С первого взгляда

      — Я специально выбрал именно ваш курс! — капризно тянет красавчик, поджимая губы. — А теперь вы просто сбегаете в отпуск? Почему менеджер меня не предупредил? Как же я без вас?       Он стоит перед Ибо, обиженно распахнув глаза, и всем своим видом показывает, что способов добиться желаемого в его арсенале предостаточно. И попытка соблазнить читается не то, что между строк — а между приоткрытых губ, которые он то и дело облизывает розовым язычком. И обиженный тон, и сияющий взгляд снизу вверх, и вздымающаяся грудь, обтянутая тонкой спортивной майкой….       Может, в другой раз Ибо и повёлся бы — парень симпатичный, да ещё и после первой пробной тренировки купил абонемент, что не может не сказаться на премии. Но сегодня вся эта мишура отчаянно раздражает.       Наверное, действительно нужно в отпуск, — привычно мелькает в голове.       Ибо закидывает голову, привычным движением обводя взглядом скалодром. Это его территория, его второй дом, его мир — исполинская стена, уходящая под самый потолок, выученная наизусть до последней щербинки. Она похожа на гигантскую карту чужих миров, с разноцветными кратерами вулканов, расщелинами и трещинами. Яркие зацепы всех цветов радуги причудливыми маршрутами бегут вверх, затёртые сотнями рук и припорошенные следами магнезии, словно первым инеем. Кондиционированный воздух пахнет потом и резиной скальных туфель; пылинки пляшут в лучах солнца, льющихся из огромных окон напротив.       Конечно, в горах всё иначе. Там не пахнет пылью и потом. Там пахнет ветром, камнем и вечностью. И солнце светит совсем не так. В горах оно ослепляет. А воздух такой чистый, что, кажется, внутрь залетают не молекулы кислорода, а самые настоящие, крошечные, ледяные и острые, как алмазная крошка, частички счастья. Это испытание и награда одновременно. Этим воздухом нельзя надышаться впрок. Его можно только выстрадать. Он опьяняет не тело, а саму душу.       Но постоянно ходить в горы невозможно. Да и работу свою Ибо любит искренне, самозабвенно, честно. Этот гул голосов, скрип снаряжения, победные возгласы, когда получилось; чувство, когда ты помогаешь кому-то быть сильнее, смелее — всё это действительно заряжает.       Сегодня с утра в голове что-то щёлкает. Ибо ловит себя на мысли, что пейзаж не меняется, не меняются люди, с которыми приходится быть рядом. Что он видит эту стену каждый день, в сотый раз проходит эти, до оскомины надоевшие трассы и от запаха пота и резины в горле встаёт неприятный ком, который так и норовит вырваться сдавленным кашлем.       Ибо не был в отпуске уже больше года. Чтобы не праздники и их тягучие, бесполезные выходные, а чтобы… — настоящий долгий отпуск, где можно начисто отключить мозг, переписать саму структуру кода. И вот она, эта навязчивая картинка, мешающая работать с самого утра: не эта искусственная стена, а бесконечная полоса песка, облизываемая прибоем; не сухой запах магнезии, а соленый влажный бриз; не гул спортзала, а рокот волн.       Ибо смотрит на красавчика и резко опускает плечи, чувствуя, как в мышцах спины и шеи накопилась тупая, привычная усталость. Хочется просто потупить на пляже. Упасть на тёплый песок и смотреть, как волны накатывают на берег.       Да, в Пекине уже вовсю царствует осень, с её темнотой, колючим ветром, бесконечными дождями и пожухлой листвой, но на юге все еще тепло. Там по-прежнему палит солнце, отшвыривая от воды ослепительные блики, а море — настоящее, бескрайнее море — шумом прибоя зовёт покорять не маршруты, а собственную лень.       — Тренер Ван… — ноющий голос красавчика вырывает Ибо из радужных грёз, — сходите к менеджеру, а? Попросите, чтобы мне поменяли абонемент на то время, когда вы вернётесь. Я отдал последние деньги, а ведь я — студент. И я хочу только с вами…       Ибо все-таки закашливается — слова красавчика звучат слишком двусмысленно, и они почему-то раздражают.       А… я с тобой…? — Ибо на секунду прислушавшись к себе. Образ обнаженного красавчика, раскинувшегося на белых отельных простынях, мгновенно рисуется в голове, но тело молчит, вообще не реагирует. Нигде не потеплело, хотя секса у Ибо нет уже давненько. А ещё он понимает, что не помнит его имя: то ли Хань Цзинь, то ли Хань Лисинь…       Но работа есть работа, и к клиенту надо как-то обращаться. Не «господином же Ханем» величать парня, которому едва исполнилось двадцать, а на «диди» переходить не хочется, дабы не закладывать в его голову ненужных и теперь уже, определенно, напрасных надежд.       — Господин Хань, — всё же с дежурной, натянутой улыбкой произносит Ибо. — Не волнуйтесь, вы будете заниматься под руководством тренера Хэ, поверьте, он гораздо опытнее меня, и вообще… человек хороший.       — Но… — красавчик явно обескуражен. Видно, что он совсем не рассчитывал на такой вежливый, но непреодолимый отпор. — Я же с вами хочу.       — О, Юань-гэ! — Ибо тянет вверх руку, привлекая внимание. В проёме раздвижных дверей, как по команде, появляется тренер Хэ. Ибо хоть и старается не встречаться с красавчиком взглядом, но почти физически ощущает его обиду. — У тебя новый ученик, — бросает он, уже поворачиваясь к выходу. — А я — всё! Я в отпуск!       Он вдруг разворачивается и наклоняет голову в сторону обиженного парня — жест вежливый, но не оставляющий маневра для возражений. Разговор окончен. Рабочий день — тоже. Он ловко подхватывает свою сумку, собранную ещё с обеда, озорно подмигивает Хэ Юаню, едва заметно кивнув на красавчика, и почти бежит к выходу. Не оглядываясь.       Долгожданный отпуск. Свобода. Целых две недели. Рейс выбран. Отель?..       