Хрустальный сборник

/AU: непосредственно Битвы за Хогвартс не было, Волдеморт и Люциус мертвы/ООС/PG-13/Герои старше 18/ Поместье Малфоев напоминало разворошенный улей: сосредоточенное мужское жужжание, доносившееся из каждого угла, временами разбавляли кокетливые женские смешки. В мареве густого табачного дыма порой было сложно разглядеть своего собеседника. Учтиво же раскланивающихся направо и налево эльфов в посеревших наволочках, то и дело ловко снующих меж куполами кринолинов и длинных женских юбок, совершенно никто не замечал. Невидимки. Зато иногда было приятно удивиться неожиданной встрече с заговоренным подносом. Каждый из них был способен вскружить голову любого гостя и соблазнить на маленькое свидание тет-а-тет с шипучими пузырьками. То и дело пухлые влажные от волнения пальцы, утонченные, будто выточенные из мрамора, холодные пальчики или украшенные массивными кольцами персты в последний момент сжимали легкомысленную ножку бокала в своих объятиях и уносили в поистине «лондонский туман» старинного поместья. Позже, когда Малфой-мэнор окутывала непроглядная тьма, готовая спрятать в складках своего плаща любой порок, гости единодушно оканчивали серьезные разговоры. Забыв о своих титулах и важных постах, они позволяли легкомысленности и веселью одурманить свой рассудок, зная, что в этом доме произошедшее под покровом ночи навсегда останется в древних стенах, уже таящих в себе немало интриг и пороков. И не гасли огни, не утихали смех, музыка и споры до поздней ночи, пока последний гость не покинет поместье с помощью порт-ключа, заблаговременно приготовленного и спрятанного в одном из карманов парадной мантии, в дамской сумочке или рядом с антикварными карманными часами, покоящимися в нагрудном кармане. Некоторые же, особенно повеселившиеся, с трудом выговаривали нужный адрес, вертясь в вихре изумрудного пламени, рискуя попасть не в свой дом. Порой просыпаясь с проклятиями на устах и жуткой болью в голове, они давали себе глупые обещания, но все же неизменно каждые выходные окунались в беспечную бурлящую жизнь Малфой-мэнора — места, куда стремился каждый молодой человек или девушка, словно рвался в самое элитное общество, какое только можно представить. И не безосновательно: в доме часто появлялись главы различных отделов Министерства Магии, известные политики, бизнесмены, а нередко и сам Министр не гнушался пропустить стаканчик-другой в компании прославленной на всю магическую Британию четы. Одним словом в поместье кипела, выплескиваясь через край, жизнь, весело позвякивая крышкой, а порой и обжигая кипятком. Но это все будет позже, а пока лучи заходящего солнца лениво просачивались между полуопущенными портьерами, теплом стекали с подоконника и разливались по безупречно начищенному паркету, исподволь подслушивая светские разговоры, желая вникнуть в их суть и не упустить ни одного слова. Оттого-то и цеплялся солнечный диск за небесную синь, не позволяя окончательно отступить летнему зною и связывая по рукам и ногам гостей, готовый осветить любой их порочный поступок. По гостиной лениво перемещались скучающие дамы и активно дымящие кавалеры. Мужчины говорили о последних новостях, победе «Холихедских Гарпий» и неожиданно подорожавший «Ежедневный Пророк». Женщины, сбившись в кучки, обсуждали последние магические новинки от мадам Малкин, сплетничали и играли в волшебный преферанс, любезно организованный глубоко уважаемой Нарциссой Малфой, что искусно дергала за невидимые нити и незримо руководила вечером. Действительно же авторитетные маги собрались в тесном кругу возле потрескивающих в камине поленьев. Скрытые ото всех сизым флером семеро самых уважаемых джентльменов магической Британии, облаченные в строгие темные одежды, вели негромкую беседу о маггловской политике и международных связях. Ни одна дама даже не пыталась вмешаться, поскольку каждая знала, как скучно в этом тесном кругу, какие утомительные мужские разговоры правят этими людьми. Все, кроме одной. — Миссис Малфой, — председатель Визенгамота, единственный из собеседников, который предпочел надеть консервативную парадную черную мантию, склонился к Гермионе, посверкивая лысиной. — Ваша мысль очень интересна, — как можно четче говорил судья, одновременно стараясь не