Похороните меня за плинтусом

Она сидела в гримерке, где пахло старой пудрой, пылью и застоявшимися слезами. В зеркале отражалось не ее лицо, а маска жизни, прожитой на сцене. И седина. Седина, которая тихо усаживалась рядом, как немой свидетель всех ее неудач и побед. «Посиди со мною, седина», — мысленно прошептала она, проводя пальцами по вискам. Серебро, холодное и безжалостное, покрывало голову, словно иней на увядшем цветке. А дальше — только тишина. Та самая, что наступает после финальных аплодисментов, когда зал пустеет, и ты остаешься один на один с призраками своих ролей. Она вспомнила, как сегодня играла Раневскую. Не сыграла — пыталась прожить. Но не смогла. Как можно сыграть прощание, когда ты сама прощаешься каждый день? Прощаешься с надеждами, с людьми, с самой собой. Дверь скрипнула. В гримерку вошел он. Тот, чью руку она отпустила много лет назад, испугавшись настоящего, которое казалось скучным после сценического заката. Ты же будешь писать мне письма? — вырвалось у нее, голос прозвучал хрипло и юношески-наивно. — Скажи, ты будешь писать? Он молча протянул пачку сигарет. Она взяла одну, дрожащими пальцами. «Дай докурю. Дай допью за тобой». Это был не вопрос, а констатация факта. Сопротивление было бессмысленно. Все уже случилось. Их жизнь, их спектакль, был окончен. Зачем я отпустила твою руку? Зачем, скажи — в ее глазах стояла настоящая, не сыгранная боль. Там, где окончен спектакль, реальная жизнь начинается, — тихо ответил он. — А мы так и не научились в ней жить. Только играли. Она закрыла глаза. Чтобы не чувствовать ничего. Чтобы боль не разорвала ее изнутри, она решила превратиться в статую. Гипсовую, холодную, нечувствительную. «Люди, — подумала она, — прошу лишь одного: похороните меня за плинтусом». Спрячьте. Чтобы никто не видел, как трескается краска на лице, как стирается в пыль гипс. Не надо, я сама, — сказала она, хотя он ничего не предлагал. Она всегда все делала сама. За него, за всех, со всеми. Но всегда — одна. За окном гримерки висела луна — ее верная, холодная подруга. Служанка одиночества. Он смотрел на нее, и в его взгляде была нежность и понимание. Он достал из кармана конверт. — Я всегда писал тебе письма. Все эти годы. Просто не отправлял. Остановились часы. В ее сердце. В этой комнате. В полночь они не пробили. Не стало друзей, которые лгут, что все будет хорошо. Осталась лишь трагикомедия, требующая выхода на бис. Но занавес уже медленно падал вниз. Она посмотрела на него, и вдруг поняла. Она не играла эту пьесу. Она прожила ее. Так, как смогла. Со всеми ошибками, болью, прощаниями. И этот вопрос «зачем?» был уже не важен. Чтобы не чувствовать ничего, — повторила она про себя, как мантру. — Дай докурю. Дай допью. Но потом ее взгляд упал на его протянутую руку. И на конверт в его руке. «Мама, — мысленно прошептала она, обращаясь к давно ушедшему человеку, — прошу лишь одного… не надо хоронить меня за плинтусом. Кажется, я еще не доиграла». И ее пальцы, холодные и бледные, медленно потянулись к его ладони. Чтобы нащупать живое тепло. Чтобы наконец-то почувствовать.