Fiori e lacrime

*** Выдернули меня с самого дна, глубокого и беспросветного, ледяного и безжизненного. Вторглись в мою бездыханную грудь, стиснув притихшее сердце в своих бледных пальцах, потянули вверх, куда-то к себе, куда-то к свету и теплу. А ведь оно, казалось, давно покинуло меня. Лишь мгновение назад я не чувствовал своего дыхания, своих костей и крови, в то время как сквозная рана, пропитанная секундной, сильнейшей за всю мою жизнь болью, расползалась всё дальше, поглощала собой всё, что раньше звалось телом. Изувеченным и, на мой взгляд, не самым красивым телом. Оно не слушалось меня, не работало, рассыпалось на моих глазах, ускользало из моих рук. Я опустил веки в смирительном жесте. Решил, что, возможно, так и должно быть. Лишь мгновение назад в своём предсмертном бреду я молился о том, чтобы следующая моя жизнь стала наградой за всё дерьмо, пережитое в прошлой. Ударился я о нагретые камни, а помутневший взгляд столкнулся с солнечными лучами. Боль снова пронзила меня. А ведь я был уверен, что никогда больше не испытаю её. Острая и пульсирующая, она разлилась от груди до самого низа живота, обернулась вокруг хрупкого позвоночника и впилась в сердце. Воздух обжигал лёгкие, хоть я и не переставал жадно глотать его, словно делал я это впервые в своей жизни. Отчасти так и было. С горла срывались страшные звуки: что-то между хриплым кашлем и горьким плачем. Интересно, так ли себя ощущают новорожденные дети? По какой причине заливаются слезами? А я? Заново учился дышать, учился слышать и видеть, когда пелена перед глазами постепенно рассеивалась. А потом был он. Сперва показалось, надо мной возвышается никто иной, как божий посланник, сам ангел во плоти, а яркое солнце служит ему нимбом. Тянулся я к нему настолько, насколько позволяло моё лишенное сил тело. То есть я совсем не двигался. Первым, что я ощутил, стали нежные руки, лежащие на моей груди. Дрожали они так, будто сами перепугались того, что наделали. Первым, что я услышал, стал его полный облегчения выдох. Первым, что я увидел, стали глаза. Нет, не глаза, настоящие лесные чащи, погружённые на дно бирюзового океана. Волны поблескивали на свету, а ветви деревьев покачивались под напором тёплого течения. Ну здравствуй, Джорно. Ты доволен тем, что натворил? Твоё существование стало для меня конфликтом. Твой дар стал для меня проклятием. *** Поздней ночью я не могу уснуть. Трещины на потолке странно расползаются за пеленой сигаретного дыма. Я моргнул, голова пошла кругом. Может, потому что этим вечером я не съел ничего кроме тарелки уж чересчур переваренного риса, а может, потому всего пару часов назад выполз из гроба. Зачем же я замучил себя настолько тошнотворной едой после всего того, что пережил? Ответ прост — отвратный день должен быть отвратным во всём. Только тогда я могу со спокойной душой ненавидеть его во время вечерних размышлений. Мысленно прокручиваю всё, что произошло за остаток дня. Оказавшись дома, в своей привычной небольшой квартирке, пропахшей табаком, я без раздумий бросился в ванную. Хотелось отмыть себя от всего, что со мной произошло, с силой отделаться от этого вместе со слоем собственной кожи, а брошенную на пол одежду и вовсе сжечь. Горячая вода окатила подрагивающее тело. Я с головой погрузился под струю, в тот раз не жалея ни шампуня, ни мыла, ни себя, так как втирал я всё это с особой старательностью. Обходил лишь грудь, касаясь её совсем легонько, осторожно. Очертания залеченной раны бросались в глаза, напоминали о пережитом ужасе и страшной боли, так что я старался не смотреть, жмурился и прислонялся щекой к эмалевой стене. Но даже это