возвращать себе невозмутимость. Но не выходит. От того, что в глазах напротив мелькнуло — не выходит совсем.              — С того, что это был не несчастный случай. - услышать Алези не в рыданиях, а вполне себе жестким, собранным, — как-то неожиданно, но стоило понимать, что он, как друг Алена, всё узнал первым. И у него было больше времени это обработать.              А Айртон это узнал только что. И это так несправедливо. Почему Жану уже всё рассказали? Он был на похоронах? Или похороны ещё проведут, и он не приглашен? Подумаешь, Жан и Ален лично знают друг друга от силы два года! Айртон, казалось, знал Алена всю жизнь, а по факту — девять лет. И ему никто и слова не сказал.              — В каком смысле? - Хилл сложил руки на груди и нахмурил брови. Задумавшись над этим…Грэм ведь умер, когда Дэймон был ещё подростком, да? И несмотря на то, что Айртон его ровесник, сейчас он увидел в тёмных глазах ту самую, почти детскую, тревогу.              Мосли спустился наконец-то с импровизированной сцены. - Я заранее прошу без паники и без лишней огласки, вы понимаете, это ведь может поставить нашу репутацию под сомнение.              — Хватит уже этой херни. - тело само вздрогнуло от чужого рыка и того, как Жан подскочил на ноги. - Просто называйте вещи своими именами! Алена убили, причем в его же доме. Его, блять, убили, а вы всё прячете, швейцарские службы прячут, французский интерпол прячет, потому что им всем, сука, стыдно.              — Убили? - и это первое, что сказал Герхард с самого начала конференции. И Айртон не мог сейчас на него не смотреть. Они ведь друзья, ему кажется, что он знает Герха как человека от и до. Только в его глазах было что-то нечитаемое, всё ещё неясное и будто бы для всей его сути неправильное.              Мосли раздражённо поджал губы. - Да.              Герхард глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула, протирая лицо и снимая кепку. Айртон мог поклясться, что не видел его настолько напряжённым даже после неудачных гонок. - Кто?              — Это сейчас и расследуют. - понимать, что Ален мёртв — невыносимо, что он убит — хуже, но осознать, что убийца не найден… Глаза снова защипало и руки поднялись к лицу, закрывая, пытаясь спрятать, Айртон не мог дышать, не мог пошевелиться.              Слишком больно, чересчур несправедливо, хотелось разодрать лицо от злости, обиды, от грозящего вырваться на волю крика. Он должен был что-то сделать, он должен был исправить что-то, сам не знал что. А если окажется, что мотивом убийства является их с Аленом соперничество? Он ведь этого просто не переживёт. Не сможет вынести эту мысль, не сможет больше смотреть в своё отражение, в глаза людей, в глаза Анн и…              Господи.              — А кто вообще нашёл его тело? Или, не знаю, сообщил о произошедшем в полицию?              Мосли не отвечал, только развел руками, поэтому Алези так и не вернулся на своё место, остался стоять. - Анн-Мари. Она уже… Она же живёт отдельно с детьми, сейчас во Франции, и приехала с ними в Женеву, потому что Ален планировал провести время с сыновьями сразу же после гонки тут, в Сузуке.              Каждое слово весом оставалось на сердце и камнем в душе, Айртон только мог, что переводить взгляд с одних присутствующих на других. И он увидел, как эта тревога снова мелькнула в глазах Дэймона.              — Но дети ведь ничего не видели, да?              Жан только кисло усмехнулся. - Им не так повезло, как тебе, Нико и нашёл… Алена.              Мир словно бы обрушился на эту комнату, небо за окном раскололось на части. Мосли дрожащими руками поднес к губам бутылку воды, только и шепча “Господи, какой ужас”. Дэймон вжался в стул, сжав перед собой пальцы и прикусив губу. Жан сел на край сцены и схватился за голову.              Айртон мог только подавить всхлип и склониться ниже к коленям. Он ничего не хотел больше слышать, он не хотел знать, насколько же эти маленькие мальчики напуганы, каким Ален… Что было с ним, его телом, было ли там много крови. Как же больно это для них, если его самого сейчас на кусочки как гранату рвёт.              Успокоения он не нашёл ни в тишине, воцарившейся в зале, ни в том, как Герхард продолжал пустым взглядом смотреть куда-то в сторону, как Жан всё сжимал волосы на загривке, а Дэймон прятал глаза.              И в чём Алези прав, так это в том, что всем было стыдно. Стыдно, как когда смотришь на человека и думаешь, в какой момент он свернул не туда, что ты мог сделать, чтобы предотвратить. Каждый, каждый человек здесь винит в первую очередь себя, о чем-то жалеет, пытается найти успокоение в мысли “вот если бы только”. Но не находит.              А Айртон? Он делал тоже самое минуту назад, но уже не хочет даже пытаться продолжать. Не хочется этих иллюзий, мол, можно было исправить, приехать, прибежать, защитить, спрятать, лишь бы не тронули, только бы не коснулись. Эти иллюзии поглощают слишком легко и быстро, отчего реальность ещё больнее, появляется желание винить всех тех, кто сидит сейчас в этом зале, кто разбирается с этим делом. В конце-концов, он хотел ненавидеть всех тех, кто приложил к этому руку.              Обычно, он бы так и сделал, но в этот раз… Просто не мог выдавить эти чувства из себя. Они будто бы исчезли.              Также, как исчез Ален. Ален Прост остался в прошлом. И Айртон остался с ним. Потому что молчание в зале стало невыносимым, потому что он больше не хотел находиться здесь. В этом помещении, на другом конце света от дома, да даже дома больше не хотел находиться, он просто не хотел быть здесь, в мире, где нет его единственного соперника, человека, который был для него всем, чем только человек может быть для человека.              Он не хотел жить в этом мире, под этим солнцем, да даже… с этим Богом. Богом, который ничего не сделал и позволил им забрать Алена, не героически трагичным образом, а чем-то таким мерзким, животным, насильственным.              Поэтому, хоть ноги почти не держали, превратившись в вату, как у разорванной в клочья плюшевой игрушки, он поднялся и хотел, даже в тумане, добраться до машины. Добраться не до болида, не до своего гаража, нет, он просто хотел сесть в чёртово такси и исчезнуть за горизонтом, раствориться. Лишь бы не видеть всех этих людей, больше никогда не вспоминать о произошедшем. Но ноги его подкосились, внезапно затошнило, а звуки стали слишком громкими и пугающими, как бесконечный колокольный звон в монастырях.              Он бы молился, молился за здоровье Алена, за его безопасность и благополучие, но теперь ему осталось молиться лишь за одно — за его упокой. И даже этого он не хочет делать. Больше нет.              Он знает, что Ален не был мессией, тогда бы Господь сжалился и дал ему воскреснуть спустя несколько дней, перед тем, как забрать к себе окончательно. Нет, Ален самый обычный человек. Но он его человек. Ален — часть его тела, души, разума, как забравшийся под кожу паразит. И раз Айртон такой особенный, то почему? Почему кусок его так грязно и по-идиотски, так по-человечески жестоко оторвали? Отодрали, отрезали скальп. Убили.              Всё тело кровоточило, сама суть его кровоточила, и кровь падала на пол со стигматов, а он всё растворялся в какофонии и гнулся к земле, прижимался лбом, и просил, просил вернуть.              — Да, ребят…он конкретно поплыл. - прорезалось сквозь шум и ударилось в мозг головной болью, желанием вопить и сжимать зубами кожу, рвать, царапать, грызть. Он не хотел слышать это сейчас, даже несмотря на то, что в словах чужих не было и доли привычной шутки или смеха.              — ..может надо позвать Денниса? Сида?              Разговор не разобрать, сердце начинает стучать в черепной коробке, обещая её проломить статичными звуковыми волнами. Айртон корчится от этого, почти как от физической боли, ощущая каждой клеткой тела, как сердце сейчас взорвётся, органы лопнут и вытекут через рот, нос, уши.              — …Стоит позвать Уоткинса.              Уже невозможно разобрать голоса, кто говорит, кто что предлагает — он слышит шаги, он видит мелькающие над собой силуэты и статичное лицо напротив, лицо, на котором он так хочет увидеть печальный взгляд и сломанный нос. Услышать, что это тупая шутка, лишь бы довести его до срыва. Сейчас, сейчас бы он это простил. Только бы Ален, его Ален, был здесь с ним.              Но нет.              Лицо окатили холодной водой, и Айртон чуть ли не вскочил на ноги, но из-за слабости сразу же упал обратно и прижался к стоящему рядом стулу. Дыхание сбилось окончательно, а в глазах от резкости потемнело, его накрывало волнами, словно ещё секунда, и он снова упадёт.              — Работает безотказно.              Герхард всегда, черт возьми, ухмылялся, в любой блять ситуации. Но сейчас что-то не было в этом ни радости, ни искренности. Было что-то грубое, он был груб и вёл себя не так, как нужно, когда твой друг чуть не получил сердечный приступ. Ну или подумал, что чуть не получил.              — Ш-ш-ш, не перебарщивай. - поднять голову не было сил, как и разобрать интонацию, посыл. - Укусит же.              — Мне кажется, что вот сейчас совсем не время для шуток.              Одни карие глаза встречают другие. Хилл младший был единственным, кто с места не сдвинулся, наблюдая со стороны.              Они все просто наблюдатели, они все просто прожили этот момент и идут дальше. Они все не более, чем картонные фигурки, склеенные на скорую руку в неудавшимся проекте режиссера. А он тот, кто на самом деле сейчас жил и чувствовал это всё.              — Отвалите.              — Эй, ты чуть не отрубился прям здесь. - теперь лицо напротив смягчилось, Герхард выглядел хоть сколько-то терпимо и привычно. - Просто ты подорвался, поплелся к выходу и долбанулся об пол с такими звуками…              — Он хочет сказать, что на сегодня потрясений достаточно.              — Жан, я сам могу изложить свои мысли.              — Я делаю это быстрее. Привыкай.              Айртон не хотел это слушать, он не хотел смотреть на них со стороны с пониманием того, что у них что-то есть. Что они есть друг у друга. И Герхард незаметно улыбается такому, казалось бы, жёсткому ответу, в такой, казалось бы, безвыходной ситуации, в которой им всем придется жить. У него вот никого больше не осталось. И он хотел исчезнуть отсюда, а не выслушивать сеанс психологический поддержки от Сида.              Ему не нужно было гребанное успокоение, ему нужно было себя разорвать. Окончательно добить.              — Если хотите быть полезными, то помогите мне свалить, пока Мосли не вернулся. - вышло так хрипло, что невольно зашёлся в кашле.              Теперь, подняв голову, он мог в полной мере увидеть эти переглядки. Жан качнул головой, Герхард что-то хмыкнул. Разговаривали без слов. Вымораживало. Потому что он хотел такое с Аленом, чтобы они друг друга понимали без слов, но потом оказалось, что ртом полезно пользоваться не только, когда долбишься с ним в дёсна.              Эта мысль режет без ножа, втыкается в сердце и прокручивается несколько раз. Поцелуи, безмолвные моменты, когда они находили одну волну, как вечером на берегах Сан-Паулу, после Гран-При, он помогал Алену вымыть ноги, потому что тот по колено залез в песок и отказывался с этим что-либо делать. И это была почти что библейская сцена, почти.              — Ну, твои предложения? Я могу подбросить тебя до отеля, но учти — на плечах тащить не буду. - Герхард с некоторым усилием поднялся на ноги и протянул ему руку, с открытой жалостью в этом жесте.              Айртон решил, что поднимется сам. Даже если для этого надо постепенно двигать каждый сустав, ухватившись за всё тот же стул. - Просто довези меня и всё.              — Как скажешь, босс. - он мог не смотреть в это лицо, но уже знал: на него в очередной раз закатили глаза. Сейчас было плевать, не хотелось лишний раз говорить. Ничего не хотелось.              Герхард был другом, ему можно доверять, особенно сейчас, когда по глазам видно: новость тоже задела за что-то живое и человеческое. Но больше не хотелось. Не хотелось обсуждать, не хотелось даже вспоминать забавные истории. Не хотелось верить, что в самом деле жизнь есть и без Алена.              Поэтому до машины он дошел как в тумане, не проронив не слова. Рядом с ним шёл уже не близкий друг, а скорее высокая тень, которая также не принимала ни малейшей попытки заговорить.              Ровно до того, как они сели в машину.              — Тебя правда настолько эта новость убила или ты тянешь образ для общественности?              Айртон задрал голову и не мог поверить своим ушам. Он пытался увидеть чужое лицо сейчас, даже в зеркале заднего вида, но по итогу видел лишь его профиль. Такой равнодушный и далёкий, с уставшим выражением на нём.              — Дэймон прав. Сейчас не время для чертовых шуток.              — Я и не шучу. - повернутый ключ, двигатель зашумел. - Я вполне серьёзен.              Не было слов. Всё ещё не было слов. Нет, были мысли, были огромные предложения, были откровенные вопли, было желание ударить, дёрнуть, сделать что угодно, даже выйти из машины прямо сейчас, до того, как они тронуться. Но тело осело в пассажирском кресле, растянувшись как желе и не давая собой управлять.              