С отелем он разберется на месте. Бунгало на пляже звучит гораздо заманчивее безликой гостиницы. Палец привычным движением уже тянется к экрану, готовый подтвердить оплату. Рейс Пекин-Хайкоу. Одно место. Эконом.       Один миллиметр. Одно касание. И всё — билеты в рай у него в кармане. Розовые закаты, тёплый песок, солёный морской бриз и шум прибоя, вместо гула спортзала…       И в эту секунду, растянутую до предела, экран телефона взрывается яркой вспышкой и навязчивой вибрацией. На нём — улыбающийся малыш, сжимающий в пухлой ручке игрушечного белого кролика.       Старшая сестра.       Его любимая цзецзе…       Ибо застывает, палец замирает в миллиметре от экрана. Мозг, уже настроенный на режим отпуска, с трудом переключается. Он сглатывает, приостанавливает оплату и проводит пальцем по зеленому бегунку.       — Диди, — голос в трубке чересчур ласковый, проникновенно сладкий — и это не к добру. Определенно.       Ибо внутренне сжимается. Так сестра говорит в двух случаях: когда уже натворила дел или когда собирается это сделать.       Так было, когда она вдруг вышла замуж за французского ученого-океанолога, непонятно каким шальным муссоном занесенного в Пекин. Так было, когда этот ученый-француз уехал в свою Францию, потому что его пригласили в какой-то секретный проект и видеться с женой — гражданкой другого государства — ему до окончания эксперимента запретили.       Всё бы ничего — но сестра уже была на седьмом месяце беременности.       Сестру свою Ибо любит больше всего на свете. Ван Линь красивая и добрая, немного смешная и очень легкая. Отец ругается, что она ветреная, но Ибо не нравится это слово. Она никогда не унывает и искрится энергией, даже когда жизнь никаких плюшек не преподносит.       А ещё она актриса — хотя Ибо и не понимает, как женщина, наделенная такими качествами, может ей быть. Вернее, была актрисой до беременности, но она не оставляет попыток вернуться на экран и постоянно отсылает свое портфолио в студии всевозможных режиссеров, надеясь сняться хотя бы в рекламе, чтобы хотя бы так вернуться в актерский мир.       Нет, против француза сам Ибо ничего не имеет. Тот интересный человек и блестящий учёный. Вот только сестра на долгое время осталась одна, да ещё и с маленьким ребенком на руках, которому пока так и не довелось не только увидеть своего родителя, но даже и пообщаться с ним с экрана. Ибо вообще с трудом верит, что тот вернется в Китай. Поэтому будущее своей цзецзе Ибо считает достаточно туманным и, насколько может, помогает ей.       -Цзе… — осторожно произносит Ибо, чувствуя, как заветный билет на Хайкоу растворяется вместе с мечтой о море. Видимо, француз-океанолог решил забрать все водные просторы себе, без права кому-то из семьи Ван к ним даже прикасаться. — Что случилось?       — Диди, мой маленький братик, — её голос дрожит, выдавая волнение. — Ибо! Меня утвердили на роль! Эпизод, но у хорошего режиссера. Съемки… — она замолкает и Ибо слышит, как на той стороне разговора что-то хрустит, будто цзецзе ломает в руках сладкие вафли. Ибо готов поклясться, что так оно и есть — Линь-Линь с детства обожает сладости, и с детства же сидит на диетах, но в минуты волнения не удерживается и может поглощать их в немыслимых количествах.       — Съемки? — вопросом подгоняет её Ибо.       — В Чэнду. Всего три дня.       Ибо вздыхает и закрывает глаза. Он уже все понимает.       — А Тянь-Тянь? — тихо спрашивает он, уже зная ответ.       — Я не могу взять его с собой. Продюсер не оплачивает няню. Да ты ведь понимаешь, что будет, если я приду на площадку с ребенком… А искать кого-то там… Бо-ди, это всего три дня, а у тебя, на счастье, отпуск. Всего три дня. Тянь-эр же такой спокойный. Ты справишься…       В трубке повисает тишина. Ибо смотрит на экран телефона. Всплывающее окно с бронированием билета всё ещё мигает, настойчиво предлагая вернуться к оплате. Всего одно нажатие. Всего один шаг — к свободе, морю и солнцу.       Он видит перед собой лицо сестры — уставшее, но с горящими глазами. Вспоминает вечно улыбающегося безумца-зятя — Ибо кажется, что он похож на пуделя, настолько он кудряв и ненужно громок. Но он европеец. Ибо понимает, у них все не так. А ещё он представляет племянника, маленького улыбчивого Тянь-эра, пахнущего так приятно, что в него хочется зарыться носом, малыша, который ждёт папу. Папу, которого может прождать… вечность.       Его палец дрожит и тянется к экрану. Но не к зелёной кнопке «Оплатить», а к маленькому крестику в углу. Он отменяет заказ.       — Конечно, — и шумно выдыхает, не позволяя себе тут же пожалеть об этом решении. В конце концов — это всего три дня. Сестра вернётся и он полетит, ну пробудет на море не десять дней, как планировал, а неделю. В сущности, пары у Ибо нет, а одному тупить на пляже — скучно. Да, в мечтах рисовался курортный роман… Ну что же — неделю-то отпуска у Ибо никто не отбирает, да и сестра теперь будет благодарна всю жизнь. — Когда приезжать?       — Самолет завтра утром. — в трубке раздается счастливый, почти судорожный вздох облегчения. — Спасибо, братик.       Ибо кладет телефон на стол, встаёт, делает несколько шагов. Отодвигает пыльную, давно не стиранную штору, и смотрит в окно.       Снаружи темно и дождь. Машины, мигая фарами, лентами застыли на мокром асфальте, застряв в вечерних пекинских пробках. Начало октября. Осень.       А до Хайкоу, до желанного моря с пенными волнами, ласкающим влажный песок, теперь так же далеко, как до учёного зятя-француза, скрывающегося где-то в водах Атлантики.              ***       — Диди, смотри, — Линь-Линь торопливо раздвигает дверцы шкафов. Так быстро, что содержимое ящиков и полок мелькает у Ибо перед глазами, нисколько не откладываясь в его ещё спящем мозгу. Чтобы приехать вовремя, пришлось в свой первый день отпуска встать в пять утра и сейчас единственное, о чем он мечтает, — поскорее выпроводить сестру за дверь и прикорнуть рядом с Тянь-эром. Малыш маленьким комочком почему-то лежит на огромной кровати сестры, затянутый в мягкую пижамку с пандами и крепко спит, прижимая к груди игрушечного белого кролика. Ибо ловит себя на мысли, что и сам бы не прочь обнять сейчас кого-то тёплого и мягкого, уткнуться лицом в волосы, сонно дышать в шею, чувствуя под рукой спокойное дыхание…       — Ибо, давай, сосредоточься! — быстрый шёпот сестры вырывает его из радужных мечтаний. — Смотри, всё есть: памперсы, салфетки. В этом ящике — питание, печенье, соки. Корми, когда он захочет. Ты знаешь, я никогда не придерживаюсь расписаний. Гуляй днем — он спит в коляске. Комбинезон в прихожей, шапку не забудь.       Ибо бездумно кивает, словно тот пластиковый щенок на торпеде у таксиста, что только что привез его сюда. Указания кажутся лишними. Во-первых, он уже не раз оставался с Тянь-эром, когда Линь-цзе нужно было обновить маникюр или сбегать по магазинам, и отлично знает, где что лежит. Во-вторых, если она считает, что Ибо способен вытащить ребёнка в октябре на улицу без шапки, то зачем вообще доверят его? Даже как-то обидно.       Квартира у цзецзе просторная, но немного странная. Какая-то не китайская. Атлантический пудель-зять как-то называл этот стиль, но Ибо благополучно забыл это сложное слово. Нет, изначально, когда цзецзе жила тут с мужем, всё действительно выглядело мило и гармонично. Но теперь от него остались только воспоминания да фотографии в деревянных рамочках, а всё это «хюгге» — слово само всплывает в сознании — пошло вразнос. Подушки, пледы, свечи, вазочки с сухоцветами… Всё то, что создавало уют для двоих, теперь, с появлением ребёнка, превратилось в непрекращающийся бардак и потенциальные полосы препятствий.       — Вечером обязательно искупай, а то он не заснет. Температуру воды проверь локтем — если тебе комфортно, то и ему подойдет. Так… что я забыла? Ах, да! Самое главное. В детской несколько дней назад сломался теплый пол, поэтому Тянь-эр и спит со мной. Я вчера звонила в компанию, которая делала мне ремонт и устроила им взбучку. И двух лет не прошло, а в системе отопления уже поломка. Получили они вчера по первое число! — Линь-Линь морщится и мгновенно становится похожа на маленького хищного зверька, то ли ласку, то ли хорька. Это так неожиданно и забавно, что Ибо не сдерживает короткого смешка.       — Да, ты это умеешь.       — Умею. Короче, сегодня мастер должен прийти и всё починить. Если не придёт и не починит, что же… буду разбираться, когда вернусь. Тогда спи вместе с Тянь-эром на моей кровати. — Линь-Линь бросает взгляд на часы, потом на чемодан: уже стоящий у двери, потом на Ибо, потом на спящего Тянь-эра.       — Иди, иди уже, а то опоздаешь. Я справлюсь, — Ибо мягко берёт её за плечи и разворачивает к выходу. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.       ***       То, что Ибо переоценил свои навыки няни и недооценил шебутной нрав Тянь-эра становится понятно уже к обеду.       Нет, сначала все идёт просто идеально. Когда Линь-Линь, подхватив маленький красный чемоданчик, выпархивает из квартиры вдохновленной, свободной птицей, Ибо удаётся не просто вздремнуть, а провалится в глубокий, безмятежный сон праведника.       Он просыпается от того, что по его лицу бегают маленькие горячие ладошки, которые мнут его щёки с таким воодушевлением, словно лицо Ибо внезапно стало модным ныне сквишем, который, якобы, помогает снять стресс.       Тянь-эр так рад видеть дядю, что постоянно улыбается и лопочет что-то на своём малышовом языке. И тут выясняется, что он не просто подрос, а стал неуправляемо быстрым. Он ползает по дому с такой скоростью, что Ибо не может даже включить кофемашину. За племянником приходится постоянно следить, чтобы он не опрокинул на себя книги, ничего не тянул в рот и не врезался лбом в мебель.       Ибо умывает его, кормит завтраком и умиляется. Тянь-эр ведет себя как образцовый малыш из рекламы — сидя в своем стульчике, он послушно открывает ротик для ложки с кашей и почти не пачкается во время этого важного занятия.       Идиллия рушится в тот момент, когда Ибо решает перекусить сам. Малыш словно уж извивается в стуле, недовольно кряхтит и отчаянно барабанит по пластиковому столику пухлыми маленькими кулачками.       — Что, а-Тянь, ты не дашь мне поесть? — наклоняясь к нему и оставляя поцелуй на теплой макушке спрашивает Ибо, уже начиная понимать, что пережить эти дни будет ой как непросто.       А Тянь-эр, удовлетворенный легкой победой, тут же тянет к нему ручки. Ибо ничего не остаётся, как забыв о завтраке, вытащить его из стульчика и усадить на заваленный игрушкам пол.       Однако играть один Тянь-эр не желает. Он хнычет и с неожиданной силой швыряет игрушки во все стороны. Пластиковые машинки, погремушки и плюшевые звери разлетаются, словно фейерверк, оглушительно грохоча. Ибо вынужден сесть рядом и, включив весь имеющийся в арсенале артистизм, разыграть целый спектакль. Глаза Тянь-эра сияют от восторга, он заливисто хохочет, полностью погружаясь в игру.       