мешать общей беседе, от которой они с миссис Малфой неожиданно отклонились. Судья свел седые брови на переносице, показывая, что готов слушать дальше. Гермиона, царственно восседавшая в одном из глубоких кресел, обратила на судью задумчивый взор, почти не шевельнув головой. Идеально ровная спина, казалось, стала еще ровнее, чем в школе, фигуру прочно обнимал корсет, сковывающий тугой шнуровкой. Дорогие ткани, изгибающиеся в глубоких складках подола, прятали стройные ноги. Руки покоились на высоких подлокотниках. Будучи единственной девушкой в суровом обществе мужчин, она повергала многих магов в трепет даже сильнее, чем ее муж, что заправлял в эту секунду беседой. Неизменно Гермиона поддерживала позицию Драко в любом разговоре, становясь надежной опорой супруга, чем вызывала бесконечное восхищение дам и уважение джентльменов. Чета Малфоев являла собой пару поистине образцовую. Но, как и в любой семье, старинные шкафы прячут за поскрипывающими дверцами свои скелеты. — В юности я была склонна бросаться резкими и необдуманными суждениями, что считаю недопустимым, ведь часто именно неверно подобранное слово может испортить все, — негромко говорила миссис Малфой, украдкой наблюдая за мужем и активно вступившим с ним в спор тучным главой больницы Святого Мунго, в чьем костюме галстук-бабочка выглядел неуместным. — О, безусловно, миссис Малфой, вы истинный флейтист, ведущий за собой слова, будто послушных крыс, а нас, ваших собеседников, как слова, — добродушно отметил судья, очарованный утонченностью, царственностью и идеями хозяйки дома, что не укрылось от внимания мистера Малфоя. Драко напряженно затянулся, а затем, выпустив дым тонкой струйкой, обратил все свое внимание к переговаривающейся парочке. За ту секунду, что длилось всеобщее молчание, Гермиона прочитала в его лице все мысли, недоступные другим. — Судя по всему, вы нашли что-то более интересным, чем наши досужие разговоры о международных связях, — холодно улыбнувшись, отметил Драко. – Не так ли, дорогая? — Ну что ты, милый, — не взглянув на супруга, возразила Гермиона, ни капли не стушевавшись, однако Драко ее перебил: — Разумеется, я не способен в полной мере увлечь живой ум моей дражайшей супруги, но тешу себя надеждой, когда-нибудь попытки увенчаются успехом. Возможно, вы поделитесь с нами столь животрепещущей темой, что безраздельно завладела вашим вниманием, — холодная и липкая улыбка не сходила с его лица, он ловко закинул одну ногу на другую, разворачиваясь к растерявшемуся судье. — Или я не ошибусь, если предположу, что речь шла об… — Драко словно пробовал слово на вкус, желая узнать в нем знакомые нотки, и результат его явно удовлетворил, — эльфах? — Да, дорогой, мы действительно говорили об эльфах, — бросая несчастному судье спасательный круг, ответила Гермиона. — Я говорила о том, что эльфам необходимо обеспечить юрисдикционную форму защиты их прав, в частности судебную форму защиты. Неразрешенные мирным путем конфликты не должны превращаться в домашнюю тиранию, тем более в самосуд или, как заведено у многих домовиков, самобичевание. Им нужно дать право защищаться от неоправданной жестокости хозяев. Только так общество придет к необходимости освободить эльфов и оплачивать их труд, — явно распалялась Гермиона. Речь ее ускорялась, голос становился громче и тверже, в глазах блеснул огонек: больная тема. Казалось, все, кто был комнате, обратились в слух, а эльфы, незаметно снующие между гостей, замерли, то ли в трепете, то ли в испуге. Малфой сидел неподвижно вполоборота, на лице его застыла все та же липкая улыбка, а в руках тлел кончик сигары, которую он достал невесть где, и Гермионе совершенно не хотелось знать об этом месте. — Милая, — подчеркнуто учтивым тоном начал он, — не забывай, что тем самым ты ставишь домовиков вровень с нами, уважаемыми магами. Домовиков, у которых в крови подчинение и служение волшебникам, которые испокон веков были прислугой. Это их естественное состояние, как для тебя естественно есть и дышать. Поверь мне, дав им права, ты выбросишь их во взрослый страшный мир волшебников, где они не смогут выжить, — спокойно парировал Драко и вновь затянулся. Гермиона кипела, и Малфой это знал. Как и она знала, что Малфой в немой ярости, но остановить