Только сейчас заметил, что спина мокрая от ледяного пота.              — А ты как думаешь? - тихо, даже слишком забито, слетело с пересохших губ. - Вот ты как, черт возьми, думаешь?              Герхард молчал, всё такой же невозмутимый профиль лица, нисколько не меняющийся взгляд. У Айртона настоящий ураган и пожар.              — В этом и суть. Я не могу понять. - сцепление, передача, сцепление, педаль газа, и машина двигается с места.              — А чего тут непонятного? Вот чего? - хотелось кричать, хотелось шипеть, хотелось ощетиниться и спорить, будто ему только что плюнули в лицо. Но вышло жалкое нытьё. - То, что пока мы развлекались, кто-то убил Алена? Я тоже не могу понять. Просто не могу.              — На имя перешёл… - в оливковых глазах что-то мелькнуло и лицо чужое наконец-то изменилось, расслабилось. - Ну, это я тоже понять не могу. Никто не может. Это кажется таким нереальным и бредовым…              Смешок без счастья, Айртон его понимал. Он чувствовал тоже самое, только чувствовал помноженным на два. Чувствовал всё ещё, что мир расслаивается и исчезает в пучине чего-то пугающего.              — Мне казалось года два назад, что случись нечто подобное, — ты был бы счастлив. Неужели нет?              Больно. Очень больно. Хочется разрыдаться и, держа руку на Библии клясться, что никогда, никогда он не был бы этому рад. Но получается только поджать губы и прижаться ближе к окну. - Нет.              Тяжёлый вздох в ответ и уставший взгляд всё же проходится по его лицу. - Мне-то хоть не ври. Всё нормально, я понимаю, имея не ценим, потерявши плачем…              — Просто завались. Заткнись.              Только плечами пожали. Айртон ненавидел это, он уже заранее ненавидел то, что будут спрашивать у него толпы журналистов, что будет спрашивать у него весь мир.              “А вы точно расстроились этой новости?”       “А вы точно никак не приложили к этому руку?”       “А вот вы правда скорбите о нём?”       “А вот вы правда его любили при жизни?”       “А разве это для вас не победа?”       “А разве это не хорошая новость, что ваш соперник мёртв?”              “Вы же его так ненавидели, он отобрал у вас титул, отбирал победы, говорил о вас в прессе такие ужасные вещи. Вы, наверное, выдохнули с облегчением, зная, что его больше нет?”              Айртон улетит обратно в Бразилию. Завтра, послезавтра, но в гонке участвовать не собирается, на вопросы эти отвечать им всем не собирается. Этой серой массе, которые никогда Алена не знали так, как знал он. Которые понятия не имеют о том, о чём говорят. Как он сможет им ответить, раз даже другу своему в лицо огрызается?              Даже несмотря на то, что у Герхарда есть причины так думать — всё равно огрызается и хочет выйти из машины на ходу, только бы больше не донимали. Никто и никогда. Оставили его в тишине, наедине со всем тем багажом, что ему оставил на сердце один лишь печальный взгляд зелёных глаз. Нежных таких глаз, как весенняя капель после заморозков в Европе.              — Знаешь, Айртон... - хотелось зажать уши, чтобы не слышать слов, которые могут последовать дальше. - В каком-то смысле мне не больно от того, что с Аленом так кто-то поступил. Мне, по большей части, больно от того, что… В такие моменты понимаешь, сколько времени потерял зазря.              И к удивлению, но голос чужой был искренним, в нём даже промелькнула чистая, душевная боль и пальцы заметнее сжали руль.              — И ваше соперничество, за время которого Ален мог стать твоим другом. Нашим другом. И то, что я, по дружбе с тобой, избегал его, хоть и знал: он неплохой человек, он на деле очень добрый и весёлый по своей натуре, просто ты воспринимаешь многое в штыки. - Айртон мог увидеть, как губы чужие изгибаются в грустной улыбке и Герхард невзначай протирает глаза тыльной стороной руки. - А сейчас я думаю об этом и понимаю… Дальше будет тяжело. Жить с этим всем будет тяжело.              Обычно, это он много говорил, а австриец внимательно, или не особо, его слушал, иногда что-то дополняя и шутя. Сейчас, казалось, что поток из слов не заканчивается, обрушиваясь на голову как водопад. И в этих словах столько болючей правды, что в салоне уже душно, хочется вылезти из кожи, потеряться на задних сидениях, уснуть и забыть.              Он всегда, во всём действовал так, будто его время на исходе, будто каждая капля этого времени — золото. А сейчас он понимал, что потратил его на какую-то херню и оно убегало не потому, что он мог в любой момент умереть, а потому, что в любой момент мог умереть Ален. И он хотел выиграть все эти титулы, выиграть все эти Гран-При, стать величайшим чемпионом, пока Ален жив.              Хотел достичь вершины, сделать всё это на глазах никого иного, как Алена. Чтобы тот наблюдал за ним со стороны, — а желательно с соседней ступени подиума — чтобы наблюдал и искренне улыбался.              Без живого Алена всё это потеряло смысл. Вот выиграет он чемпионат в следующем году и… Что? Ален на него не посмотрит, Ален ничего по этому поводу не скажет. Эта победа его не вернёт. И в прошлом году с этим было легче, он слышал этот французский акцент в паддоке, видел эти интервью и вырезки статей, и просто знал, что за ним смотрят, им восхищаются.              Он ведь сказал, что болеет вовсе не за Найджела, а за него, за Айртона.              Больше не скажет. Это не перелом ноги, это не неудачная авария, которая оставила бы его в живых, но за границами гоночной трассы. Он мёртв.              — Мы ведь все умрём однажды, а если ФИА ничего не предпримут, если это не станет уроком для всех, то… - сквозь слезы он видел, как Герхард всё также не обращает внимание ни на что, кроме дороги перед собой, сжимая губы и пожимая плечами. - Смешно это, гоняться всю жизнь на скорости под 300 км/ч и умереть от того, что кто-то перерезал тебе горло.              Вот это волновало меньше всего. Сейчас Айртон надеялся, что так и умрёт, тогда у него будет весомая причина больше никогда не появляться перед прессой. Умереть также, как умер Ален и попросить в записке, чтобы их похоронили рядом. Плевать, что во Франции. Плевать, что в Швейцарии. Да хоть где, только чтобы вместе, чтобы были рядом их бренные, мирские тела.              — Он не заслужил такой боли и такой смерти. - взгляд чужой потемнел, но Айртон мог лишь моргнуть, позволяя каплям скатиться по щекам к подбородку и упасть на рубашку. - И вот… Знаешь, я просто… Я не могу выкинуть мысль о том, что будет, когда того человека найдут. Его же просто осудят и посадят, но он будет жить дальше.              Слезы застряли, как и всхлип оказался проглочен от того, с каким выражением лица Герхард повернулся к нему, стоило остановиться возле отеля. Ему было тяжело даже вдохнуть от этого взгляда. - Я надеюсь, что твой милостивый Бог простит мне самосуд, а?              — Ты…              — Ну не я. Случится случайная случайность. Предположим. Осудишь?              Нет. Язык не поворачивается сейчас сказать про мораль. Как только убийцу Алена поймают — Айртон или себя сожрёт от злобы, или сам доберется до него и голыми руками разорвёт. Он понимает, Алена это не вернёт, но может так будет легче.              — Просто… не делай глупостей.              — А как без них? - Герхард больше не выглядел искренним, болезненным, он улыбался также, как делал всегда, только теперь из его дружелюбия будто бы сквозил яд. Желчь даже в том, как он ободряюще похлопал его по плечу. - Ладно, иди уже, сам до номера, думаю, доберешься. Я съезжу ещё за…              Последнюю часть предложения Айртон не расслышал, выскочил из машины и захлопнул дверь, чуть ли не бегом врываясь в лобби.              Дальше всё как в тумане, и вот — ледяной душ.              Ему надо переварить всё, что произошло за этот день, но он не мог быть честным с собой до конца. Боялся. До ужаса боялся. Не того, что себя убьёт, а что потеряет себя окончательно, оставаясь лишь оболочкой.              Хотя нет, он просто боялся боли. Он боялся, что если копнет глубже, то начнет отчаянно орать в пустоту. Потому что эта боль не физическая, её не заглушить мазями, массажами, обычным отдыхом, как при перенапряжении мышц. Эту боль придётся глушить чем-то по-серьёзнее.              Интересно, а Алену тоже было бы больно? Настолько, до невозможного, больно?              Была ли эта боль для него привычной?              …              Айртон Сенна отказался от участия в Гран-При Японии, сообщили “Макларен”. Скорее всего это связано с последними новостями…              …              Сенна вернулся к себе домой в Бразилию. Никто пока не получил от него комментариев насчёт смерти его соперника, Алена Проста…              …              Французский интерпол никуда не продвинулся в своём расследовании.              Напоминаем, что 15 октября 1993 года Ален Прост был найден мёртвым у себя дома в Женеве, обстоятельства его смерти расследуются.              …              19 октября во Франции пройдут открытые похороны бывшего гонщика и четырехкратного чемпиона Формулы-1 Алена Проста.              …              ВИНОВНИК ВСЁ ЕЩЁ НЕ НАЙДЕН. Смерть четырехкратного чемпиона Формулы-1 так и остаётся загадкой.              …              ФИА призвали гоночное сообщество и фанатов к взаимному уважению, Федерация обещает ручаться за жизнь каждого гонщика.              …              “ПОЧЕМУ НЕ СДЕЛАЛИ ЭТОГО РАНЬШЕ?” — гонщики Формулы-1 всё ещё поражены тем, что опасность преследует их не только на трассе, но и за её пределами.              …              Тысячи фанатов ждут комментариев Айртона Сенны на смерть своего знаменитого соперника, но получить их всё ещё не представляется возможным.              …              Стопка газет осталась в чемодане.              “Здравствуйте, месье Сенна. Несмотря на всю вашу историю с Аленом, я всё-таки считаю нужным лично пригласить вас на его похороны”.              Телефон жужжал, иногда выдавая помехи. Айртон только приземлился в Сан-Паулу и доехал до дома. Весь перелёт он провёл без сна, сейчас тоже спать не планировал. После этого звонка точно не уснёт.              — Анн… Ты можешь без официальных обращений. Мы ведь знакомы.              Его собственный голос звучал хрипом в голове, голос женщины на проводе не менее уставший и сломленный. Анн-Мари тяжело вздохнула, и он прекрасно её понимал.              “Я знаю. Но с этими организационными вопросами ещё разбираться и разбираться, я не знаю, как разговаривать с коллегами своего мужа. Особенно, с тобой”. - и он знал, что раздражение в тоне ему не почудилось. - “А мне всё делать самой… Да, конечно, его юристы и Джекоби помогают, да и Жан-Жак, но не более”.              Он не знал, насколько будет вежливо спросить, способен ли он помочь ей с организацией этих похорон. С другой стороны, они будут через три дня. А ещё это дело исключительно его семьи, чьей частью он никогда не был. И больше не станет.              — А… Его родители?              Ещё один тяжёлый вздох.              “Айртон. Ты прекрасно знаешь, что они уже организовывали похороны…своего старшего сына”. - она не называла имени, но Айртон знал, о ком речь. Он знал, что Ален потерял брата. И почему-то сейчас эта мысль ударила вдвойне. Родители, которые пережили двух своих сыновей. - “Поэтому эту ответственность я взяла на себя. У меня, конечно, есть инструкции из завещания, но… Я всё ещё не знаю, стоит ли звонить тому же Лаффиту или Мэнселлу”.              Про ситуацию Алена с Жаком он не знал, точнее, слухи долетали, но он им никогда не верил. Старался не верить.              — Я… понимаю. Как там дети?              И этот вопрос, судя по всему, застал Анн-Мари врасплох. Молчание длилось настолько долго, что Айртон успел задуматься, не положила ли она трубку. Но ответ последовал, и в нём слышны лишь плохо сдерживаемые слёзы.              “Саша в большей степени в порядке. Николя… Ох, Нико, мой мальчик…” - можно было поклясться, что она схватилась за голову на этих словах.              Айртон сам не мог скрывать навернувшихся слёз, стоило ему вспомнить о деталях того, как же Алена нашли. Кто же его нашёл.              “Он закрылся в своей комнате и не выходит. Я не знаю, что делать, Айртон, не знаю… Наверное я отправлю его куда-нибудь подальше, для смены обстановки, наверное к бабушке с дедушкой…”              — Если ты хочешь, я могу попросить свою сестру. - оно само сорвалось с языка.              “Нет, я не могу отправить его к вам в Бразилию-”              — Я про то, что Вивиан же психолог… Просто подумал, что может быть она поможет.              Молчание. Такое душераздирающее молчание и тяжёлое дыхание. Если бы он только мог что-то исправить.              “Посмотрим. Я сообщу тебе, если понадобится”. - в голос вернулась отстраненность. Он всё же не друг семьи. Ему не позволят лезть. - “Похороны пройдут в Сен-Шамоне, на кладбище Сантр. Отпевание в костёле Сен-Пьер. Насчёт точного времени я ещё сообщу, но запомни: 19 октября”.              Она даже не попрощалась перед тем, как бросить трубку.              Айртон рвано вдохнул и как в бреду опустил телефон обратно на станцию, разворачиваясь и падая на колени возле своей кровати. Падая и их, кажется, разбивая. Но сейчас это не важно, сейчас он должен стоять на коленях и молиться, молиться за то, чтобы дети Алена были в порядке, чтобы Ален нашёл покой там, наверху.              