не самое худшее. Из ванной я вышел босой, благоухающий и недовольный. Оттереть получилось пот, кровь и песок, однако избавиться от дурного запаха смерти мне так и не удалось. Казалось, она следовала прямо за мной, по моим мокрым следам, оставленным на ковре. Костлявая и раздраконенная тем, что вырвали меня из самых её рук. Я бы, честно, чувствовал себя точно так же на её месте. И вот я в своём привычном положении. Шёлковая рубашка обволакивает тело, веки то и дело опускаются с каждой попыткой провалиться в сон. Что-то скребёт меня изнутри, не позволяя отдаться в руки грёзам. Раздражённо сжимаю ткань в районе груди, будто пытаюсь ухватиться за собственное сердце. Во мне цветут розы. Лёгкие запутались в их колючих стеблях, а желудок — в лепестках. Вот, что самое худшее. Вместе с кошмарными воспоминаниями в шраме заточено чужое прикосновение. Прикосновение тех нежных, дрожащих рук, что положили новое начало. Как бы я ни пытался убедить себя в том, что всё это мне лишь мерещится, призрачные пальцы и не думают прекращать своих лёгких поглаживаний, своих попыток залечить мои окровавленные раны. Это шевеление становится болезненным. Из-под него расползаются лианы, разлетаются бабочки. Мне становится дурно. Всё это кажется сплошным бредовым сном, до того бессмысленным, что я даже не утруждаю себя мыслями об этом. Молча жду, когда всё закончится, когда меня отпустят. Меня не отпускают. *** В этот вечер даже сон не спас меня. Ни в этот, ни в следующий, ни в любой другой. В целом теперь мне совершенно некуда деваться. Хоть мой новоиспеченный босс любезно позволил приходить в себя и восстанавливаться столько, сколько душе угодно, за все эти дни я ни разу не ощутил себя отдохнувшим. А всё из-за него. Джорно. Он не вызывал у меня доверия. Как только тот впервые возник передо мной, в груди что-то болезненно сжалось. Его присутствие ударило меня по больному, да с такой силой, что жгучая тревога не отпускала меня ещё долго. А кому вообще понравится смотреть на собственную копию, нет, копию того тебя, который давно похоронен под грудой ошибок и сожалений? Вот и мне не понравилось. Однако тогда я этого ещё не понял. Или же просто не хотел признавать, что за неприязнью к "самодовольному выскочке Джованне" затаились куда более глубокие чувства и переживания. Но в сравнении с тем, что я испытываю сейчас, все те ощущения — детский лепет, не более. Мои мысли вертятся, ползают по стенам и потолку вокруг меня, оглушают и ослепляют. Мысли громкие, обрывистые и жгучие, те самые, что заставляют неосознанно стиснуть зубы и напрячься до дрожи в мышцах лишь из-за стремления прогнать их. Не сплю и не ем, не могу вдохнуть, ведь везде лишь одно — Джорно, Джорно, Джорно. Выхожу наружу, а он никуда не девается. Вместе с яркими лучами солнца ощущаю его золотистые локоны, а щебет птиц складывается в его негромкий голос. Шрам начинает пощипывать, словно всё те же призрачные руки в очередной раз оживились. Отмахиваюсь и от них, и от волос, и от голоса. Пытаюсь не видеть, не слышать и не чувствовать, да не тут-то было: его приторно сладкий запах весенних цветов повис в воздухе, игриво обдувая меня вместе с лёгким ветром и просачиваясь в мои лёгкие сквозь едкий дым. А уж не дышать уже за гранью моих скромных возможностей, так что вдыхаю я полной грудью, вдыхаю воздух, любезно подаренный мне во второй раз, вдыхаю вместе с Джованной, который уже никогда не отпустит меня. Это не моя жизнь, это он её мне дал. Дал и внедрился в моё сознание в качестве напоминания о том, насколько же я ему должен. Ну что, что мне нужно сделать? Что мне нужно сделать, чтобы ты оставил