Но вскоре и игрушки надоедают. Тянь-эр на четвереньках перелезает через игрушечные завалы, и Ибо хватается за голову. Как так вышло, что всего за пару недель, что Ибо не видел малыша, тот не просто подрос, а превратился в сверхзвуковой снаряд? Он передвигается по квартире на четвереньках как ящерка, быстро и неуловимо, и Ибо едва успевает то подставить ладонь, чтобы малыш не ударился об острый угол или не прищемил свои пальчики в раздвижных ящиках шкафов, то поймать летящую со стола статуэтку. Успевает… и мысленно ругает Линь-Линь: за то, что та не удосужилась позвать Ибо раньше, чтобы он поставил на дверцы специальные заглушки; за то, что в её квартире так много пусть уютных, но совершенно ненужных, а сейчас ещё и опасных для Тянь-эра мелочей.       Ибо старается не думать, что будет дальше и успокаивает себя тем, что это просто игра — трёхдневный квест, в котором уровень сложности повышается с каждой минутой. А еще Тянь-Тянь с завидным упорством рвётся в детскую, тыча пухлым кулачком в запертую дверь. Ибо оттаскивает его подальше, чувствуя, как из-под двери тянет ледяным сквозняком.       Улучив момент, он заглядывает в детскую и понимает: сестра права. Пока не починят теплый пол, ребёнку там находиться нельзя. Комната сейчас больше подходит для хранения продуктов, чем для жизни полугодовалого малыша. Стремление Тянь-эра попасть туда вполне обосновано и понятно. Комната оборудована умной системой, которую Линь-Линь купила за огромные деньги. Вернее, оборудовал её сам Ибо, под чутким руководством беременной Линь-цзе, прикрепляя к стенам и потолку модные сейчас у молодых мам светозвуковые эффекты, призванные ребенка и успокоить, и усыпить, и отвлечь, и развлечь, и развить и, наверное, даже вырастить, и дать профессию. Пульт на нажатие никак не реагировал. Видимо, закоротившие теплые полы повлияли и на работу «умной няни».       К середине дня Ибо вымотан так, что готов поставить памятник всем мамам мира, которые в одиночку справляются с маленькими монстрами. Кажется, он не уставал так никогда.       Ни покорение семитысячника в Гималаях, ни многочасовые страховки на ледовой, ровной как стена, скале, где каждый шаг вбивается в хрустящую синеву кошками, не высасывали из него силы с такой методичной, безжалостной скоростью.       Там был вызов стихии, самому себе. Здесь — вызов крошечному, невероятно милому тирану, у которого в арсенале лишь улыбка, хныканье и скорость гепарда.       На обеде Тянь-эр переворачивает на себя тарелку с пюре из брокколи, моментально превращаясь в черепашку-ниндзя. Ибо не знает, смеяться ему или плакать. После такой неожиданной удачи есть этот монстрик отказывается полностью: ведь гораздо веселей, похрюкивая от восторга, шлёпать ладошками по тёплой жиже, размазывая её по столу, по беспомощным рукам Ибо, по собственному довольному личику. Воняет эта масса ужасно, и Ибо почти готов поддержать бунт Тянь-эра.       Кое-как умыв малыша и воспользовавшись запретным приёмом в виде мультиков на телефоне, Ибо бежит в туалет. О еде он уже не мечтает — возможность просто на минуту отлучиться уже кажется раем.       Когда он, наспех умывшись, возвращается в гостиную, картина напоминает кадр из фильма ужасов. За те пару минут, что Ибо был в туалете, Тянь-эр умудрился залезть в ящик тумбочки, достать оттуда помаду Линь-Линь и оставить жирные бордовые следы повсюду: на себе, на белоснежных стенах, на подушках цвета опавшей листвы, на светлой обивке дивана — будь неладен этот «хюгге».       У Ибо перехватывает дыхание, когда он замечает, что во рту у малыша что-то есть. Одним прыжком он оказывается рядом, хватает Тянь-эра на руки и пальцами пытается залезть ему в рот. Тот вовсе не намерен отдавать добычу. Он плачет, брыкается, пинается и колотит по плечам Ибо маленькими, острыми кулачками. Ибо большой, в этой схватке он побеждает, и из беззубого рта на пол падает тонкий, покусанный крепкими деснами столбик помады.       Крепко держа извивающегося Тянь-эра на руках Ибо подходит к зеркалу и с отрешённой безучастностью смотрит на их отражения. Грязные, в зелёных разводах и красных пятнах, взлохмаченные, раскрасневшиеся, голодные, вымотавшие друг друга — выглядят они оба, мягко говоря, неважно. А по щекам малыша ещё и катятся крупные: как жемчуг, слезы, окончательно проясняя картину: Ибо не справляется.       Вот просто совсем.       В голову приходит спасительная мысль о прогулке. Что там говорила Линь-Линь? «Обязательно погуляйте, или искупайтесь… — и Тянь-эр заснет». Так что надо сделать-то — погулять или искупаться? И что значит «искупаться»? В аквапарк, что ли, его везти? Взгляд падает на висящий в прихожей зелёный комбинезон. Нет, видимо, всё-таки речь шла о прогулке. А что ночью? Неужели придется гулять с ним до утра?       Неожиданно Тянь-эр замолкает и с интересом разглядывает свое отражение.       Секунду. Две. Три.       Ибо не успевает выдохнуть, как обиженный рёв раздается с новой силой, впивается в ухо и точечно бьет прямо в мозг.       И в тот самый момент, когда мир для Ибо сужается до размеров орущего, перемазанного помадой ребенка и собственного отчаяния, раздаётся звонок в дверь. Аккуратный, какой-то… деликатный, что ли.       Не выпуская Тянь-эра из крепких объятий, Ибо несется к входной двери, мысленно возблагодарив небеса за это чудо. Неважно, кто там: доставщик, перепутавший квартиры, сварливая соседка, которой надоел безостановочный крик Тянь-эра, почтальон или мастер по ремонту полов. Любой взрослый человек сейчас подобен благословлению.       