Он знал, что они, как люди, совсем не идеальны, грешны, что Ники был в чем-то прав и все они попадут в ад. Но так хотелось верить, что Ален не там. Что он где-то выше, что он уже наблюдает за ним с той стороны. Что он нашёл там тех, кого потерял.              Внезапно, но мысль об этом успокаивает.              Ровно до того, как скрипит дверь.              — Беко, с кем ты говорил? - Вивиан смотрит на него неуверенно, напряжённо. Он не готов общаться со своей семьёй сейчас. Лишь очередное напоминание, что пока у него дома всё хорошо, все счастливы, в другом одни трагедии. Счастья этого больше и не хочется. - А, прости, ты молишься…              — Нет, нет… - получилось только слабо качнуть головой и вжаться лбом в матрас. Придется отвечать на вопросы, хотя бы на вопросы своих родных.              Как он может отвечать на эти вопросы, если даже на Герхарда огрызался? — пронеслась в голове молнией мысль, которая в нем уже застряла, словно кол.              — Я говорил с Анн-Мари, женой Алена.              — Оу! - его сестра аккуратно шагнула в комнату, будто боясь врезаться в какой-то барьер. И он правда был.              — Я… Приглашен на похороны. Надо купить билет.              — Как они там? - в её темных глазах мелькнула всё та же забота, которую он знал всю жизнь. Но которая ему не помогла, которая его не смогла воспитать достойным человеком. Может она и не его мама, но всё ещё старшая сестра и ему стоило брать с неё пример, а не быть… таким. - Это такой ужас, пожалуйста, передай мои соболезнования.              И Айртон хочет ответить, хочет рассказать обо всём. Он хочет сказать про Нико, про его состояние после смерти отца, он хочет помочь этому мальчику хоть чем-то.              Но Анн дала понять, что это не его дело. Он не их семья, не их друг и не спаситель для них.              Скорее, убийца. Ведь вправду, за эти часы он не пришел ни к каким выводам кроме того, что именно он виноват в произошедшем. Сделал для этого всё. Заставил людей отвернуться от Алена, чем оставил его беззащитным. Одиноким. Герхард был прав, когда сказал, что он мог бы быть их другом. Будь оно так, то Ален бы проводил с ними время в Португалии, а не лежал на таком холодном полу…              — Как и все, после смерти члена семьи. Родители хоронят своего второго сына, жена хоронит мужа и дети отца. - попытка держать голос настолько ровным, насколько возможно. Айртон понимает, что не сможет скрыть всей боли и печали от своей сестры, но может хотя бы сделать вид, что всё не настолько плохо.              — Ох… Надо будет за них помолиться. Я надеюсь, что всё будет в порядке. - не будет. Никогда не будет. - Но послушай… Прости меня за вопрос, Беко, но то, что говорят в новостях это правда? Его вправду убили?              Это слово врезалось в самую глубь. Будто ударили ножом, прокрутили его сотню раз, и не ясно: в голове, в сердце или в самой его душе.              — Да. А теперь дай мне побыть одному.              Сорвалось с языка резко, злобно. Слишком отчаянно. Он не хотел грубить Виви, но ничего не мог с собой поделать. Ему не нужны напоминания о смерти Алена ещё и здесь. И к счастью для него, — Вивиан отступает, виновато кивая и выходя из комнаты, закрывая за собой дверь.              Он погружается в темноту, хоть сейчас на улице солнечный день. Айртон специально зашторил окна, не было сил смотреть на белый свет. Темнота внутри него, необъятная тьма.              Внимание вернулось к чемодану и газетам, лежащим в нём. Был и один журнал, который он купил в аэропорту, с обложки на него смотрели полные счастья глаза, цвета весны. Глаза мёртвой души. И он не хотел суеверно просить освободить его душу и его близких, нет, он вытянул этот журнал из всех вещей, положил перед собой на кровать и смотрел. Долго смотрел.              …              Боже, Ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни нашего брата Алена; яви Своё безграничное милосердие и прими его в Свою славу. Через Христа, Господа нашего.              Аминь.              …              Во всём городе, казалось, звонили колокола. Лица людей исказила печаль, женщины плакали, мужчины сгорбившись опускали головы, дети и подростки, которых, к удивлению, было много, пытались друг за друга держаться и утешать.              Айртон не снимал свои солнечные очки, предпочитая прятать за ними глаза от света мирского. Чёрный, строгий костюм был будто бы не в тему, он привык в них посещать важные встречи, мероприятия, он привык к ним на свадьбах. На похоронах Алена это чувствовалось чем-то неправильным. Будто сам он должен был быть одет во что-то глубоко синее. Глубокое, как его печаль.              Костёл был немаленький, множество мест, которые предназначены для множества людей. Но было душно, он задыхался, а ноги отказывались держать. Он продолжал стоять, стараясь держаться ближе к Герхарду (который, к удивлению, но прилетел на похороны из Японии вместе с Алези), подальше от гроба.              Все старания были напрасны, он не мог отвести взгляда от красивой, деревянной, лакированной чёрным, коробки, на которую был накинут французский флаг. Это всё ощущалось неправильным, и флаг, и гроб, и то, что верхняя его часть была открыта. Оно будто бы звало его, будто бы Ален просил его подойти, взглянуть в его мёртвое лицо. Было ли оно в долгожданном покое?              В руках он держал цветы: достаточно простенькие тюльпаны. Он не знал, какие цветы Ален любил и не знал, какие бы тот хотел увидеть. И не знал, как отреагируют люди, если он оставит ему какие-нибудь там незабудки.              Страшнее стало, когда все начали подходить и класть в гроб цветы, целуя покойника в лоб или просто касаясь руки. Айртон боялся этого как огня. Понимал, что может вцепиться и по-идиотски долго не отпускать. Он боялся увидеть Алена в последний раз — он не мог увидеть его сейчас и осознать, что это их финал. Что это последний раз, когда он может коснуться его загоревшей, сейчас мертвенно-бледной, кожи.              Взгляд начал бегать по залу, по присутствующим, он не мог сосредоточиться на их лицах, всё было мыльным и размытым, темным, из-за солнечных очков, которые даже сейчас он не хотел снимать.              Но вот — зацепила его внимание одна лишь деталь. Деталь, которая держалась от него далеко также глупо, как он от гроба. Николя смотрел на него затравленно, даже когда Анн подвела его к гробу и помогла возложить его цветы. Он поцеловал отца в щеку и тут же поспешил отойти, пугливо прячась в ногах своего дяди. В его юных глазах, так напоминающих глаза Алена, стояли слёзы.              Он так похож на своего отца. Даже тем, как пристально смотрит именно на него. На одного лишь Айртона.              Анн-Мари оставила букет календулы, это не что-то типичное, но такое простое. Айртон не может заставить себя поднять взгляд, когда Анн склоняет голову и долго стоит, прижавшись ко лбу мужа своим. Это ощущается как вторжение во что-то личное. Когда она поднимает лицо — на нём разводы слёз и стекшая по щекам тушь.              Жан оставил розовые гвоздики, его глаза не прекращали быть полными боли с самого приезда, он кратко припал губами ко лбу Алена и отвернулся, пытаясь вытереть слёзы. Это не помогало, они катились ручьём и уже вымочили ворот его рубашки. Айртон в чем-то ему завидовал. Завидовал в том, насколько они были близки, как Жан сблизился с Аленом за два, черт возьми, года, когда ему не хватило девяти.              Следом всё такая же высокая, безмолвная тень отошла от него к гробу. Следующим пойдёт он, но сейчас только и мог, что наблюдать за тем, как Герхард осторожно ступает, будто вымеряя каждый шаг. Он тоже пришёл с цветами, точнее — с одним цветком. На фоне их всех он выглядел даже как-то нелепо, выделялся и тем, насколько яркой была эта красная роза.              Может и было это нелепо, но у Айртона сердце в пятки ушло. Что-то было в этой розе такого, что он не мог объяснить. Он видел в каждом движении что-то вызывающее, даже в том, как Герхард коснулся руки Алена и задержался над ним, поворачиваясь ко всем вокруг спиной.              Когда Айртон вновь поймал его взгляд — тот почти не изменился, всё такой же нечитаемый и отстраненный. Будто бы он где-то не здесь, словно бы что-то всё это время вспоминает.              Но теперь это не так важно. Его очередь возлагать розовые тюльпаны и руки пробивает дрожь. Он молится беззвучно о том, чтобы очки спрятали в его глазах ужас. Искренний такой, душераздирающий страх.              Каждый шаг — раскалённые угли, каждый вдох — угарный газ. Его душит, ноги сводит, но он идёт. Это — его крест, этот путь — его виа Долороза. То, что он должен нести на себе сейчас, то, что он будет нести до конца жизни, ведь если не посмотрит в это лицо в последний раз, то никогда себя не простит. Никогда не сможет принять. Он хотел запомнить Алена спящим и умиротворенным.              Тюльпаны ложатся на гроб как тонна веса и вот, последний шаг. Ему нужно поднять взгляд, оторвать его от своих лакированных туфель, таких же тёмных, как шестигранный гроб. Поднять и встретить бледное лицо, застывшее в покое.              Ален был красив. Даже в смерти он не терял своей задумчивости и глухой печали, но сейчас казалось, что он просто уснул, как засыпал во время межатлантических перелётов, как мог прикорнуть в автобусе, пока их везут от аэропорта к трассе. Его кудри аккуратно разбросаны, кажется, он всё также сопит, как сопел ему на ухо в те единичные моменты, когда они могли просто дышать.              Дышать друг другом, быть одним целым, быть под одним одеялом, сплетаться в объятиях. Именно так Ален и выглядел в смерти, а от того Айртон не мог себя сдержать. Он думал, что замрёт не в силах отойти, что не сумеет склониться к его ледяному лицу. Но Ален так напоминал себя живого... Айртон только и мог, что поцеловать его в щёку, держа руку в его волосах осторожно.              А когда вдохнул, то понял: это иллюзия. Его иллюзия жизни. От Алена не пахло ни потом, ни выветревшимся парфюмом “Лакост”, от него пахло сыростью, кожа на губах слишком бальзамическая, как манекен, не больше чем кукла. На его безымянном пальце было аккуратное обручальное кольцо, на груди крест, который тот всегда прятал как можно лучше под одежды и увидеть его — редкость. Но это был Ален.              Его Ален.              Сквозь шум в ушах пришлось вернуться на своё место, попутно не упав на колени, не начав кричать. Кричать ни о чём, просто от боли вопить, сжимая лицо, душный пиджак, стягивая галстук, который был не лучше удавки. Но он остался на ногах, остался в полном оцепенении.              Лицо вспотело, это был ледяной пот. Пришлось снять очки, а обратно их надеть сил не было. Мир внезапно погрузился в тишину.              Где-то там, далеко, не прекращались рыдания, резонируя со словами священника, с тем, как качается взад и вперед кадило, разнося дым по всем ближстоящим. Но это было далеко, это было не здесь. Айртон хотел бы вдохнуть этот дым, он любил запах ладана, но сейчас казалось, что стошнит. Он был в длинном, темном туннеле, который лишь изредка сменялся всё такими же светлыми стенами костёла.              Тело сводило, спина вся взмокла. Сквозь пелену тьмы он отрывками замечал лица ещё живых людей. Таких живых, что тошно, ведь перед глазами всё стояло лицо мертвеца.              Как только у всех них хватает слёз? Сам уже проронить ни капли не мог. Эти дни провёл в тумане, как сейчас, только крича в подушку день и ночь, пока не сдался и не перебрался в свою детскую комнату. Вивиан с родителями слёзно отговаривали его, просили хотя бы снять плакаты, он там ведь будет окружён мертвецом. Но Айртон этого хотел, он хотел остаться в комнате, где его окружают фотографии Алена, постеры с ним из журналов и отрывки газет.              Он хотел слиться с этой комнатой, стать частью интерьера, вшить Алена себе под кожу и запереть там.              Под его кожей было бы достаточно места им двоим. Теперь он это понимал.              И Ален внутри него не был мёртв, он всё также цвёл где-то под сердцем. Нежно разрастался стеблями, заполняя собой всё, и от этого хотелось вскрыть грудную клетку, окунуться в это тепло, позволить росткам проступить на коже, цветам заполнить глотку.              Но Ален снаружи лежал в паре метров от него. Такой хрупкий, фальшивый, холодный. Ему же так, наверное, холодно. И одиноко. Правда глупо отрицать, но гроб ему выбрали по размеру. Ален любил спать в таких небольших, замкнутых пространствах, так что, возможно, ему было уютно. Уютно, но всё ещё холодно.              …              …Помолимся Богу, чтобы Он укрепил веру и надежду страдающих, и воззовём к Нему: Господи, приумножь нашу веру.              “Господи, приумножь нашу веру.”              Через Сына Твоего, ставшего человеком.              “Господи, приумножь нашу веру.”              Через Сына Твоего, Иисуса Христа, бесконечно возлюбившего нас.              “Господи, приумножь нашу веру.”              Через Сына Твоего, принявшего смерть за наши грехи и воскресшего ради нашего спасения.              “Господи, приумножь нашу веру.”              