это казалось уж невозможным, а дать бой — дело чести. Гармиона словно вся подобралась, стала еще прямее и напряжённее, чуть вскинула голову, какая-то надменность мелькнула в ее взгляде. В воображении ожил яркими картинками последняя ссора, когда они до хрипоты спорили об освобождении Спаркс — личного эльфа Гермионы, так ее угнетал один лишь вид серой наволочки на худеньком тельце. И как Малфой оставался глух к ее требованиям. — Я хочу дать права не прислуге. Я не ставлю их вровень с нами, раз магическое сообщество пока к этому не готово. Но знай, не важно, буду ли я жива в тот день, когда первый волшебник поднимет этот вопрос на уровень всей магической Англии, это произойдет, ибо вопрос неотвратимо будет вставать перед каждым волшебником, — словно угрожая, отчеканила она, все так же величественно восседая в кресле и глядя на супруга прямо, но сверху вниз. — Совсем недавно магглов хотели истребить, еще вчера некоторые их считали грязью под ногами, — бессердечно стала бить по живому Гермиона, сурово взирая на Драко, — а сегодня вы настроены на интеграцию, у вас появилась необходимость в сотрудничестве и мирном сосуществовании. В конце концов, теперь вы обращаетесь к их моде и тащите в дом их вредные привычки, — снисходительно усмехнулась она, покосившись на сигару в руках супруга. — Ты против? — недобро улыбнулся Малфой. — Ты глуп! — бросила Гермиона. — И видишь лишь то, что вертится перед твоим носом. Это потрясающие изменения, которые, однако, не повлекли — пока не повлекли — дальнейших изменений. А теперь послушай: магглы не имеют ни капли волшебства в своей крови, они не сделали ничего для магического сообщества, но с ними необходимо считаться. Эльфы, в частности домовики, имеют немалые магические способности, на протяжении всей истории они жили бок о бок с волшебниками… — Как и пикси, — безучастно вставил Малфой, что Гермиона решительно проигнорировала, не сбавляя заданный темп. — …творили совместную историю, помогали волшебникам в тяжелейших сражениях с великанами в 1648-ом и 1697-ом, они и сейчас продолжают трудиться, чтобы обеспечить комфортную жизнь магам. И они готовят тебе ужин, а ты ровняешь их с пикси, Малфой! — на секунду голос Гермионы сорвался, подхваченный бушующими эмоциями. — Я ровняю их с магглами и считаю необходимым дать им минимальные права. Права, имманентно присущие каждому человеку: право на жизнь, на свободу, на равенство. И так как я уже давно не школьница, что не понимает бесконечных подковерных игр, а ваш аристократизм не готов дать им все положенное здесь и сейчас, то я хочу начать с малого и предоставить им хотя бы возможность защищаться на равных с обидчиком! Потрясающее несоответствие пылкости речи и спокойствие в лице и во всей фигуре миссис Малфой подливало масло в огонь, заставляя вслушиваться, и Гермиона с радостью бы ударила кулаком по столу, но лишь отметила невежество глупых консерваторов в сравнении с тем же прогрессивным в отношении прав маггловским миром, а в конце с трудом удержалась от колкого прозвища, что вертелось на языке, готовое по-детски легко и бездумно сорваться. Затянувшееся молчание, сменившее пламенную речь Гермионы, прервал Фадж, который весь вечер лишь слушал и, не устоявший перед внезапно нахлынувшей модой, посасывал мундштук изысканной курительной трубки. Задумчиво усмехнувшись, он посоветовал Малфою подумать о включении этих положений в свою предвыборную программу. Новый Министр с подобными идеями определенно перевернет магический мир, уж он-то в этом не сомневался. Конечно, Малфой потеряет некий процент консерваторов, но Фаджу было бы приятно видеть такого прогрессивного преемника. Малфой ничего не ответил, он лишь сохранял мрачное молчание и с удовольствием выкуривал сигару за сигарой, пока на улице не стемнело. А когда дом по своему обыкновению заходил ходуном и гости, забыв о столь эмоциональном столкновении четы Малфоев, вновь вернулись к своим развлечениям, явно позволил себе пару лишних бокалов огневиски и упорхнул с одной из молоденьких ведьмочек в самую гущу живого водоворота, нарочно мелькая перед глазами Гермионы, беззастенчиво флиртуя то с одной дамой, то с другой, затем исчезнув вовсе. Гермиона же с неизменной улыбкой наблюдала за гостями, изредка переговариваясь