Он рывком распахивает дверь и невольно щурится — солнечный свет волной вливается в полутёмную прихожую, заливая её до краев. Первые секунды всё тонет в ослепительном блеске, и Ибо удается различать лишь смутные очертания. Но глаза постепенно привыкают и Ибо понимает — его ослепляет не солнце, а улыбка парня, что стоит на пороге.       Образ вспыхивает перед глазами мгновенно. Похоже, за эти полдня, проведенных наедине с племяшкой Ибо прокачал новый навык — влюбляться с первого взгляда. Ибо с удивлением осознаёт, что никогда не видел никого прекраснее. Широкие брюки подчеркивают узость талии, сильные, но изящные плечи обтянуты черной водолазкой, поверх которой небрежно накинут объемный мягкий джемпер. Волосы блестят так, будто незнакомец только что вышел с процедуры ламинирования. Ибо в курсе — бывший был частым гостем у стилистов.       На плече у гостя висит небольшой чемоданчик с инструментами, в одной руке — телефон, в другой — огромный стакан с кофе, а на запястье болтается пакет из пекарни, которая недавно открылась на цокольном этаже в доме сестры. Из пакета, даже на расстоянии, сладко разливается аромат булочек с корицей: горячих, политых сиропом из тростникового сахара, свежих и пышных…       По широко распахнутым глазам незнакомца и взлетевшим к чёлке бровям Ибо понимает, что тот слегка озадачен.       А Ибо переступает с ноги на ногу, с болезненной ясностью осознавая, какую нелепую картину тот сейчас видит перед собой. Даже Тянь-Тянь реагирует на гостя и перестает выкручиваться в руках Ибо скользким ужом. Сердце Ибо отчего-то отчаянно бьётся, по щекам расползаются пятна румянца, но он все равно смотрит на незнакомца и не может отвести глаз.       И вдруг в животе у него предательски громко урчит. Как неловко. Хотя что уж… хуже уже вряд ли может быть.       — Добрый день, — откашлявшись, незнакомец первым нарушает молчание. Голос у него мягкий и мелодичный, но проскальзывает нотка нервозности. — Простите… я звонил госпоже Ван Линь, но у неё телефон отключен. Меня зовут Сяо Чжань. Я дизайнер этого проекта. Ну…, — гость явно нервничает, а Ибо стоит, и, как дурак, любуется на него.       Даже не так — они с Тянь-эром любуются на него оба — малыш прижался к Ибо маленьким теплым тельцем и не сводит с прекрасного незнакомца глаз. Ах, нет. Он же уже представился, только ошарашенный Ибо пропустил его имя между ушей.       — Госпожа Ван вчера… звонила к нам в офис. Очень эмоционально. Я сейчас всё починю и… я бы хотел попросить, если надо кого-то наказать, то пусть это буду я. — Ремень чемоданчика сползает, и он поводит плечом, не давая ему соскользнуть ниже. Ибо залипает и на этом движении, и на том как гость на секунду закусил губу. — Это мой проект… и, если в работе сети возникли неполадки — это только моя вина.       У Ибо давно не было секса. Вот прямо очень давно. И он не железный. К тому же — голодный, уставший и злой. Он замечает и влажный блеск умопомрачительных глаз, и маленькую яркую родинку, застывшую под губой. У гостя на лице их много, и он стоит в этом солнечном свете, и кажется будто само солнце целует его.       Тело реагирует помимо воли. Поэтому фраза «если надо кого-то наказать, то пусть это буду я…», сорвавшиеся с ярко-очерченных, розовых губ прекрасного гостя бьет прямо туда, куда сейчас вот вообще не следует бить. В паху мгновенно становится горячо и томно. Картинка в голове возникает сама собой, без всякого, так сказать, дополнительного усилия: Ибо втаскивает мнущегося на входе красавчика внутрь, срывает с него мягкий джемпер, водолазку — хотя нет, это долго, и она не помешает, рывком спускает с него брюки, одновременно разворачивая к стене, притирается сзади…       И получает ощутимый пинок по этому самому — горячему и большому, маленькой, жесткой пяткой.       — Ой, — хриплый выдох сам срывается с его губ. Он чуть нагибается, крепче прижимая к себе расшалившегося, маленького негодника.       — С тобой всё в порядке? — взволнованно спрашивает красавчик. Как же его…? Ибо так засмотрелся, что имя пролетело мимо ушей.       — Сяо Чжань, — тот словно чувствуя это, повторяет. — Руку не протягиваю, слишком ценна у вас ноша.       — А-а-а…, — теряется Ибо, опять как болванчик кивает головой и отступает вглубь прихожей.       Имя теперь навсегда врезается в память, отпечатывается в подкорке, ожогом трогает сердце. Наверное, нужно представиться тоже, хотя… ведь руки Сяо Чжань не протягивает, да и как бы Ибо выкрутился, протяни он её сейчас? Хотя потрогать прекрасного Сяо Чжаня хочется неимоверно. Неистово хочется трогать его. Всего, с головы до пят. Трогать и трогать, пока тот…       Ибо теряется ещё сильнее, пытаясь справится одновременно и со стояком, и с голодом, и с пинающимся Тянь-Тянем, и со своей влюбленностью, свалившейся на него так некстати. А ещё недавно он с таким умным видом доказывал Хэ Юаню, что любви с первого взгляда не существует. Что это химера, выдуманная для девчонок с розовыми дневниками и хороших продаж на День влюбленных.       А теперь пожалуйста, вот он — взрослый, отчаявшийся, перепачканный брокколи и губной помадой, с Тянь-эром, выкручивающим руки — стоит, глупо улыбается и чувствует себя последним идиотом. Потому что химера, оказывается, существует. Стоит прямо в дверях, пахнет кофе и корицей, и смотрит на него широко распахнутыми глазами.       — Так ты…? — Губы Сяо Чжаня трогает улыбка, озаряющая всё лицо. Ярко-ярко. Ибо хочется зажмуриться. Он пропал.       — Я…? — он сухо сглатывает, слова выговариваются с трудом. — Я… брат госпожи Ван, она уехала, а я… вот, — как-то совсем уж жалко бормочет он. А Тянь-эр опять начинает свою атаку. Ему не нравится, что Ибо слишком далеко отходит от прекрасного Сяо Чжаня. Он снова брыкается и даже, о боги! — тянет к нему руки.       — Можно я войду?       Улыбка у Сяо Чжаня какая-то волшебная. Ещё минуту назад Ибо хотелось умереть от усталости. А сейчас — взлететь, или начать танцевать, или сделать какую-нибудь глупость, например пригласить прекрасного Сяо Чжаня на свидание.       — Заходи, конечно, — соглашается он, поудобнее перехватывая Тянь-эра, который выворачивается с проворностью угря и рвётся в бой, отталкиваясь от него и руками и ногами. Больно. Особенно, когда спереди шорты натянуты непокорным, восставшим естеством. А сам он… грязный и потный, в помаде и в зелёных разводах. Он зажмуривается и резко трясёт головой, пытаясь стряхнуть и стыд, и возбуждение. Но как?       Тянь-эр, понимая, что его выкрутасы не действуют, переходит к плану «Б» — начиная тихонько, но настойчиво скулить. Лучше бы закатил истерику, потому что в животе у Ибо снова громко урчит. Так громко, что, кажется, слышно даже сквозь стены. И ведь он не виноват. Он не ел со вчерашнего вечера, а сейчас уже три часа дня, и Тянь-эр не спит, и когда он сможет теперь поесть — одному небу известно.       — Тебя как зовут? — мягко спрашивает Сяо Чжань. Он уже снял свой мягкий джемпер. Ибо видит, что он лежит на полке рядом со стаканом кофе и пакетом из пекарни.       — Ван Ибо, — только после того, как имя уже сорвалось с губ, Ибо понимает, что вопрос Сяо Чжаня был направлен не к нему, а к Тянь-эру. И был он чисто риторическим, то есть ответа не требовал. На идиота Сяо Чжань похож не был и наверное понимал, что пятимесячный малыш вряд ли сможет представиться.       — Хорошо, — чему-то улыбается Сяо Чжань. — А его?       — Его? — морщится в непонимании Ибо.       — Ну да. Тебя зовут Ван Ибо, ты брат госпожи Ван. Кстати, вы очень похожи, — Сяо Чжань уже снял кроссовки и стоит посредине прихожей, плавно покачиваясь с пятки на носок. — Когда я работал с этим проектом, никакого ребёнка у неё было. И вряд ли он твой. Она вчера ругалась, что не работает тёплый пол в детской. Раз квартира её, то и ребёнок, скорее всего, её. Ты голоден и устал, а она не берёт телефон. Ты не живёшь здесь, потому что если бы ты постоянно жил с этим очаровательным малышом… — Сяо Чжань плавно провел в воздухе изящной ладонью, — … всего этого бы не было. Ты бы умел с ним справляться. Значит, она спешно уехала, а тебя попросила присмотреть за ребёнком. Так как его зовут?       — Тянь-эр, — выдыхает Ибо. Он настолько ошарашен, что даже говорить нормально получается с трудом. — Но это китайское имя. Пудель просил, чтобы малыша называли Антуаном, но он его даже не видел никогда! Вот вернётся… и пусть зовёт как угодно, а пока мы с сестрой зовем его так, как нравится нам.       — Ясно. И справедливо, — кивает Сяо Чжань. — А «пудель» — это муж госпожи Ван?       — Ага, он в экспедиции в Атлантическом океане.       — Круто, — мечтательно тянет Сяо Чжань.       — Согласен, — чему-то вздыхает Ибо. Он бы тоже хотел сейчас в экспедицию в Атлантический океан, даже в Арктику или на какой-нибудь Сахалин. Куда угодно, лишь бы не это вот всё.       — Я руки помою? — вскидывает идеально очерченную бровь Сяо Чжань.       Ибо плохо понимает, зачем человеку, который пришёл чинить проводку, мыть руки, но кивком головы указывает на дверь в ванную и, крепче прижимая к себе Тянь-эра, идёт в гостиную. Тоска накатывает при виде бедлама, царящего в когда-то уютной, чистой комнате: кругом валяются игрушки, на столике Тянь-эра засохшие пятна, на стенах и обивке дивана следы от помады. И неизвестно, когда он сможет всё тут прибрать.       — Давай, — Ибо вздрагивает от неожиданного прикосновения к плечу. Резко обернувшись он встречается взглядом с Сяо Чжанем. Тот стоит так близко, что Ибо чувствует его запах, вкусный-вкусный, корица и ваниль.       — Ты вкусно пахнешь, — слова сами слетают с губ.       — Это не я. Я полдня работал — чтобы пахнуть вкусно, нужно постараться. — Сяо Чжань с улыбкой протягивает руку, на указательном пальце висит тот самый пакет из пекарни. — Бери! А Тянь-эра давай сюда.       Ибо не понимает как это происходит, но мелкий пакостник буквально перетекает в подставленные ладони. Ибо едва успевает перехватить пакет, а Тянь-эр уже сидит на руках у Сяо Чжаня и с интересом первооткрывателя тыкает пальчиками ему в лицо.       — Эй, Тянь-Тянь! — пытается остановить его Ибо. — Сяо Чжань, он же грязный! Он испачкает тебя!       — Не страшно, — смешно морщит нос Сяо Чжань, и Тянь-эр заливается новым приступом хохота, пытаясь скопировать эту гримасу. Чёрт, да он как заговорённый! — Мы сейчас умоемся и переоденемся, правда, Тянь-Тянь? Ибо, а ты бери пакет и ешь. Там только булочки, но это лучше, чем ничего. Кофе в прихожей. Осторожно, горячий.       Сяо Чжань поднимает Тянь-эра повыше, тот заливисто хохочет, полностью забыв о том, что только что лил горючие слезы. А Ибо… Ибо уже ничего не слышит, от голода звенит в ушах. Он шумно сглатывает и заглядывает в пакет. Те самые булочки. Тёмные, липкие, сладкие. Он хватает одну и тут же вгрызается в неё зубами, за раз откусывая больше половины. Боги! Как хорошо! Сладкий тёплый ком теста скользит по пищеводу, падет в пустой живот. Ибо понимает, что ещё немного, и он бы мог от голода потерять сознание. Кофе тоже прекрасен: горячий и крепкий, без сахара и молока, не кислый — именно такой, какой он любит.       Ибо даже не смотрит по сторонам. Он просто садится за стол и ест, сгорбившись и втянув голову в плечи. Мозг отключается напрочь: Ибо не хочет сейчас ни видеть, ни слышать, ни думать. Сейчас одна задача — быть сытым.       