Через Сына Твоего, открывшего нам путь к небесам.              “Господи, приумножь нашу веру.”              Вместе со всеми верными, которые предварили нас в небесной обители, помолимся, как научил нас Спаситель:              Отче наш…              …              Служба прошла мимо него. Только когда гроб закрыли и опустили в землю, позволили кинуть три горсти земли поверх, Айртон окончательно почувствовал, будто их разорвали. Шок прошёл, наступила боль. Алена оторвали от него с кожей, грубо, оскорбительно резко. Он был бы рад оказаться с ним там, в этой деревянной коробке, под слоем земли, только бы Алену не было одиноко, только б ему было тепло.              Возможно, там бы они смогли всё, ведь остались б вдвоем, наедине. Без любопытных глаз, острых языков. Остались б так и слились в одно.              Но с похорон он возвращался один, нет, всё ещё нулевой. Пока шел — ног не чувствовал, никого не слышал. Только в аэропорту он понял, что безмолвной тенью проходил через журналистов, чьи вопросы так и не услышал. Он не собирался им отвечать, реагировать на провокации у него просто… Нет сил. Никаких сил нет ни на это, ни на что-либо другое. Стоило занять своё место в самолёте, как организм ясно дал понять, что всё. Катись к чёрту. Ко всем чертям.              Начало подташнивать и пришлось зажмурить глаза так сильно, что получилось увидеть звёзды. Вдох полной грудью через нос, медленный выдох через рот. Повторить. Как только станет лучше — вновь открыть глаза. Его никогда не укачивало, но из-за общей слабости организм начал сбоить. Такое бывает.              Чего не бывает, так это смольной копны волос, которая моментом привлекает к себе всё его внимание. Ален прошёл между сидений, остался тенью где-то в заднем ряду бизнес-класса, хотя люди их уровня могут летать на частных самолётах. Но между ними двумя Ален, милый Ален, был самым простодушным и скромным. И он был здесь. Смотрел куда-то в окно.              Это казалось абсолютно… Тупым. Тупое чувство преданности, или предательства, под ребрами.              Айртон не знал, что чувствовать, было ли это запланировано вовсе. Конечно, уверенности ему не занимать в том, что смерть, похороны, всё это — бутафория. И похороненный жив и здоров, но он даже не догадывался, что этот самый “мертвец” будет лететь с ним в Бразилию.              Заметил ли он, что его обман раскрыли? Нет, судя по всему. Может, Ален планировал это? Оказаться с ним в одном самолёте, напугать. Так вот нет. Не напугал. Только вызвал легкое желание придушить, наорать, ударить, но никак не ужаснуться. Может, даже место для объятий в этих чувствах осталось.              Ведь он боялся до, сейчас этот страх отхлынул, стоило самолёту разогнаться и с привычным шумом оторваться от земли. А этот живой труп и бровью не повел, просто оставаясь на своём месте, лениво зевая. Хочет спать. Да, устал… Устал, сволочь, притворяться мёртвым, конечно.              Айртон бы прямо сейчас сорвался с места, вцепился ему в плечо, но каждая мышца измотана, суставы прибиты к сидению. Он, твою мать, довёл себя до такого состояния, что уже и этого чёртового обманщика окликнуть не мог.              Придурок. Хотел исчезнуть из прессы? Хотел поскорее свалить на пенсию? Пожалуйста. Зачем всё это представление? Почему ни слова не сказал? Нет. Ален точно хотел, чтобы ему было больно, хотел, чтобы Айртон плакал возле его могилы и говорил всё то, что в лицо бы никогда не сказал.              Ему это точно доставляло удовольствие. В конце концов, они стоят друг друга.              Они слишком сильно повязаны. Так, что стоит взглядам пересечься, как по телу проходит разряд. Ноги сводит, а руки почему-то дрожат. На глаза накатывают слёзы. Он правда смотрит на Алена. На живого, здорового Алена. И тот смотрит в ответ.              Странно то, что лицо его никак не меняется, но это лишь значит, что всё это входило в план.              — Меня здесь нет, Айртон. - болтай больше! Так и хотелось крикнуть, но в горле забился ком, заставляющий глотать сопли и ронять на рубашку одинокие слёзы. Он здесь, он есть, он врёт ему прямо в лицо.              Ненавижу, ненавижу, ненавижу. - в голове как мантра.              — Ты можешь ненавидеть меня столько, сколько тебе угодно. - ну и вот что это такое? Чертов идиот научился мысли читать? - Ты же хотел, чтобы мы понимали друг друга без слов. - хотел, но не так, не сейчас и не здесь.              Не тогда, когда снова захлёбывается из-за него в истерике, что грозит утопить. Не тогда, когда слаб, разбит, прибит к креслу (или кресту), а Ален смотрит на него всё также отстраненно, но так привычно меланхолично.              — Возможно, тебе стоит жить в ненависти ко мне, Айртон. Она легче, чем скорбь. - нет, не отворачивайся к окну, смотри в глаза. Смотри в глаза, чертов лжец. - Поверь мне, я знаю.              Всё тело его хочет двинуться, сорваться, броситься на Алена, выбить из него всё это, всё то, что он так ненавидел, всё то, что он так любил. Всё это, что он так желал. Но ни одна мышца не двигается, он сидит запрокинув голову и глотая слёзы, со злобой в глазах и сжатыми зубами.              А вот Ален поднимается на ноги с некоторым усилием, всё также сутулясь и устало пряча руки в карманы своих брюк. Подойди, пожалуйста— единственная мольба, но которая также, как и другие, не срывается с губ. Только теперь его слышат, он знает, что горечь читается во взгляде, ведь в ответ ему печально качают кудрявой головой.              — Ты меня прости, Айртон, но я не могу. Меня ведь здесь нет. - он разворачивается на каблуках своих до глупого небольших лоферов.              Нет. Нет, нет, нет, не уходи, не смей! Стой где стоишь! Не смей уходить! Уйдёшь и…и…              — Прошу прощения, мы скоро приземлимся.              Айртон чуть не вскочил с места, быстрым движением руки снимая наушники. Над ним согнулась милая лицом и на вид стюардесса, виновато поднимающая брови и треплящая его плечо.              Как внезапно она появилась, также внезапно и пропала, уходя дальше по рядам, начиная будить остальных пассажиров, которые успели уснуть во время перелёта…              Он тоже спал? Но это не могло быть так, он ведь видел Алена, слышал его голос, он ведь… То место, на котором Ален должен был сидеть, смотря устало в окно или тихо сопя после дозы снотворных, пустовало. Не было рядом никого, кто даже отдаленно был бы на него похож. И на выходе из самолёта он так и не увидел этот щуплый силуэт.              И вправду. Это был сон. Алена не было, его здесь больше нет.              Что-то в этой мысли вызвало почти истерический смех. Ален мёртв, это было его забальзамированное тело в гробу, это было его красивое надгробие, рядом с надгробием родного брата. Это всё был Ален, его Ален. Точнее… Больше нет. Больше не его. Ведь кто-то, какая-то мразь его отобрала, вырвала из рук.              Ален, черт бы его побрал, Прост вправду мёртв! Он мёртв! — это истерический крик, срывающийся смехом, пока Айртон проходит тенью мимо людей, подавляя в себе хохот. Кто бы мог поверить, но Ален правда умер. И Айртон умер с ним. Умрёт скоро. Умрёт просто, чтобы встретиться.              …              “Ты можешь забрать меня из аэропорта?”              — Но Беко…              “Нет. Нет, Виви, я больше не сяду за руль. Завтра с утра я сообщу Рону об отставке”.              — Беко, подожди, давай мы дома всё обсудим…              “Я уже всё решил. Конец разговора. Буду ждать в туалете аэропорта, не хочу видеть эти лица”.              — …              — Хорошо, я тебя поняла. Скоро буду.              …              Первые дни после похорон не хочется и вспоминать. Айртон не может сосредоточиться ни на одной мысли, просто смеётся себе под нос и подписывает бумаги, совершает телефонные звонки и ничто, никто не может сломить его волю сейчас. Ему не нужны деньги, ему не нужна слава, он уже не думает о долге перед своей страной и своими людьми.              Он уже ни о чём не думает кроме того факта, что Ален не здесь, что Ален больше не увидит, не услышит, не поймет его так, как никто не мог понять. Ален есть на записях кассет с телевизора, есть на фотографиях и постерах в его детской комнате, куда он переехал с концами, и заперся от всех.              От своей семьи, от друзей, от Адрианы. Нет, ему больше ничего не нужно, никого не нужно.              Честно? Последние дни он сомневается в собственном присутствии здесь, всё, что возвращает его в реальность — боль. Непрекращающаяся боль. И к ней, правда, до тупой обиды честно, никогда не привыкнуть, даже спустя неделю она будет такой, какой была в первой раз. И хочется смеяться, не хочется рыдать и злиться, из него выходит всё такой же истеричный смех, сменяющийся воплем в подушку.              И ему плохо от бессонницы, он не вслушивается в то, что ему говорят Рон или юристы, или Джейкоби, да пропади они все пропадом, разницы особой не будет. Он и так потерял всё, что у него и для него было сутью.              Больше в этом мире ничего нет.              Только иногда, не без этого, закрадываются воспоминания. Воспоминания эти были словно изношенная пластинка, так часто крутились в голове в моменты отчаяния. Сейчас они не давали ни надежды, ни мотивации. Воспоминания эти не залечивали раны, не больше, чем плацебо. Но с зависимостью ничего не сделаешь: Айртон возвращался в них опять.              Возвращался в солнечный день в Женеве.              По краям горизонта горы, реки, озёра. Вправду прекрасное место, неудивительно, что Ален поселился именно здесь. О, говоря о нём, как же красиво смольные кудри переливались в свете вечернего солнца, словно разводы бензина на асфальте, пахли они также умопомрачительно. Будь его воля — зарылся бы носом и утонул, но их разделяет несчастная коробка передач.              — Я клянусь, тебе понравится! Я недавно слегка изменил интерьер, а ещё подрезал одну яблоню в саду, которая ужасно действовала мне на нервы. - блестящие глаза и губы, голос ещё более воодушевленный чем обычно.              Каждое мгновение рядом заставляет волосы на теле дыбом подниматься, а по рукам желание идёт электрическим разрядом.              Хотелось дотронуться, забрать хотя бы кусочек этого себе и только себе.              — И я позвонил Анн-Мари, так что, возможно, сегодня мы вкусно поужинаем. - громкий смех, отлетающий от хрупких стен салона. - Айртон, честно, я очень надеюсь, что тебе здесь понравится. Я ведь пригласил тебя ради этого.              Тогда он лишь хмыкнул, прижимаясь ближе к двери, головой к окну, наблюдая за пролетающим мимо деревьями и коттеджами, но никак не желая смотреть на Алена. Потому что идея ужина с его семьёй казалась… Глупой. Он нужен был Айртону соперником, врагом, он нужен был Айртону в гневе, желающим свернуть ему шею.              Но Ален таким не был, он заботливо улыбался, он смотрел аккуратно, будто боясь всё испортить, всем видом показывая, насколько ему важны эти моменты.              — Мы могли бы зимой, после всех командных тестов, полететь сюда на горнолыжный курорт… Ты же умеешь кататься на лыжах, да? - чужая речь не прекращалась, строились планы, новые мысли и желания. А Айртон не слушал, он убеждал себя, что этого никогда не будет.              Сейчас, вспоминая это всё, внутри разгоралась злость на самого себя. Ален предлагал ему мир, предлагал ему всё, что имел. Открывал дверь в ту часть своей жизни, которой дорожил больше, чем гоночной карьерой. Айртон думал, что приоритет всех гонщиков — победа. Но теперь он понимал: Ален не дорожил ни кубками, ни медалями. Он дорожил людьми.              Тогда казалось, что эти семейные посиделки с Простами — полная ерунда. Они ничего не стоят. Он хотел разделять с Аленом подиумы, а не трапезу. Да и наслаждаться едой сложно, находясь под тяжёлым взглядом серых глаз.              Анн-Мари пристально наблюдала, смотрела, оценивала что ли. Хоть она и была внешне добра, гостеприимна, но относилась к Айртону с той же опаской, что и он к ней. На фоне своей жены Ален выглядел слишком мягким, что ли. И всё вокруг было таким же неправильным, несуразным.              Хотелось поскорее вернуться в норму, в шум моторов, в скоростную полосу, в гаражи, в запах масла и бензина. Там всё было быстро, живо, резко. И он привык к такому Алену, к Алену в зеркалах заднего вида, к Алену за рулём болида, к Алену в гоночной экипировке и с сосредоточенным выражением лица.              Он не привык к Алену в тапочках, большой цветной кофте (слишком ему не по размеру), домашних штанах, весело играющему с американским кокер-спаниелем. Собаку эту он, кстати, назвал “Бимба". Он назвал её Бимбой, твою мать.              Это не столько смущало, сколько пугало. Новая обстановка, слишком ненормальная атмосфера и Ален ведёт себя не так, как должен вести. Поэтому Айртон убегает, пытаясь скрыться и притвориться спящим. Он хочет поскорее закончить этот день, чтобы мир снова встал на своё место. И чтобы всё было по его правилам.              Сейчас… Сейчас Айртон бы жизнь отдал за ещё один такой вечер, он бы руку отдал, чтобы снова сидеть за тем столом, разглядывать узорчатую плитку на стенах, слушать чужие разговоры, есть чужую еду. Он бы ногу отдал, чтобы снова сидеть рядом с Аленом, наблюдая за тем, как он умиротворенно чешет Бимбу за ухом, искренне улыбаясь.              