то с одной, то с другой дамой, а когда приходила Нарцисса, уверяла, что чувствует себя прекрасно. Судья же избегал возвращаться к затронутой теме, как избегал и общества миссис Малфой, впрочем, больше всего его пугала внезапная встреча с мистером Малфоем. Невыразимо долгим казался Гермионе этот вечер. Она стоически досидела до последних гостей, глядя, как те, откланявшись, покидают поместье, а позже, сидя на у себя в комнате в нижней юбке и ненавистном корсете среди вздрагивающих огоньков свечей, отбрасывающих скупые тени на стены, препарировала свои воспоминания. Драко вряд ли захочет ее сегодня видеть, Нарцисса опаздывала, а Гермиона уже несколько часов хотела спать. Хотела смотреть в потолок в полной темноте и слушать тишину, но она предпочитала называть это «спать». Она слабо вздохнула, как раз когда петли в унисон заскрипели. — Драко? Затворив дверь поплотнее, он подошел к ней близко, заставляя поднять голову и смотреть снизу вверх, совсем не так, как несколькими часами ранее, хотел видеть страх или хотя бы сожаление, но видел только боль и усталость. И все равно она смотрела сверху вниз, и он не решался что-либо говорить. — Ты пьян, — констатировала Гермиона, чтобы хоть как-то нарушить молчание. — Нет, — мотнул головой Малфой. Обнаженный стыд схватил его сзади неожиданно, сжимая шею, старался придушить и отрезвлял получше любого зелья. — Пьян, — она шумно втянула носом воздух, — к тому же пришел от женщины. Я же просила этого не делать, — устало сказала она. Не было в ее голосе более ни запала, ни злости, лишь детская отчаянная обида сквозила в скупых словах. — Гермиона, мы много раз обсуждали это. Ты всерьез думаешь, что мне удастся прожить до последнего твоего дня, удовлетворяясь одной лишь улыбкой? Думаешь, мне хватит безответно обнимать тебя холодными ночами? — уже явно лишнее болтал Драко, потому предпочел заткнуться. Горькая обида навалилась на нее, а ревность ядом продолжала жечь изнутри, но Гермиона знала, что не имеет права показывать чувства. Ревность — роскошь в ее положении, потому, сосредоточившись на спокойном голосе, ответила: — Вот именно, Драко, мы много раз обсуждали это, и единственным условием было — не приносить в мою спальню чужой запах. — Да, виноват, — был вынужден признать Драко, недоверчиво принюхиваясь к рукаву рубашки. — Но и ты не права, неужели ты хочешь, чтобы мой план провалился? — почуяв, что сдает позиции, пошел в наступление Драко. — Тебя совершенно не волнуют мои планы, удастся ли мне стать Министром. Ведь я делаю это не только для себя. Ты эгоистична, дорогая! — заключил он, делая шаг назад и нетерпеливо сдергивая наспех повязанный галстук, надетый в угоду либеральным пингвинам, в беседах с которыми проводил долгие вечера. — Напомнить, кто из нас пешка в чьей политической игре? — вкрадчиво осведомилась Гермиона. — Напомнить, кто из нас гниет изнутри и кому из нас нужна помощь? — едко отметил Драко. — Напомнить, что гнить изнутри можно не только буквально? — вспыхнула Гермиона и тут же погасла. Драко снова был по-своему прав, а она снова не имела права на чувства. Некогда вышедшая замуж по любви Гермиона по-прежнему любила своего мужа, однако после свадьбы все изменилось: колдомедики обнаружили, что встреча с Беллатрисой Лестрейндж не прошла даром, ведьма сумела занести в кровь Гермионы всего несколько капель определенно искусно изготовленного, но не имеющего противоядия зелья. И баснословные суммы были потрачены Малфоем не только на поиск существующего, но и на создание еще неизвестного миру зелья, способного исцелить жену, но ничего не вышло. В отчаянье Гермиона много раз просила Драко произнести непростительное, умоляла друзей освободить ее от страданий, сама несколько раз была на грани трусливой капитуляции перед будущим жалким существованием, пока тело не стало отказывать ей в простейших вещах. Несколько недель после полного обездвижения она не пускала к себе Драко, велела спрятать волшебную палочку в самый далекий угол поместья и тупо смотрела сухими глазами в потолок над головой — все, что она могла себе позволить. Даже книги отказали ей в своем обществе, ведь теперь Гермиона не могла перелистнуть страницу без посторонней помощи. Когда у Гермионы перестало получаться удерживать свое