меня? Наверное, только помереть. А я и должен был помереть, выполняя свой долг, последний приказ, отданный мне. Лишь в этом моя польза, лишь в этом я силён. Я — бездушный солдат, что посвятит всего себя чужим прихотям, прихотям тех, чьи цели я уважаю, тех, кого я почитаю и люблю. Однако уйти с честью мне не позволили. Какой ужас, теперь я хочу убить себя на зло Джованне? Уж лучше так, чем жизнь моя будет в его гадких ручонках. А дни текут. И снова я увяз по самую шею. Не могу пошевелиться, не могу подняться. А ведь это уже третий день, когда я обещаю появиться на работе. Смотрю в потолок, почти не моргая. Ищу причину спустить ноги с кровати на холодный пол, однако даже понять, голоден ли я, неспособен. Сил злиться на самого себя не осталось. И что это умудрилось так меня вымотать? Джорно, которого я, естественно, ни разу не встречал за последнее время, однако успевшего проесть во мне дыру одним фактом своего существования? Определённо. Тело моё потяжелело, пустило корни куда-то в сырую землю и обросло мхом, сделавшись домом для множества маленьких существ. Каждое из них — шестерёнка в огромном механизме, и никакая из них не даёт сбой. В какой-то мере я и сам являюсь одним из них. Крошечным, незначительным, но выполняющим свою особую роль. Пролежал я в этих лесных грёзах по меньшей мере час, если, конечно, остатки ощущения времени не покинули меня. Беглый взгляд на часы вернул в реальность, в которой я уже раз пять опоздал на трамвай. Пора завязывать и брать себя в руки. Думаю об этом вновь и вновь, а завязать и взять не выходит. В окно просочились утренние лучи солнца, а с ними и тот, от кого уже никогда не отвяжешься. Снова. Золотистый мальчишка, заточённый в солнечных зайчиках, играется на стене перед моими глазами. Отворачиваюсь и ощущаю его тепло на своём затылке. Раздраженный этим варварским вторжением, вскакиваю и задёргиваю шторы. Вскакиваю? Секунду назад я и подумать не мог о таких энергичных телодвижениях. Стою перед окном, наверное, минуту, переваривая внезапный прилив энергии, ударивший по мне. Что ж, значит, оно и к лучшему, пора возвращать себя в повседневную рутину, хоть та уже никогда не будет прежней. *** Его слишком много, он чересчур... везде. То и дело натыкаясь на его слабую улыбку, замираю. Замираю, боясь, что при малейшем шаге навстречу юноше меня затянет в бескрайнюю воронку. За пару дней, проведённых на работе, я успел заметить этот необъяснимый эффект. Если приблизиться к Джованне, он ни на шаг не отстранится. Никогда. Я уверен, если продолжить идти, то рано или поздно утонешь в нём, всё так же гордо стоящем и непоколебимом. А главное, с каждым днём ощущение это всё сильнее. Интересно, один ли я подвержен этому? В любом случае, если мыслить трезвее, Джорно и вправду мелькает перед моими глазами всё чаще. Или же это излюбленное "постарайся о чём-то не думать, и начнёшь замечать это что-то везде и всюду"? Возможно. Возможно и то, что юноша беспокоится об оказанном на меня влиянии его стенда. Следит, дабы ничего уж точно не надломилось даже спустя столько времени. Нет, не очень-то на него похоже. Я точно не схожу с ума? *** Раньше я сомневался, но теперь точно уверен в том, что всё это абсолютно ненормально. Не я один попал под действие невероятных способностей. Нет, я даже не был первым. Но при жалкой попытке высказаться товарищу по "несчастью" выглядел я до ужаса глупо. Стою и путаюсь в словах, хоть те всегда были мне подвластны. Полные то ли сочувствия, то ли непонимания, перемешанного с некой жалостью, голубые глаза Бруно прожигают меня. Тот чуть клонит голову на бок, сложив руки на груди. Видно, в разговоре