Он бы всё отдал, только чтобы прожить этот день снова. В этот раз он бы всё сделал правильно. В этот раз он бы не пытался спрятаться, не пытался уйти от разговоров, он бы сидел на кухне до часа, а то и двух, ночи, обсуждая с Аленом всё на свете, говоря при этом абсолютно ни о чём, потягивая чай. Он бы остался там навсегда.              Но теперь вход туда закрыт. А страшнее всего, что теперь — это место убийства. Некогда живой дом, полный голосов, свиста чайника и шума стреляющего масла, сейчас, наверное, пуст. Холоден и пуст, как гроб, в котором лежит его хозяин.              Этот дом казался таким безопасным местом, Айртон ведь правда, в какой-то момент, уснул на том диване. Всё казалось слишком мягким, слишком осторожным, выверенным. Невозможно было и предположить, что Алена убьют здесь. Хладнокровно убьют в его же доме, в момент, когда он остался один.              Айртон проснулся.              Как и тогда не заметил, что вспоминая, прокручивая в голове все эти мысли, он уснул. Но сон ему не помог. Он чувствовал себя всё таким же разбитым, только теперь ещё и тоскующим по месту, из которого когда-то хотел убежать.              Стопка журналов завлекала к себе, как магнит, там он всё ещё мог увидеть ту самую улыбку Алена, что никогда не выйдет из головы.              …              ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ ИЗ МИРА ФОРМУЛЫ-1! ТРЕХКРАТНЫЙ ЧЕМПИОН МИРА, АЙРТОН СЕННА, ОБЪЯВИЛ О СВОЁМ УХОДЕ ИЗ ФОРМУЛЫ-1, МОЖЕТ ЛИ ЭТО БЫТЬ СВЯЗАНО С НЕДАВНИМИ СОБЫТИЯМИ….              …              На прошлой неделе в Сен-Шамоне прошли похороны французского чемпиона Формулы-1 Алена Проста, на днях его соперник, Айртон Сенна, объявил о своём уходе..              …              Французский интерпол не даёт никаких комментариев по делу об убийстве Алена Проста…              …              Несмотря на то, что почти все гонщики Формулы-1, включая гонщиков давно ушедших в отставку, дали свои комментарии по поводу случившегося, от Айртона Сенны так и не поступает никаких вестей…              …              Вы думаете, что уход Сенны был спровоцирован смертью его главного соперника в лице Проста? Может быть, именно под натиском скорби он отказался от дальнейшего участия в гонках?              — Ни в коем случае, мне кажется, что он просто испугался за свою жизнь.              Но может ли иметь в этом место и то, что он глубоко ранен такой потерей?              — Прошу, всё это — глупости. Вы усложняете простейшие вещи, пытаясь найти в них что-то поэтическое. Это — спорт. Тут этому не место.              …              УШЁЛ ЛИ АЙРТОН СЕННА НАВСЕГДА? Гоночные фанаты не оставляют надежд, что ещё увидят Айртона Сенну за рулём, может, и не болида Формулы-1, но хотя бы “Индикар”!              …              Часть журналов он оставляет в комнате, складывая, точнее, скидывая в одну стопку, остальные с ненавистью кидает в стены, рвёт, а потом выкидывает из комнаты, не особо задумываясь о том, что не ему их убирать.              Он зол. И эта злость обратилась на весь мир. Он не слышит шума за окнами, который точно есть, пока любопытные журналисты пытаются его найти. Он зашторил окна так, что даже днём в комнате непроглядная тьма. Она хотя бы не режет глаза так сильно, как это делает солнце — бездушный шар над головой.              И всё равно, боль не утихает ни на секунду. Айртон не может её заглушить, но и нет сил с ней что-либо делать. Он мог бы пробежаться, поплавать у берега, освежить голову, снова вернуться в сердечный ритм, но сил не было. Силы были только на то, чтобы недвижимо оставаться в постели. Как абсолютно чёрное тело.              Когда-то они с Аленом лежали вместе, рядом, на одной кровати. Это был отельный номер, далеко не самый лучший, но именно там был их покой. Именно там не стихал тихий голос, смех, не прекращались поцелуи. Оба давно уж не дети, но целовались как подростки. Легко, касаниями, пытаясь поддразнивать, ловить друг друга.              Ален тогда много смеялся, а Айртон не помнит от чего же: от алкоголя или от счастья. Это уже и не важно, главное, что смеялся, щурился, глуповато пихался ногами и запрокидывал голову. Такого человека легко любить, его легко обожать тем наивным юношеским сердцем, не задумываясь ни разу, что он ведь далеко не первый.              Тогда казалось, что это честь, что это — удачный лотерейный билет. А Ален не прекращая лащился к шее, прятал ледяной нос в изгибе, обнимал и болтал, уже и не вспомнить о чём. И было чувство, что это навсегда, что каждый день пройдет так. Это их судьба.              На следующий день, стоило солнцу взойти на небосвод, стало ясно не только на улице, но и в этой комнате. Стало ясно одно — это их последний раз.              — Дядюшка, мама сказала вас не беспокоить, но на улице такая хорошая погода, мы собираемся на пляж, я очень хочу, чтобы вы пошли с нами!              Из мыслей вырвал детский голосок по ту сторону двери. Айртон, который раньше бы с радостью открыл дверь для Бруно, взял его на руки, рассказал о гонках, сейчас предпочел недовольно просто взять и натянуть на голову подушку, притвориться мёртвым.              Хотя, в его ситуации для этого не нужны были актерские навыки. Он был мёртв по-настоящему.              — Мы хоть и в одном доме, но я вас не вижу совсем! Я соскучился… - мальчик пытается снова, звуча всё более подавленно. Его бы успокоить, ответить коротким “как-нибудь потом”, но Айртон устал врать. Никакого “потом” не будет. И его племяннику пора с этим смириться также, как сделали все остальные, как сделал он сам, (но насчёт совсем другого “потом”).              Сначала Рон, потом Адриана, потом Герхард, смирился Фрэнк, смирилась, кажется, вся его семья. Все они приняли факт того, что Айртона не то, что лучше не беспокоить, нет, они приняли тот факт, что он теперь не более, чем призрак этой комнаты. Плесень, что упорно пытается паразитировать на этих плакатах, фотографиях, статьях, где про его любовь говорят хоть сколько-то нежно.              Про Алена иначе и нельзя. В последние бессонные ночи, и удушливые дни, он только и делает, что вспоминает моменты нежности, любви, которой, оказывается, был пропитан каждый сантиметр чужой души и чужого тела. От чего Айртон злится лишь сильнее, особенно увидев очередную статью от тех людей, что совсем не понимают того, о чем пытаются говорить.              Он бы и сам хотел ненавидеть, он помнил, как этот образ из его сна сказал, что “ненависть легче скорби”, и оказался прав. Но Айртон больше не мог ненавидеть, мог только любить, как раненый пёс.              Стук в дверь прекратился. Даже Бруно, наверное, смирился. Оно и к лучшему. Для него — к лучшему, для Айртона “лучшего” уже не будет. Только бесконечная пелена. Пелена такая густая, что ночью он срывается и решается разбавить её спиртом. Когда-то Герх говорил, что оно помогает, что алкоголь бывает полезен.              Вот он сейчас это и проверит.              …              “Айртон, до тебя хрен дозвонишься. Ну что там? Как ты? Планируешь вообще на свет божий вылезать?”              — М-м, знаешь… Нет. Не собираюсь.              “Чего? Звучишь уже лучше, чем было, да и трубку вон снял, в кой-то веке”.              Звон бутылки является ответом, стоит поставить к другим. Он бы её бросил, да не хочется потом по битому стеклу пробираться в ванную. Хотя, говорят, по горячим углям ходить полезно, а по стеклу как? Стоит проверить.              — Забавно. Просто подумал, что ты меня развеселишь хоть чем-то. Или обрадуешь новостями!              “Хм, неужели наш правильный ушёл в запой? Айртон, с этим ты не борщи ты же…”              — Что я, Герхард? Я не вернусь в гонки! Тогда и нахрен мне моя форма не сдалась!              Телефонные помехи прерывает нервный смех. Потом их разбавляет напряжённый вздох.              “Хорошо, я понимаю, предположим”.              — Ну? Так что, как там дело? Нашли ублюдка?              На проводе повисла тишина.              “Нет…”              Бутылки всё-таки со звоном покатились по полу, когда их сдуру пнули ногой.              — В таком случае нахрен звонишь третий день подряд? Будут новости, — тогда и звони.              “Айртон, послушай…”              И ответом были гудки.              …              — Герхард прав, ты не перебарщивай. - силуэт аккуратно сидел на его комоде, прячась в глубокой тени. Айртон начинал к нему привыкать, тот просто объявился одной ночью, потом исчез, потом вернулся вновь, стоило порыдать часа два и начать умолять.              — А что мне осталось, Ален? Что мне осталось? - получалось только качать головой и нервно чесать лицо, заросшее щетиной, обещающей вскоре превратиться в усы и бороду. - В этом и дело, что ничего.              Два хризолита переливались столь привычной тревогой, что хотелось протянуть руки, обнять, приласкать. Но он знает, что это бесполезно, пытался, пытался и каждый раз убеждался, что просто сходит с ума. А оно и неплохо. Если он сходит с ума для того, чтобы Ален везде за ним ходил по пятам — оно того стоит.              — Ты же знаешь, что я бы этого не одобрил.              — Но тебя нет, так что не читай мне лекции о хорошем поведении. - с этими словами он откинулся спиной на кровать и потянулся, переворачиваясь на бок, но взгляда с силуэта не спуская. - Так приятно всё-таки, что ты из моей головы, коснуться не могу, но ведь если очень захочу, то увижу тебя голым, да?              Тонкие губы изогнулись в раздражении, а брови нахмурились, ну, насколько это было возможно, зная чужую мимику. Силуэт капризно фыркнул. - Я тебя ударю.              И Айртон не мог не рассмеяться, глупо улыбаясь и вглядываясь в каждую черту, что мог разглядеть во тьме. Это тот образ, что он видел годами, образ со всех фотографий вокруг. - Да брось, сжалься над бедным мною…              В ответ ему только усталое сопение, когда Ален слезает с комода и призраком подходит к кровати. Так хочется потянуть его на себя, схватить за руку, уронить на постель, весело смеяться, заключив его в объятиях. Но трогать нельзя, рассеется.              — Ты не любишь жалость, когда она от меня. - что, в общем-то, правда. Но сейчас так этого хотелось. Айртон больше не верил, что всё это шутка, Айртон просто не двигался с места, позволяя себе утонуть. - Но я могу сделать тебе одолжение.              — Пожалуйста? - он слабо прикусил губу в интриге, но почувствовал на своих глазах какой-то чужеродный ему вес, холодок по коже.              Его веки закрылись сами собой. Их закрыли так, как закрывают покойникам. - Спи спокойно эту ночь. - и его окутало словно бы водой, словно бы объятиями, ледяными, но такими нежными и любящими.              А потом он проснулся с утра, не увидев ни сна, ни кошмара. И всё повторялось вновь, Ален, всё-таки, был не особо проницателен по своей натуре, потому что этим не делал лучше, нет, наоборот, заставлял возвращаться и возвращаться, и возвращаться, повторяя этот круг. Убивая себя до конца, ради очередной встречи.              Только с течением недель Ален начал требовать, вспомнил, кажется, как это делается. То побриться, то выйти в ночи поесть, а там уже оказалось, что родные всегда оставляют в холодильнике порцию для него. И что-то в этом будило его старые чувства, что-то в этом заставляло снова думать о семье, об их благополучии. О том, что он не может прятаться вечно.              Что рано или поздно ему придется отвечать на вопросы, рано или поздно его заставят выйти на свет. И с этим надо смириться, ведь чем раньше, тем лучше.              Но стоило ему вернуться в комнату, как такие мысли сразу же исчезали, потому что он всё отдаст, жизнь отдаст, лишь бы видеть Алена снова и снова. Но убить себя не мог, боялся, что если Господь всё же там, наверху, просто глух к его молитвам, то наложив на себя руки он расстелит себе дорогу в ад. И там они никогда не встретятся, ведь Ален не мог попасть в столь ужасное место.              Но он ведь попал в “Феррари" — иронично звучит в голове и вызывает насмешку. Кучка идиотов, уверенных в собственной уникальности и величии, выгнавшие лучшего гонщика, что был тогда в решётке, при этом всём назвав его “французским мусором". Сейчас будут плакаться и говорить, как же им жаль, что Прост так рано скончался. Они будут говорить о нём, потому что в этой экосистеме людей любят только посмертно.              Потому что в их спорте в тебе увидят человека только после смерти, и то, если повезёт. А он не забудет их слова, он не забудет теперь ничего, что хоть как-то с Аленом связано.              …              — Беко. - голос за дверью, иногда кажется, что ему всё это мерещится. Но нет, он узнает свою маму из сотен других женщин. - Ты был заперт от мира слишком долго, выйди, поговори с нами. Ты же знаешь, что мы разделяем твою боль.              Они не понимают. Они никогда его не поймут. И Айртону больше не надо это их принятие, ему больше не надо заполнять пустоту в груди, ведь она разрослась по его телу и теперь он сам — пустота. Даже не симбиоз.              — Ты не можешь прятаться от нас вечно. - удивительно, но это ему говорит не силуэт, всё также сидящий в дальнем углу на комоде. - Ты не можешь прятаться от света Божьего вечно, Беко!              