тело даже сидя, заботливая Нарцисса, которая заменила невестке умершую мать, придумала использовать корсет, что больно стягивал каждую клеточку еще молодого тела, силами бытовой магии поддерживающий спину в естественном положении. Драко любезно подкинул идею о заимствовании маггловских платьев самым известным модницам; общество, вольное в своем незнании истории этого сложного явления, тут же принялось смешивать моду разных эпох — и вот Гермиона уже ничем не отличается от других уважаемых волшебниц, посещающих поместье Малфоев. Ничем, кроме гниющего нутра, смертельного недуга, стремительно пожирающего внутренние органы и каждую косточку некогда прекрасного девичьего тела. Пораженный позвоночник обездвижил свою хозяйку, но не лишил возможности, стиснув зубы, чувствовать. И только окружающих она уверяла, что ей вовсе не больно, всячески избегая ненавистной жалости. Вот уже с минуту Драко и Гермиона сверлили друг друга свирепым взглядом, потом Драко просто сорвался с места. Нетерпеливо вышагивая по комнате, он перебирал в голове тысячи мыслей, Гермиона же просто подавляла жгучие слезы. Ей каждый раз было больно осознавать, что является не заботливой супругой, способной подарить Драко любовь, тепло домашнего очага и наследника, а обузой, которая теперь больше похожа на политически полезный довесок, а не на любимую женщину. Ей было больно от этих мыслей, а не от несколько часов сдавливающего уставшее тело корсета и не от стальных вставок в нем. — Найди себе кого-нибудь, — с трудом выталкивая каждое слово, попросила Гермиона, пряча глаза. — Вряд ли я смогу еще чем-то помочь твоему положению в обществе. Когда получишь пост Министра Магии, дам развод, и ты сможешь обзавестись нормальной женой, — говорила она сотни раз отрепетированную в темноте пустой спальни речь, пока Малфой задумчиво наматывал круги. — Поверь, мне жаль, что я не могу… — Тшш, — Драко остановился позади, его руки легли на округлые плечи и мягко провели вниз, очерчивая контур. Для него — она не почувствовала ничего, для себя — она отдала бы все за такие мгновения. Драко бесшумно опустился на колени за ее спиной, внимательно посмотрел на шнуровку перед собой. Подушечка большого пальца нырнула в узкий просвет между спиной и плотно прилегающим корсетом. Он покачал головой. — Тебе, должно быть, больно, — прошептал он, вытаскивая палец и внимательно разглядывая покрасневшую кожу, спрятанную за рядом глупых рюш. — Я ничего не чувствую, — равнодушно отметила Гермиона, с трудом унимая внутренний трепет от мужниного прикосновения. Она закрыла глаза, внимая собственным ощущениям. Драко провел вдоль позвоночника, насколько позволяла одежда, вызывая волну давно забытых Гермионой мурашек. — И сейчас? — И сейчас, — твердо отвечала она. Тогда Драко приблизился к ее плечу, осторожно перебрасывая тяжелые темные кудри вперед. Она почувствовала теплое дыхание на коже и затаила свое. Два мягких поцелуя опалили аккуратное плечо — две вымученные слезы, на секунду задержавшись в уголках глаз, сорвались и скатились по вспыхнувшим щекам. Губы Драко медленно оторвались от кожи, а затем с тоскливой надеждой произнесли: — И сейчас? Он не смотрел на нее, это ему было не нужно, но прислушивался к ее слабому голосу, почти прошептавшему: — Пора спать, позови Нарциссу или Спаркс. И Драко все понял. Он еще раз поцеловал ее плечо и подрагивающие то ли от лишнего выпитого, то ли от волнения пальцы потянули за шнурок, который, нырнув в петлю, разомкнул узел, и плотная шнуровка ослабила свою хватку. Пальцы Драко ловко цепляли то один, то другой конец шнурка, вытягивая его, словно струны музыкального инструмента. — Драко, прошу тебя, не надо, — сдалась Гермиона. Щеки, мокрые от слез, копившихся так долго и наконец-то нашедших выход, блестели в огнях свечей. — Совсем скоро я не смогу появляться в таких платьях… думаю, мне нужна будет пелеринка, — предостерегла Гермиона, но Драко было не остановить. — И если уж ты собрался меня раздевать, то лучше делать это на постели, потому что, когда ты до конца расшнуруешь чертов корсет, я не смогу усидеть и упаду… — В мои объятия, — пообещал Драко, с замирающим сердцем отодвигая край расшнурованного корсета и приспуская пояс нижней юбки. Пахнуло травяными настойками, темно-зелеными