заинтересован, но из моей несвязной стыдливой речи мало что для себя выяснил. Нет, если бы всё это было ему знакомо, он бы не смотрел на меня так, словно я слетел с катушек. "Не влюбился ли ты?" — фраза, с такой лёгкостью и жестокостью брошенная в меня, заставила прикусить язык. Стою и смотрю на него с таким видом, будто получил пощечину, не меньше. Да, я оскорблен. Как можно было сравнить весь мой ураган мыслей и чувств с какой-то влюблённостью? Никогда я не считал её такой же серьёзной как то, что переживаю я. А может, все влюблённые так и думают? Откуда мне знать. Теперь я уже мало в чём уверен. Оскорбило и то, с какой снисходительностью это было произнесено. "Открой глаза, Леоне, тут ведь всё очевидно!" — именно так я это и трактовал. С другой стороны, чего я ожидал, говоря о том, как чёртов Джорно преследует меня и наяву, и в грёзах? Вновь встречаюсь с его глазами. Да, определённо жалость. Неужели я выгляжу настолько измученным? Буччелатти проницателен, все мои терзания с лёгкостью распознает, несмотря на то, как глубоко я их запрячу. Больше он ничего не сказал. Уходя, ощущаю разочарование. Последняя надежда на то, что нахожусь я в здравом уме, была похоронена за этой беседой. *** Я дрожу, пальцы, подобно щупальцам, двигаются против моей воли, без моего ведома. Он не просто рядом, он близко. Прямо в моих руках. Я окутан нежностью и робостью, осыпан пыльцой полевых цветов. До того приятно, что становится тошно. И от себя, и от чужого елейного голоса. Это не мои чувства. Не моё сердцебиение, не моё сбитое дыхание, не мои подрагивающие губы. Всё произошло стремительно, быстрее, чем я успел опомниться. Я стоял на балконе, облечённый раздумьями. Напали на меня со спины, застали врасплох, развернули к себе и подчинили собственным фантазиям. Убийство безоружного — гнусный поступок. *** Глаза. У Леоне они тусклые, холодные, читать такие нелегко, словно продираешься ты сквозь густые шипастые заросли. Он из тех, кто умеет прожигать, нет, пронзать насквозь острыми льдинами. Но я хорошо защищён. Когда его платиновые волосы окутаны сигаретным дымом, янтарные бусины поблескивают из-под лениво прикрытых век. В такие моменты они хранят в себе водоворот мыслей, чёрный, смоляной, утягивающий на самое дно, забивающий грязью нос и уши. Кончики оставленных на кухонном столе окурков окрашены мутно-сиреневым. Если постараться, можно разложить их в хронологическом порядке, один за другим. Но лишь когда Леоне смотрит на меня, его глаза выражают настолько много, что я теряюсь. Когда он смотрит на меня, я чувствую вину. Неподдельную, режущую внутренности. Моё творение безжалостно изводит его и без того искалеченную душу. Я гораздо слабее, чем должен быть, слабее того, что расцвело в моём сердце. Оно задушило его, растоптало, раскололо как фарфоровую скульптуру, а меня заставило наблюдать. Наблюдать и желать большего. Я молю его о прощении, стоя на коленях. Пальцы то и дело касаются худощавых бёдер, не в силах сдерживаться. Он дрожит, глядя на меня, как на мерзкого предателя. Мы оба осознаём — из этой ловушки не выбраться никому. Залечивая раны мужчины, я поделился частью своей души. Частью своей безграничной влюблённости. Всё, что испытываю я, испытывает и он. Словно опухоль, в его органах осели мои розы. Леоне не заслужил такого наказания. Прислоняюсь лбом к его животу, зажмурив глаза. Запах табака и дорогого вина дурманит меня, заставляет сделаться самым эгоистичным ублюдком на этой земле. Теперь я — его всё. Это ли не то, чего я всегда желал? Мы обнимаем друг друга, пока на лица падает свет алого заката. Нам до боли хорошо. Это неправильно.