На то, чтобы расправится с тремя булочками и стаканом кофе, уходит не больше пяти минут. Он встает из-за стола, готовый вновь принять бой, оборачивается и видит, что в гостиной никого нет.       Его окатывает волной паники: а что если Сяо Чжань украл ребенка? Сердце ухает в пятки, он заглядывает в пустую прихожую, несётся к спальне Линь-Линь — и облегченно выдыхает, замерев на пороге. Тянь-эр лежит на широкой кровати, свернувшись маленьким комочком, и прижимает к груди своего белого кролика. Сяо Чжань, чуть склонившись, сидит рядом и неторопливо поглаживает маленькую спинку. У Ибо перехватывает дыхание: поверить глазам кажется невозможным. Он чего только не делал, чтобы усыпить малыша, а Сяо Чжаню потребовалось лишь пять минут? Как так-то?       Замечая его в дверном проеме, тот оборачивается и предупреждающе подносит указательный палец к губам. Ибо кивком отвечает, встает на цыпочки и заходит в спальню. Распахнутые с утра шторы теперь прикрыты, комната погружена в мягкий полумрак. Ибо приближается к кровати, наклоняется и вглядывается в личико Тянь-эра. Невероятно, но малыш спит, его дыхание спокойное и ровное, а о недавней истерике напоминают только не успевшие высохнуть дорожки невесомых детских слез.       — Иди в душ, — шепчет Сяо Чжань, кивая на испачканную одежду Ибо. — Я пока с ним посижу. Только недолго, а то, боюсь, систему я буду чинить до ночи.       Ибо готов на «до ночи». И на весь следующий день. А еще лучше — до возвращения сестры. Ибо, наверное, согласен на всю жизнь, но он только хлопает глазами и опять, как болванчик, кивает.       — Ты волшебник? — вопрос сам собой слетает с губ.       — Нет, я дизайнер, — так же шёпотом отвечает Сяо Чжань, и уголки его губ трогает мягкая улыбка. — Просто есть опыт.       ***       Всё то время, что Сяо Чжань находится в квартире, Ибо проводит как во сне. Пока малыш спал, он успел привести гостиную в более-менее человеческий вид, а теперь он играет с сытым и выспавшимся Тянь-эром, но глаза его постоянно упираются в закрытую дверь детской, за которой работает Сяо Чжань.       Воздушный шарик с мечтами тихо сдулся, проткнутый острием этого самого «опыта», которым обладал прекрасный спаситель. Ибо уверен: Сяо Чжань ненамного его старше. Год, от силы два… В их возрасте абсолютно нормально иметь семью. Ребёнка. Вот оно, объяснение.       Всё встает на места. Это не волшебство. Это — ежедневная практика, навык отца.       Только вот…       Ибо безрадостно вздыхает, усаживая Тянь-эра в стульчик и распаковывая пачку с детским печеньем. На упаковке нарисован медвежонок. Он летит по небу и собирает в корзинку звёзды. Ибо морщится: кто придумывает всю эту хрень? — и опять взглядом упирается в закрытую дверь, из-за которой доносится приглушенная музыка. Сяо Чжань спросил, не помешает ли она, работать без музыки он не может, а наушники забыл в офисе. Ибо тут же хочет предложить свои, но останавливает уже готовые сорваться с губ слова. Он понимает — это выглядело бы странно.       Иногда дверь раскрывается, и Сяо Чжань выскакивает со смущенной улыбкой, чтобы предупредить: «Сейчас на пару минут вырублю электричество». На улице уже стемнело, и в его руке мощный фонарик. Он водит им по полу, подставляя в круг света свои ловкие пальцы. Они складываются в разные фигуры, похожие на зверей. Тянь-Тянь прыгает и хохочет.       Когда Сяо Чжань снова скрывается за дверью, Ибо включает фонарик на телефоне и тоже устраивает теневой театр. Тянь-эра всё устраивает. Он пытается доползти до круга света и тоже коснуться его рукой.       О прогулке приходится забыть — в тёмные стёкла барабанит внезапно обрушившийся на город ливень, да и постороннего человека Ибо не может оставить одного в квартире сестры. Немного поразмыслив он заказывает доставку: жареные пельмени, куриное филе с имбирем и зеленым луком. Решая между жареным баклажанами и фасолью он выбирает второе. В то, что Сяо Чжань останется на ужин, Ибо не верит, но еду всё же заказывает на двоих.       Усадив Тянь-эра и поставив перед ним тарелку с нарезанным бананом, он быстро расставляет контейнеры на столе, в надежде, что Сяо Чжань проголодался — ведь булочки и кофе, тоже купленные, очевидно, не просто так, он отдал Ибо.       — Ну, я вроде бы всё, — Сяо Чжань выходит из детской и его улыбка кажется Ибо такой сияющей, словно в самом Сяо Чжане находится свет. Водолазка, словно вторая кожа, обтягивает стройное тело, подчеркивая и узкую талию, и рельеф грудных мышц. Это так… горячо, что Ибо сознательно отводит взгляд, но соблазн слишком велик, не смотреть не получается. — В системе сбились настройки. Я перенастроил и тёплые полы, и «Небесный город», — Сяо Чжань кивает в сторону Тянь-эра, сосредоточенно размазывающего по столику кругляшок банана. Ибо морщится, но банан все же лучше вонючего пюре. — Кстати, клёвая штука. У моих тоже есть, и иногда — прямо спасенье.       — У твоих? — голос Ибо звучит глухо, будто из-под земли. Он резко отворачивается к столу и начинает бестолково переставлять лоточки с остывающей едой.       У моих тоже есть…       Фраза обжигает изнутри, как раскаленный уголек. «Мои» — это ведь множественное число. Это значит, не один. Двое? А может, и больше?       Осознание растекается липкой жижей, окуная в бесповоротность. Вот так. Совсем без шансов. И никакой любви с первого взгляда не бывает — Ибо был в этом абсолютно прав. От абсурдности ситуации хочется выть. Громко и протяжно, как волк на луну, заглушая этот методичный треск разбиваемых глупых надежд.       