жидкостями наполняющими десятки склянок, что батареей стояли на туалетном столике. Невесомо он прикоснулся к почерневшей коже, боясь причинить нестерпимую боль, но Гермиона молчала, зажмурившись, словно ребенок, и подавляя глухие всхлипы. Ей уже не было больно, но было унизительно. Перед глазами промелькнуло все: лицо Драко, когда колдомедики объявили о страшном заражении; жуткая ссора, заставляющая содрогаться на кухне домовиков, и то, как он бежал к Гермионе с искренним страхом в глазах, когда отказавшие ноги перестали держать хозяйку; как он носил ее на руках через все поместье по поводу и без, стоило Гермионе захотеть переместиться в другое место; как он опускал ее в горячую ванну и наблюдал, просто наблюдал с непередаваемой нежностью в глазах, пока не отказали и руки (тогда Гермиона запретила ему приходить в ванную, переложив обязанности на Спаркс под руководством Нарциссы); или как однажды утром, когда было почти невозможно контролировать каждодневные невыносимые вспышки боли, он нашел ее на полу в исподнем и долго не мог отпустить из своих объятий. Малфой долго простоял так на коленях позади своей жены, глядя на почерневшую плоть, а затем нагнулся и нежно поцеловал ее, отмечая про себя, как затихло рваное дыхание. До рассвета он пролежал без сна, безответно сжимая исхудавшую руку, чувствуя, как болтается обручальное кольцо на пальце, слушая мерное посапывание. До болезни Гермиона называла их брак союзом, после — паразитизмом, но Драко знал, что именно теперь это можно было назвать чем-то похожим на союз: она, прогнившая насквозь, нуждалась в нем, сильном, способном позаботиться о ней и дать ей хоть что-то похожее на нормальную жизнь, а он, прогнивший насквозь, самодовольный, надменный и меркантильный, нуждался в ней, чистой и светлой, доброй и настоящей, любящей его и готовой стать его билетом во власть. Нуждался в той, кто делает его хотя бы капельку лучше. Драко улыбался, когда она, совершенно не веря в его слова о любви, просила замолчать и прекратить ее целовать, и он перестал. Улыбался, когда она, кипя от ревности, молча сносила его флирт с совершенно случайными женщинами, считая, что улыбкой он старается еще сильнее уколоть ее. На деле же он просто радовался, что даже спустя несколько лет совершенно невыносимой жизни с ним Гермиона продолжает любить его так же сильно, как в день их первого поцелуя. Он смеялся, глядя в ее нарочито серьезное лицо, когда возвращался, «случайно» забыв сменить рубашку со следами губной помады на воротнике или в непозволительно расслабленном галстуке и с расстегнутыми манжетами. Затем хватал ее и крепко прижимал к себе, кружа, пока не надоест. А после сыпал нелепыми оправданиями перед Нарциссой, объясняясь, зачем велел домовику воспользоваться ее косметикой. Чувствовал себя глупым мальчишкой, но ничего не мог с этим поделать. Гермиона улыбалась, когда Драко в очередной раз укорял ее в излишнем внимании к этим напыщенным пингвинам, а потом молча запирался на несколько часов в своем кабинете. Она почти смеялась, когда он, поверженный, не находя более аргументов в очередном споре о домовиках, хлопал дверью так, что стены древнего поместья неизменно содрогались, а потом кричал из-за захлопнутой двери, что не бывать такому никогда. Такие разные, но такие похожие. Драко смотрел в лицо супруге и не знал, что всего через несколько месяцев потеряет тридцать процентов ранее поддерживающих его представителей аристократии, включив в предвыборную программу пункт о необходимости предоставления домовикам прав, равных правам волшебников. Не знал, что в этот же день пойдет сообщить Гермионе долгожданную новость, держа обтянутую сухой кожей руку Спаркс со свисающим до колен изумрудным галстуком на длинной шее. Не знал, что сядет напротив и будет долго рассказывать, как приняло магическое сообщество эту идею, что будет смеяться над неуклюжим главой Отдела тайн и его ничтожными возмущениями. А потом станет долго молчать, разглядывая выгравированную надпись: «Гермиона Джин Малфой. 1979 – 2003. Любящая и любимая жена». В этот момент Малфой пожалеет лишь об одном. О том, что однажды послушал Гермиону и перестал целовать ее лицо, говоря, как сильно любит. Своей странной, неправильной, но искренней любовью.