Может. Он может всё, что захочет, всегда мог, не мог только спасти того, кого любил. Он любил Алена. Когда-то казалось, что ни за что Айртон не примет эти чувства. Но сейчас… Что ему оставалось? Все эти правила стали такой мелочью.              — Беко… Христа ради, выйди и поговори с нами. Ответь хоть что-нибудь.              Ответом была тишина.              …              — Они хотят отправить Бруно на чемпионат по картингу в Европу! - Айртон всплеснул руками, стоило голосам за дверью вновь утихнуть. Он знал, что сестра с матерью обсуждают эту новость только лишь для него одного, чтобы он вышел из комнаты. Снова загорелся. Но он больше не горел. - Серьёзно?! Они видели, что гонки делают с людьми, и они желают ему такого же исхода?              — Айртон… Он ведь любит гонки. - силуэт покачал головой и поджал губы. - Он любит гонки потому, что очень сильно привязан к тебе. Мне это знакомо. Он просто хочет… Чтобы ты им гордился.              И это очевидно, это ясно, как безоблачный день, но убавляет ли это злость? Ничуть. Но почему же он так зол? Почему? Потому что знает, насколько дальше будет больно? Насколько это меняет человека? Меняет человека как на войне.              — Ты всё ещё заботишься о нём, Айртон. - и это скромная улыбка, в дополнение столь нежным, но как всегда печальным глазам. - Вспомни о тех, кого ты любишь. Ты всё ещё можешь помочь им.              — Но не могу помочь тебе. Я знаю. - знаю и ненавижу. Но это вслух не произносится, остаётся висеть в воздухе, когда Айртон с головой забирается под одеяло, лишь бы всего этого не слышать.              Лишь бы забыть, перестать понимать. Лишь бы убежать, лишь бы…              — Айртон, послушай, может тебе развеяться? Съездить в Европу? - тихий, любящий голос его не оставлял. - Навести меня, Айртон.              Получается только высунуть голову из-под ткани. - Ты и так навещаешь меня каждую ночь, мне хватает.              Мне не нужно твоё надгробие, каким бы красивым оно ни было. Мне не нужно ещё одно подтверждение того, что ты не здесь. Мне не нужно видеть твоё лицо, выбитое в камне, когда оно окружает меня здесь. И опять это “мне". - Айртон, ты эгоист. - ну уж извините!              — В общем, ты уже знаешь мой ответ: нет.              — А ты не задумывался, что я хочу увидеть тебя там?              — Ты видишь меня здесь! В этом нет смысла! - охрипший голос срывается на крик, когда он подрывается с кровати.              А в ответ ему смотрят всё также снисходительно-нежно. - Есть. В этом есть смысл. Я хочу, чтобы ты навестил меня. Сделай это хотя бы ради меня.              И разве у него остаётся выбор? Конечно же нет. Но Айртон не мог просто сорваться и улететь в Европу с племянником. Без предварительного разговора со всей семьёй — не мог. А разговора этого совсем не хотел. И внимания к себе от журналистов и зевак тоже не хотел. Ничего не хотел.              …              Даже спустя год от французского интерпола никаких новостей. Говорят, что дело скоро забросят, абсолютно тупиковая ситуация.              Даже не понятно до конца, как же его убили, как проникли, откуда, а главное — кто. Будто никого там никогда и не было. Но версия про суицид уже рассматривалась и была отброшена в сторону.              Была отброшена в сторону на данный момент. Если учитывать в расследовании психологический портрет жертвы, то…              …              Годовщина прошла в тишине. Жаль, что это не годовщина отношений или свадьбы. Могла ею быть, не будь они такими, какими были. Именно что были, оба. Их двоих уже нет. Дайте Айртону наконец-то сгнить и похороните рядом.              Но он не гниёт. Он вправду, до глупости, нетленный, как мощи святых. На чём держится его воля? Наверное, Господь хочет, чтобы он страдал, пережил всё то, на что обрёк других. И это смешно, ведь он правда стал задумываться о своих деяниях. Даже думал про Элио.              Элио никогда не хотел ему зла, пока Айртон сам не плеснул ему ядом в лицо, не плюнул тому в душу, а этот “принц", так известный своей выдержкой и вежливостью, не смог стерпеть хаос, коим был его напарник. Непредсказуемый, жестокий, мнительный, лживый. И умирал Де Анджелис, наверное, в отчаянии, в свои последние секунды просил хоть кого-то о помощи, просил о чуде, но не мог очнуться.              Он умирал в отчаянии, но вряд ли проклиная кого-либо. Вряд ли проклиная его. И Айртон сейчас умирал также, мучительно долго, но без какой-либо надежды. Верить больше не хотелось, а он уверен, что Элио до последней своей секунды верил. Потому что тот всегда верил в людей, что его окружали, хотя бы делал вид, что верит.              Спустя эти годы, спустя сотни часов попытки убежать от этих воспоминаний, Айртон начинает потихоньку понимать ту истину, что тогда проглядел. Свою судьбу, на которую не хотел обратить внимания. На слёзы и горе Найджела, когда тот лишился друга. Брата. Любви. Только Найдж, стойкий, упрямый Найдж не сдался, жил дальше, выигрывал, проигрывал, побеждал.              Он смог жить после, для Айртона “после" не было, потому что тяжело было вспомнить жизнь без Алена. Когда узнал о гонках, то почти сразу услышал и фамилию “Прост", и годы эти жил только её и слыша, видя в новостных сводках, на надписях в паддоке. Ален жил до него, он для Алена был лишь промежутком, а Ален для него — всей жизнью.              Алена нет. Ничего больше нет. Силуэт на комоде устало вздыхает и качает головой. Айртон знает, что тот хочет уйти, исчезнуть, возможно, душа эта хочет наконец-то обрести покой. Израненная, горюющая душа, которую он не мог отпустить.              Он хотел покоя для этой души, но цена была слишком высока.              — Айртон, давай лучше вернёмся к рассуждениям про Элио, я ведь тоже по нему скучаю. - они были друзьями. Он это знал. И он это у них отобрал, даже это.              — Как? Как ты это всё пережил?              — Также, как и всех других, лучше спроси это у Найджела. Как он справился с потерей? - силуэт невесело усмехнулся, раскачивая ногами в воздухе. - Возможно, большой Найдж тебе подскажет, хотя, его секрет скорее всего в том, насколько же он упрям.              Упрямость не рождается из ничего, это воля, человеческая воля продолжать, добиваться своего. Ведь Айртон тоже упрямый, да он просто до ручки упёртый, но для этого всего ему нужна была великая цель. Этой цели больше нет.              — Ален.              — Что? - силуэт печально склонил голову, смотря прямиком в душу.              — Я люблю тебя.              На чужом лице, скрытом всё также во тьме, — кислая улыбка. Силуэт спрыгивает с комода и подходит к телефону. - Я знаю. Но не отходи от темы. Пожалуйста, попроси помощи.              Попросить помощи хоть у кого-нибудь — низко, глупо. И не у кого просить. Номера Найджела у него нет и не было, доставать его какими-то обходными путями — ну нахер. А больше он и не знает, больше ничего не знает. Но по выражению лица напротив понимает, что это не ответ.              Всё-таки есть один человек. Всё тот же, что и год назад.              …              — Алло…              “Айртон?" хрип с той стороны провода ясно дал понять, что его ждут недовольства. “Чувак, час ночи, что надо? Я понимаю ты щас бухой, с кем-нибудь надо болтать кроме как со стеной, но бля…”              — Я… Просто хотел спросить.              “Насчёт новостей по расследованию? Да никаких новостей нет, я по-докапывался уже ко всем, к кому можно, но прошел чертов год. Его не найдут”.              Герхард был не в духе, Айртон мог лишь прислониться лицом к телефонной трубке и глубоко вдохнуть.              — Нет. Мне нужен совет.              Послышалось шуршание. “Айртону Сенне нужен чей-то совет? О, этот мир явно сошел с ума”.              Сошёл. Накренился точно. Но что-то осталось неизменным, а именно чужое желание над ним глумиться.              “Ну и… Что там?"              — Всю жизнь моей целью было… Победить. Знаешь, во многом победить именно Алена, чтобы тот это видел… - очень театрально усталый вздох по ту сторону. - И этого… Больше нет. Как мне… Что делать, чтобы найти новую?              “То, что ты хочешь двигаться дальше — уже похвально, наконец-то осознал. А насчёт цели… Честно, чувак, хрен знает. Оно как-то само появляется.”              На проводе раздалось ещё более громкое шуршание и всё, что Айртон смог расслышать, это тихое "Всё хорошо, mio amichetto, спи, я с Айртоном болтаю”.              И он не хотел этого слышать.              …              — Оно появится само собой, Герхард как всегда прав. - силуэт пересел на край кровати, словно подслушивая весь разговор. - А он куда умнее, чем хочет выглядеть.              — Придурок он. Идиот.              — Айртон. - что-то в этом голосе стало таким реальным на мгновение, в бреду он слышал сталь, слышал злость, чего в тоне Алена как правило не было. Но сейчас он звучал так привычно уставше. Звучал так, будто отчитывал ребёнка.              Айртон этот тон ненавидел, но сейчас захотелось по-настоящему рыдать. - Ты ведь сам знаешь, что он твой единственный друг. Прояви признательность.              Должен был, но не мог. Потому что злился, потому что это всё — несправедливо. Мир двигался дальше без них, у Герхарда была любовь, стабильность, спокойствие, а у Айртона из стабильного осталась лишь бесконечная пустота внутри, сжирающая не только тело, но и душу. До самого конца.              Он бы съездил в Европу, честно, он бы приехал к Алену, плакал у его ног, вымаливал прощение за всё, что когда-либо делал, переломал бы себе пальцы за то, что с ним делал, вырвал бы себе язык за то, что ему говорил. Только вот, он приехал бы так к живому, настоящему, дышащему Алену, который бы также, как и всегда, успокаивающе гладил его по волосам.              Ехать к его могиле — самый настоящий приговор.              — Поэтому ты так и не навестил меня… - силуэт обернулся на часы, которые для Айртона давным давно встали, но в этом глупом, бредовом мире, который был некогда для него реальностью, они показывали полночь. - Уже поздно. Иди поешь, все спят.              И тут выбора правда не было, пришлось подняться и открыть дверь. Он не хотел выходить из комнаты, но уже подвёл Алена достаточно, чтобы пересилить желание остаться в постели. Поэтому Айртон берёт себя в руки и ступает за порог, зная, что в спину ему не смотрят. Не хотят оставлять якорь, к которому он пожелает вернуться.              Только за гранью этой комнаты всё потеряло вкус: еда, вода, алкоголь. Даже алкоголь. Он перестал помогать уже давно, семья перестала его покупать, по-крайней мере оставлять на видном месте, да больше и не хотелось, если честно. Ничего не хотелось. Всё стало одинаковым, монотонным, блеклым.              Но стоило ведь вернуться в комнату и его вновь встречал глазами этот одинокий силуэт! Он слышал эти слова, предназначенные только ему одному. Только Айртон мог его слышать и это заставляло сердце трепетать.              Он бы хотел, чтобы так было и при жизни. Чтобы Ален говорил все эти сотни слов только ему, все поцелуи — только ему, все касания, признания — ему. Ничто, кажется, не вытравит из Айртона законченного эгоиста.              Только, к сожалению, теперь он присваивает себе право на скорбь, пытается присвоить Алена себе даже в смерти. Не даёт его душе успокоиться, ведь верно, что это призрак сидит на комоде, иначе не объяснить. Что-то, конечно, в голове шептало о том, что бред всё это, он натурально бредит.              А так хотелось верить, верить в то, что всё по-настоящему. Они по-настоящему вместе, здесь и сейчас, в своей трагичной смерти.              Правда, когда Айртон вернулся в комнату, то не увидел ни тени, ни намёка на чьё-либо присутствие. Как всегда. Каждый раз.              Бесполезно. Абсолютно всё — бесполезно.              …              Сегодня он решил для себя: хватит стоять на месте. Хватит занимать лишнее пространство своим бренным телом. Хватит тонуть и не захлёбываться, при этом не пытаясь выплыть.              Помнится, говорил, что Ален внутри него, тот что под кожей, жив и цветёт. Так вот хватит, он вскроет своё тело, саму свою суть, выпустит того на свободу и освободится сам.              Убьёт себя. Как иронично, что сделает это в Рождественскую ночь, когда весь дом спит. А он ведь должен был, наверное, умереть шумно, сделать этим заголовки, но нет. Умрёт забытым и в одиночестве.              Раздался стук.              — Я знаю, дядюшка, что вы возможно спите, но… Но я принёс вам подарок.              Бруно.              Голова будто бы вышла из-под воды, он не слышал шагов, подозревал, что мальчик всё ещё за дверью. В темноте. С подарком для него.              Даже если для Айртона это последний день на Земле, то для Бруно всё только начинается. И это будет грубо, не взглянуть на любимого племяшку в последний раз. Силуэта не было, чтобы подтолкнуть его к двери. Он сам сделал первый шаг, а затем второй. И что-то в груди забилось птицей.              Он открыл дверь.              …              Мальчик вправду стоял в темноте, в своей пижаме, держа в руках коробку с неловко завязанным бантиком. Айртон удивился тому, как чужие глаза заискрились, стоило Бруно увидеть его.              Карие глаза засветились как маленькие фонарики, а ручки его неуверенно протянули коробку перед собой.              — Мама была против, чтобы я вас тревожил, а ещё очень ругалась, когда я показал ей ваш подарок. - Айртон не мог выдавить улыбки, но принял эту скромную коробочку, развязывая бант. Что там могло быть такого, что Виви разозлилась? - Но я долго копил! И, да, конечно, оно небольшое и я бы… Я бы хотел достать что-то лучше, но…              Бант упал на пол, никто из двоих не бросился его поднимать. Мальчик продолжал стоять, виновато поджав губы и прижимая руки к груди. - Но я надеюсь, что вас это обрадует.              Айртон горько усмехнулся. Наверное, какая-то безделушка, что была бы важна для самого Бруно, и тот думал, что для его дяди она будет также приятна. Он сомневался. Но это Рождество, а ещё на тумбочке валяется брошенное им лезвие, зовущее к себе, просящее высвободить всё то, что он консервировал в себе весь этот год.              И он обязан хотя бы сделать вид, что Бруно был прав. Что ему лучше. Дать надежду… Крышка коробки упала на пол с глухим звуком.              Коробка чуть не выпала из рук вслед за ней, Айртон онемел.              Он не видел больше ничего, не слышал ничего, разом будто бы опустел. Застыл, боясь двинуться, боясь, что его разорвёт от любого неосторожного движения.              В коробке лежала маленькая копия шлема. Он не отдавал себе отчёта в том, как извлёк её и поднёс к лицу. Как бы не было темно в доме, но он видел узор, он видел синие полосы, красные штрихи, белую основу.              Он держал в руках шлем Алена. Маленькую его копию, несуразную. Но всё ещё его шлем.              — Я… Я купил его когда мы были в Европе. - глухота прошла, её разбил детский голос. Разбил вдребезги, что послышался звук стекла. - Дядь Айртон, вам нравится?              Разом он охрип, онемел, но выдавил сиплое “да". Выдавил этот звук из себя и отошёл в сторону, опираясь на косяк. Айртон не знал, что с ним сейчас происходит, будто бы всего было слишком много, но при этом он был всё ещё пуст. Голова моментом опустела.              — О! Я знал, знал, что вы будете рады! - Бруно чуть не подпрыгнул от радости, хлопая в ладоши. - А мама говорила, что вам не понравится!              Детский, победный смех. Внезапно, но именно он заполнил пустоту. Заставил слышно вдохнуть.              — Она ошиблась… Спасибо тебе.              Лучезарная улыбка была ответом. Бруно выглядел так, будто бы победил. И он вправду победил. Наверное, сам ещё этого не понимал, да и Айртон до конца не мог понять. Не мог понять, почему в миг отказался умирать.              — Не за что! - радость зияла из каждой трещины, темнота внезапно стала совсем обыкновенной. Такой, какой и должна быть ночью, а не всепоглощающей. - Тогда… Я пойду спать-              — Нет. - на него с непониманием подняли глаза. Глаза, в которых он мог увидеть отражение своих. И внезапно так не захотелось оставаться одному. - Ты можешь зайти, если хочешь. Но если ты так хочешь спать, то…              Мальчик активно замотал головой. - Нет! Не хочу! - и уже через мгновение оказался в комнате. А Айртон всё также, как в состоянии шока, опустился на пол, закрыл коробку, поднял бант, оставил их на полу у комода, а потом и сам зашёл внутрь, закрыл дверь.              И впервые за год включил свет.              — Только… Тут не убрано.              И… Да, Бруно смотрел на него шокировано. Зрелище правда не лучшее. - Дядь Айртон, если б у меня был такой бардак, мама бы мне голову открутила.              Он говорил это так серьёзно, что Айртон не выдержал и улыбнулся. Со слезами в глазах, но искренне, оставляя шлем на комоде, там, где так любил сидеть силуэт.              — А мне можно. Поэтому, в отличие от твоей мамы, разрешаю тебе сегодня не спать. - чужое лицо моментом озарилось искренним счастьем. - Давай просто… Поболтаем. Как твои дела на учёбе?              …              — Бруно! Бруно, ты куда убежал?!              — Спокойно, он не мог потеряться…              — Легко говорить, ма! Бруно, мальчик мой!              Шаги разносились по всему дому, во дворе, казалось, абсолютно все встали на уши, не найдя мальчишку в своей комнате. Только Лео выглядел сколько-то спокойным, предпочитая не шуметь и предлагая этим паникерам просто пройтись по комнатам.              Но нет, им же обязательно перевернуть всё вверх дном. Поэтому Леонардо, в гордом одиночестве, проверял каждую дверь. Даже ту, которую открывать совсем не хотел.              — Эй, Ви, нашёл я племяшку.              — Где?!              Вивиан ураганом оказалась рядом, в суматохе поправляя волосы. А зря, ведь ничего страшного с Бруно не случилось.              Бруно спокойно спал, свернувшись под боком такого же сопящего Айртона.              — Рождественское чудо. Не иначе.              …              — Так… Тебе лучше? - Айртон знал, что атмосфера за столом будет напряжённой, иначе и быть не могло. Мама не прекращала рыдать от счастья, папа строго насупился, но было видно, он тоже сейчас заплачет. Вивиан пыталась построить конструктивный диалог, а Леонардо… явно не хотел находиться тут в той же степени, что и он.              — Слегка. - выходит односложно. Он всё ещё слишком вымотан для этого воссоединения.              — Это чудо, это просто чудо… - эти слёзы начинали раздражать, но он не мог злиться, он понимал. Оглядываясь назад, во вчерашний день, он понимал, насколько же глубоко себя закопал, забывая обо всём, что имело значение.              — Спасибо Бруно, мне нужен был… Этот подарок, пожалуй. - и это чистая правда.              Вот, что его так гложило, вот, чего не хватало. Напоминания об Алене, не в виде силуэта, не в виде фотографий. Нет, нужно было что-то физическое, чего он мог коснуться. Потому что когда тонул, то вокруг была лишь вода, была лишь пустота, за которую он пытался ухватиться.              А сейчас он будто бы схватился за камень, нашёл, на что опереться. Осталось только выплыть. Он не знал, куда ему плыть, ничего не видел, пока путь не осветил маяк. Пока в темноте не мелькнули те маленькие фонарики.              Герхард, чёрт его дери, на самом деле, как всегда, оказался прав. Смысл, цель, называйте как хотите, но эта воля к жизни правда появляется сама собой. Появляется в случайности, когда того не ждёшь.              — Что будет дальше? - Лео всё-таки подал голос, поднимая лицо от тарелки, которую уже опустошил, в отличие от остальных членов семейства. - Я имею ввиду, какие планы?              Айртон всё ещё не знает наверняка, но… Но идеи уже есть. - Пока ничего глобального. Мне ещё надо прийти в себя. Но я… - на него смотрело слишком много глаз, а там, за стенами, их будет в тысячу раз больше. Пора привыкать, пора учиться этому заново. - Больше не буду запираться в комнате.              — Уже хорошо, это большой прогресс! - Вивиан ободряюще кивнула головой, со всем пониманием заглядывая ему в глаза. - Бери столько времени, сколько тебе понадобится, мы тебе поможем!              — За всех не говори! - Лео всплеснул руками и чуть не грохнулся на пол вместе со стулом. Айртон не мог не усмехнуться. - Но да, помочь готов. Только если че надо — говори, в отличии от Виви читать мысли я не научился.              — Лео! - мама строго глянула в сторону младшего, упорно вытирая слёзы. - Не дави на брата.              — Всё хорошо, ма. - Айртон покачал головой и улыбнулся. За эти пару часов он улыбнулся столько, сколько за год не улыбался. - Он прав.              Ален никогда не мог читать его мысли, это мог делать лишь тот силуэт, что от него остался. И кроме него никто другой не сможет. А он ведь и сам не знал, что ему нужно. Да, могло вчера показаться, что Бруно понял его без слов, но будем честны. Мальчику повезло. Им всем очень повезло.              И Айртон хотел, чтобы продолжало везти. Поэтому пора вылезти из своей скорлупы. Хотя бы для того, чтобы отблагодарить Бруно за все его старания и пропущенные обеды. А что будет дальше покажет время.              …              “Да, это правда, что я исчез из поля зрения прессы на год не просто так. На самом деле я должен сказать, что… Я правда скорбел. Смерть Алена… Она правда отразилась на мне сильнее, чем можно было подумать. Понимаете, всю мою карьеру в Формуле-1 он был здесь, где-то в паддоке, даже в 1992-м я знал, что он посещает какие-то Гран-При, наблюдает со стороны.              Когда Ален умер… Будто бы часть меня умерла вместе с ним. Будто бы мир перевернулся с ног на голову. Это казалось таким нереальным. Я всё ещё до конца не могу принять эту смерть, особенно тогда, когда виновного не нашли. И я не могу думать об Алене как о мёртвом, такие люди не умирают, вы должны меня понять.              Конечно, мы были соперниками, мы ссорились, мы не разговаривали друг с другом месяцами! Но никогда, никогда не ненавидели друг друга. Да, я был глуп, где-то слишком эмоционален, воспринимал всё в штыки. Но это не значит, что я переставал его уважать, нет, это не так.              Я всё ещё скучаю по нему, я всё ещё жалею о многом, о том времени, что мы с ним упустили. Я… Не могу понять и принять, что его больше нет с нами. Но надо двигаться дальше. Он многих потерял, тех же Вильнёва, Пирони, Де Анджелиса, но ведь двигался дальше. Значит, и я должен. Все мы должны.”              …              Силуэт больше не приходил, оставил его в покое. Айртон не спешил возвращаться в свою старую комнату, он отдал её на распоряжение Бруно. Возможно, он и смог подняться, но оставить Алена позади — нет. Ночами он всё ещё возвращался к этому рою мыслей, почти что слышал голос.              Но больше не пил, больше не пытался себя убить. Потому что теперь нельзя, потому что он дал надежду племяннику и не может подвести его, как подвёл Алена. Так и не посетил его могилу, не принёс цветы.              — Мелкий, когда ты там в Европу?              Бруно оторвался от шлема, который упорно чистил уже несколько минут, усевшись на полу гаража. - Через месяц, а что?              — Ты не против, если я поеду с тобой? - он знал, что мальчик не будет против, ему даже не нужны были эти засветившиеся от счастья глаза, радостный возглас, чтобы знать ответ. Просто хотел… Хотел быть вежливым. - Отлично.              Ему правда пора было выбраться наружу, развеяться. Он скучал по этим узким улицам, старой архитектуре, соборам, хвойным лесам. Скучал по обилию голосов и языков. Зря он бросил учить французский, очень зря.              Так Бруно и остался один в паддоке на время, пока Айртон уехал в Сен-Шамон. Он не хотел обходить этот город вдоль и поперек, он не делал этого и в свой последний визит, поэтому незачем начинать. Сейчас у него была одна цель — то самое кладбище. И антураж всему придавали холод, невыносимая февральская слякоть.              Может, он и пропустил год со смерти Алена, но приехал на его сорокалетие.              Так… Так странно осознавать, что ему могло исполниться 40 лет. Сегодня. Алену могло быть 40, которые он мог бы отметить в узком кругу семьи, возможно, и Айртона бы позвал. Позвал бы Жана, наверное, Герхарда, возможно, но далеко не факт, даже Рона.              Но возле могилы никого не было. Были цветы, искусственные цветы, были фотографии, какие-то миниатюрные версии машин, а ещё размытые и помятые погодой записки. Рядом стоял другой надгробный камень, на который Айртон не смел поднять взгляд. Это не его, это чужое, это личное. Не имел права.              Поэтому смотрел только вперёд, только на одну надпись: “Ален Мари Паскаль Прост. 24.02.1955 — 15.10.1993” и снизу что-то на французском, какие-то добрые слова, пропитанные любовью, наверное. Но Айртон не мог их перевести. Правда, зря он бросил учить французский. И он будет выглядеть глупо сейчас, стоя посреди французского кладбища, во французском городе, но разговаривая на английском.              — Ну, ты хотел, чтобы я приехал ещё в октябре, но прости, что вышло, то вышло. - начать сложно, Айртон не знал, что говорить, он боялся. Боялся не получить никакого ответа, боялся не быть услышанным. Но больше всего боялся, что на него также, как и всегда, разочарованно посмотрит одинокий силуэт. - Знаешь, ты был прав. И Герхард был прав. Теперь мне лучше, Ален. Мне снова есть к чему стремиться…              Он не мог рыдать здесь, только не так, только не после того, как убедил себя, что теперь всё хорошо. Но Айртон просто не способен это сдержать. - Я делаю это ради Бруно, потому что я ещё могу помочь ему. Тебе не могу. И мне… Мне так жаль, Ален, мне так жаль. Пожалуйста, пожалуйста прости меня.              Изначально складная речь, которую он прокрутил раз пять в голове, стала осыпаться осколками под ноги, разбиваясь о грань реальности, о грань того бытия, которое он вынужден теперь нести.              Это больно, каждый вдох — больно, невозможно больно, ужасно больно, будто его сейчас разорвёт. Тогда в Рождество не разорвало, но сейчас должно было. Слишком много, слишком горько, слишком хотелось кричать. Кричать и отрицать, молить о прощении также, как молил год назад, да даже раньше.              — Ничего не нашли, никого не нашли, ты просто… Умер. Я не могу с этим жить, ты знаешь, не могу, но ведь должен. - ноги слабеют и Айртон позволяет себе рухнуть на колени, упираясь ладонями в испачканную грязью плитку. - Я люблю тебя. Люблю. Просто прости меня, дай мне знак, хоть что-нибудь. С твоего ухода я больше не слышал Бога, не чувствовал, что он слышит меня.              Он не знает, за что извиняется, почему молит именно Алена.              Нет, враньё. Знает. Знал всегда. Извиняется за все годы, что терзал, извиняется за то, что по-больному любил, извиняется за то, что бросил абсолютно одного, извиняется за то, что разрушил Алену жизнь своими собственными руками. Извиняется за то, что убил.              Но он не убивал, только верил в это.              И внезапно, за стуком сердца в ушах и звоном капель рыданий, он услышал шаги, остановившиеся ровно за спиной. Пришедший ничего не говорил. Айртон не мог видеть, кто это.              Возможно, фанат пришедший на могилу кумира, возможно, там стоял Жан, возможно кто-то ещё из их общего, когда-то, круга общения. Возможно, там была Анн-Мари, которая сейчас же оттащит его за шкирку и заставит подняться на ноги.              Но ничего не происходило. Они оба будто бы застыли. Тогда Айртон всё же сел на пятки и неуверенно, с зареванным лицом, повернулся к тропинке.              Изогнутые в печали и удивлении брови, тёмные, как смоль, вьющиеся волосы. Слегка вытянутые черты лица, изогнутый нос. Зелёные, как весенняя капель, глаза. На секунду Айртон подумал, что окончательно сошёл с ума. На него смотрела копия Алена, разве что с целым носом и моложе на пару десятков лет.              — Месье Сенна? Прошу прощения, если я помешал. - парень неловко отступил назад и также глупо чуть не зацепился за свои же ноги. Каждая мышца, каждая тонкая черта выдавала в нём неясную тревогу, грусть.              Неясную для любого, кроме Айртона, он так привык видеть это выражение лица у Алена. Ален выглядел также, когда был смущён или застан врасплох, что, как правило, происходило одновременно.              Но этот голос… Это просто не мог быть Ален. Это просто злая шутка, чёрт возьми.              — Нет, всё хорошо, всё нормально. - кое-как ладонь стирает скопившиеся на лице слёзы, даёт шанс взглянуть заново. И даже так это наваждение никуда не исчезает. Перед ним молодой Ален. Какого-то хрена. - Ты просто слегка испугал меня…              И Айртон замялся, ведь, поднимаясь на ноги, чуть не назвал какого-то пацана Аленом. Вслух. Прямо в лицо. Он бы выглядел как сумасшедший.              — Ах… Прошу прощения. - тонкие губы неловко поджаты. О Господи правый, он знает, что дальше этот пацан неуверенно отведет глаза, опустит голову, потому что это бы сделал Ален.              И, самое страшное, что Айртон вправду угадывает всё, до мельчайшей детали. - И ещё вы, наверное, меня не узнали. Это бы объяснило вашу бледность, месье Сенна.              Ну охренеть теперь. Узнал. Узнал ещё как, только это бред, это психоз, это прямой билет в дурдом. Не могло всё быть так, он просто сходил с ума. Бледный он от того, что видит самого настоящего призрака.              Но надо продолжать играть в эту странную игру. - Ты прав, мне жаль-              — Николя Прост. Но можно просто Нико. - протянутая рука появилась раньше, чем Айртон успел что-либо спросить. Теперь он вообще звука выдавить не мог. Застыл. Как камень застыл. А мальчик лишь усмехнулся. - Мама говорит, что я очень вырос за год, поэтому неудивительно, что вы не узнали.              Это было глупо, это было ужасно глупо, ведь вправду, Нико всегда был похож на своего отца, а теперь от Алена в нём ещё больше, это горе в глазах, эти жесты, эта общая неловкость и кривая, до боли знакомая, улыбка.              Было глупо и то, что Айртон даже теперь не ответил на протянутую руку. Не ответил, но не потому, что не хотел, не потому, что пытался проигнорировать, как игнорировал этот жест Алена, нет.              Он не ответил рукопожатием только из-за того, что в порыве, застелившим глаза слезами, сгрёб Нико в объятья. По-детски наивно и глупо, так, как хотел бы обнять Алена в последний раз. Только с долей понимания, что это не он. Но ведь Нико то единственное, что от Алена осталось.              И Айртон правда был эгоистом.              — Ой! - Николя неуверенно вцепился ему в плечи, и он знал, что зелёные глаза глупо раскрыты в самой чистой тревоге. Но не мог посмотреть ему в лицо, не мог сдержать слёз, что лились теперь не на ледяную плитку, а в плечо подростка. - Этого я точно не ожидал… Задушите же!              — Прости, прости, Нико. Не мог не. - собрав волю в кулак он отпустил беднягу. Почти. Худые плечи всё ещё сжимал в ладонях. Держал так, будто мальчик сейчас исчезнет. - Мне жаль, мне так жаль, но я рад, что ты в порядке…              — Айртон? - с конца тропы послышался женский голос, в котором, пожалуй, должно было быть удивление, но звучала лишь усталость.              Нико обернулся и скромно улыбнулся матери, выпутаться из рук даже не попытался. Айртон надеялся на это, надеялся, что тут уж пацан не бросит его на растерзание.              Анн-Мари сложила руки на груди и очертила их настолько сомнительным взглядом, насколько это было возможно. - Затворничество закончилось?              — Да. - получилось только рвано кивнуть, чуть ослабляя хватку на чужих плечах. - Слишком много дел, с которыми надо разобраться. И я не мог не приехать на его день рождения. - уточнять на чье день рождения — бесполезно, все трое здесь по одной причине.              — 15 числа я тебя здесь не видела. - Анн слабо цокнула, но будто бы расслабилась, стоило увидеть смущённый взгляд сына. - Ладно, считай, что мы это ценим.              — Ма-а-ам… - вот теперь мальчик выпутался из хватки, причем без особого труда. Айртон думал, что сейчас вцепится в беднягу снова, но, увидев в его руках цветы, всё же отошёл в сторону. - Мы тут не для этого…              — Знаю. - это уже вышло с тяжёлым вздохом. Анн опустив голову прошла мимо, ступая на плитку, которой была уложена могила.              Каждый шаг сопровождался слабым стуком каблуков. Звук резонировал в голове и Айртона начинало мутить. Он не должен был это наблюдать, он не должен был стоять здесь, вглядываясь в то, с какой болью чужая жена опускается на колени у памятника, аккуратно оставляя букет, задерживаясь так на целые минуты.              Она, в отличие от него самого, ничего не говорит. Просто молча сидит, пачкая в грязи свои брюки, пряча от всего мира лицо за золотыми волосами, где проглядывались седые пряди.              Нико тоже молчал. Мальчик мельком, так неуверенно взглянул на Айртона и подошёл к матери, оставляя на камне ещё один скромный букет. И так семья застыла, в тишине, недвижимо. И, по всем правилам, Айртон должен был уйти, исчезнуть к чертовой матери, должен был хотя бы отвернуться, потому что не имел права на это. Не имел права наблюдать за жизнью этой семьи, что осталась разбитой в осколках почти полтора года назад.              Он не имел права на эту семью, как и не имел права на скорбь по Алену. Сам всё делал для того, чтобы их всех от себя отгородить.              Но сейчас он не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Также молча замер, стоя на тропинке, вглядываясь в скромный, по всем католическим канонам, памятник. Ни лица, ни фотографии, ничего, что могло бы на самом деле передать то, кем Ален был при жизни.              Это передавали лишь подарки, оставленные у подножья, это передавали лишь два замерших силуэта. И Айртон вспомнил свой последний разговор с Анн-Мари.              Вспомнил потому, что всё также сильно хотел помочь. Как там говорят? Сначала помоги себе, в потом другим? Так вот нет, он пойдет по другому пути. Он попытается всё исправить. Он попытается…              Остановился поток мыслей только тогда, когда он нашёл себя смотрящим на соседнее надгробие. Аккуратная виноградная лоза, крест, рамка, подножие его пусто, лежал лишь один, очень старый, испачканный грязью букет.              — Ален оставил этот букет, навещал… его за пару недель до своей смерти. - ноги чуть не подкосились от того, как неожиданно зазвучал чужой голос. - И я решила не убирать. Пусть лежит.              Анн-Мари нервно провела платком под глазом, стирая тушь. Её серые глаза не менее задумчивы, чем его карие. Словно есть что-то в этом месте чужеродное, странное.              — Ма, ты уже к машине? - Нико с опозданием поднял голову, ища глазами взрослых.              — Да, но если хочешь — пообщайся с папой ещё, я подожду на парковке. - Айртона будто бы не существовало здесь и сейчас, словно он был бестелесным наблюдателем.              Нет, ему просто так показалось, хоть Анн и смотрела на него не лучше, чем на призрака. - Пошли, пройдемся.              Он всё ещё не имеет на это права, но и отказать не может.              …              — Знаешь. Я на самом деле рада, что ты приехал сюда. - это было совсем не то, что Айртон ожидал услышать, стоило им отойти достаточно далеко от могилы. - За всю свою жизнь Ален совершал множество ошибок, я поэтому и думала, что ты — одна из них.              Он хотел бы видеть её лицо сейчас, но Анн-Мари подняла голову к серому небу, закрытому плотным слоем грозовых облаков, будто не видя его.              — Я… Я всё ещё так думаю. - оставалось только смотреть под ноги, изучая вышедшие из-под слоя снега осенние листья. - Думал всё это время, прокручивал всё, что было между нами. И понял, что верни я время вспять, то сделал бы всё иначе. Но… Но вернись я обратно без этих воспоминаний, скорее всего, я бы поступил также, как и поступал.              — Ты и не виноват в его смерти. - взгляды пересеклись. Лицо чужое было спокойно, кажется, даже умиротворенно. - Никто из нас не виноват. И он не ошибся насчёт тебя.              — Почему же? - он не знал ответа, пытался найти его в этих серых глазах, но находил лишь туманные воспоминания.              — Потому что вы правда очень похожи.              Это заявление вызывает только нервный смех и Айртон мотает головой, не веря тому, что слышит. - Мы с Аленом были как две стороны одной медали, так люди говорят. Но… Но мы абсолютно разные.              Что-то в этом лице изменилось, губы изогнулись в насмешке.              — А я и не про Алена.              …              Ни Анн-Мари, ни Айртон не спешили расходиться по машинами. Искренне, он бы подумал, что это что-то да значит, но задней мыслей понимал: они просто ждут одного и того же. И Нико показался на горизонте, пиная ногой какой-то камень, что нашёл по дороге.              — О, вы ещё здесь. - до этого хмурое выражение лица преобразилось и мальчик неуверенно подошёл ближе. - Я думал мама вас прогнала.              — А ты бы хотел, чтобы я ушёл?              — Нико, не говори глупости, кого я когда прогоняла? - он, конечно, не успел получить ответ на свой вопрос, но и выражение лица Анн его позабавило.              Николя только глупо пожал плечами, вскидывая брови в такой знакомой манере… Да уж, Айртону надо было уезжать. - Я просто подумал, что месье Сенна после вашего “пошли пройдемся" уедет и больше сюда не вернётся.              — Эй, так ты правда хочешь, чтобы я отсюда убрался? - честно, даже почти обидно. Но он видит, как на молодом лице проскакивает самодовольная ухмылка. Подростки всегда ведут себя как подростки, даже несмотря на то, что им пришлось пережить.              — Ни в коем случае. Я бы хотел, чтобы вы заглянули к нам на ужин.              — Так, молодой человек. - Айртон аж прыснул от этого строгого тона. Вы не подумайте, он уважал Анн, но сейчас… Сейчас всё казалось слишком знакомым. Слишком напоминало дом. - Я не вызывалась готовить на три голодных рта.              — Мам, ты и так готовишь на три голодных рта, судя по тому, что Саша всегда ест по две порции.              — Прошу, я не голоден. И мне бы стоило вернуться на Поль-Рикар. У моего племянника там будет картинговая гонка… - он и так оставил Бруно одного на попечительство тренера на целый день, Вивиан если узнает, то, несмотря на всю свою любовь к младшему брату, открутит ему голову.              — Племянника? - на двух лицах тут же загорается неподдельный интерес.              — Да, я приехал в Европу с Бруно…              — Так вот, что ты здесь делаешь, ты просто проездом-              — О, а я его никогда в новостях не видел. - Нико абсолютно в наглую перебил свою мать, которая уже не выглядела такой добродушной, какой была во время их прогулки. - А сколько ему?              И что-то в голове щёлкнуло. С очень громким звуком щёлкнуло и коротнуло. - Одиннадцать, он чуть младше тебя. - Айртон лишь вскользь посмотрел на Анн-Мари, прежде чем вернуть всё своё внимание к мальчишке. - Хочешь с ним познакомиться?              И это… это был шанс. Шанс исправить всё, шанс сделать всё правильно, не пустить историю на самотёк в этот раз. В этот раз всё будет иначе.              И Нико, весело улыбаясь, кивнул. - Конечно! Я был бы очень рад. Я, кстати, тоже увлекся гонками…              И перед глазами, словно переворачивая страницу книги, развернулся чистый лист.              В этот раз всё будет хорошо. Может и не здесь, и не с ними, но всё будет хорошо. У Нико и Бруно всё должно получиться как надо.