Он сжимает край стола так, что белеют костяшки пальцев, и делает большой глоток воздуха, чтобы выдавить из себя что-то нейтральное. Что-то вроде: «Спасибо, сколько я должен?», но с губ срывается совершенно иное:       — Я заказал еды на двоих. Может останешься?       В окно стучит не на шутку разошедшийся дождь. Он колотит по стеклам так громко, что Ибо хочется заткнуть уши. А может это не дождь вовсе, может собственное сердце бьётся с такой силой, что готово вырваться из груди. Кроме этого стука Ибо больше не слышит никаких звуков. Даже Тянь-эр прекратил безостановочно вертеться и лопотать что-то на своем малышовом языке. Ибо не поворачивается. Так и стоит, напряженными пальцами вцепившись в столешницу, словно боится упасть.       — Останусь, — голос Сяо Чжаня прокатывается по спине, трогает кожу, по которой мгновенно растекаются волны мурашек. — Тут так много вкусного, а я с утра ничего не ел. И знаешь… тут нет баклажанов. Разве это не самый явный знак, что нам следует поужинать вместе?       Ибо разворачивается и видит перед собой улыбающееся и самое прекрасное на свете лицо.       — Заодно помогу тебе уложить Тянь-эра. Судя по всему, тебя оставили с ним не до вечера, и ты явно не знаешь, как тебе всё это пережить, — он поворачивается к малышу и невозможно привычным жестом собирает со столика банановую жижу. Из коробки, стоящей на столе вытягивает ком салфеток, заворачивает в них остатки банана и опускает бумажку в руки Ибо. А тот смотрит на свои пальцы, и в голове крутится только одно: чёрт… как же я мог так влипнуть? Как же мог?       — Да, — соглашается Ибо, поворачиваясь к шкафчику, где у Линь-цзе притаилось мусорное ведро и усмехается про себя — надо же, какая прозорливость, Сяо Чжань зрит прямо в корень. — Я и правда не знаю, как мне это пережить.       — Ну… тогда я просто помогу, а потом уйду — мне несложно. Ты ведь Тянь-эра ещё не кормил? — Сяо Чжань говорит это таким будничным тоном, словно сейчас, вот прямо сейчас ничего не происходит. Словно всё это в порядке вещей. Хотя, да. Для него, вероятно, действительно в порядке. Ну… этакий добрый самаритянин, который решил помочь непутевому идиоту, поделиться опытом. Просто так… исключительно по душевной доброте.       Ибо уже и не рад, что предложил ему остаться. От Сяо Чжаня не только нельзя отвести глаз, его еще хочется трогать… Прям всего, с головы до пяток. Забраться пальцами в тепло шелковистых волос, почувствовать, правда ли его кожа настолько нежна, как видится взгляду, надавить большим пальцем на нижнюю губу, с усилием, чтобы обнажились зубы, смахнуть, наконец, эту чертову родинку, которая по всей вероятности теперь будет мучить Ибо во снах; стянуть с него водолазку и своими глазами увидеть, что скрывает тонкий черный кашемир.       Блядь! Да что же это такое?       — Ибо, — тихий голос нифига не приводит в себя, наоборот делает картину ещё горячее.       — Нет, не кормил. Извини, мне срочно надо в туалет, — Ибо сухо сглатывает и ураганом выбегает из кухни.       Ибо швыряет в лицо пригоршни ледяной воды, пока пальцы не сковывает от холода. Капли стекают за ворот футболки, остужая разгоряченную кожу, но внутренний жар и пульсация в висках не утихают. Он смотрит на мокрое, растерянное отражение в зеркале и ругает себя так, как не ругал, наверное, никогда.       Ни в детстве, когда, поддавшись на уговоры друзей они своровали у зазевавшейся соседки кошелёк, а потом спустили эти деньги на мороженое и колу. Ни в подростковом возрасте, когда его поймали подглядывающим за старшеклассницами в раздевалке после физры. Ни после первой пьянки. Ни после первого раза с парнем.       Никогда.       Потому, что всё это было… поправимо. Не фатально. А вот то, что случилось с ним сегодня, будет иметь самые серьёзные для него последствия — он это знает так же точно, как то, что его зовут Ван Ибо, что он профессиональный альпинист, что ему двадцать пять лет. Что он гей. А его самая большая в жизни любовь — нет. И с этим теперь придется как-то жить.       Он возвращается в кухню, чувствуя себя полнейшим идиотом. У него мокрая майка, и мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Да в сущности, какая разница… Он садится за стол и начинает молча есть.       Сяо Чжань не задает вопросов. Он одной рукой кормит Тянь-эра, другой ловко подцепляет палочками кусочки курицы и отправляет их себе в рот. Его губы покраснели от перца и он проводит по ним языком. Ибо не смотрит. Он не может. Он лучше будет есть, а думать не будет ни о чем. Маленького изменщика-племяшку словно подменили — он послушно открывает ротик и улыбается Сяо Чжаню так безмятежно, словно снова стал ребёнком из рекламы о счастье, которого Ибо больше никогда не видать. А ведь вчера ещё была надежда. Он мог бы остаться на работе и потренировать то ли Хань Цзиня, то ли Хань Лисиня. И вполне он был ничего. И они бы потом сходили в бар, а затем провели бы вместе ночь в каком-нибудь недорогом отеле. И было бы все нормально, просто прекрасно. А не вот это вот всё…       — Спасибо за ужин. Все очень вкусно, — Сяо Чжань встает и складывает посуду в мойку.       — Не за что. Это доставка. Я только заплатил, — получается грубо, но Ибо именно так и хочет.       Сяо Чжань не реагирует, а задумчиво смотрит на часы.       Ибо думает, что он сейчас уйдет. Наденет свой мягкий джемпер, повесит на плечо свои инструменты и за ним захлопнется дверь. А он, Ван Ибо, уложит Тянь-эра, ляжет на диван и будет медленно умирать…       — Во сколько твоя цзецзе обычно укладывает Тянь-эра? — спрашивает Сяо Чжань. Опираясь головой на локоть, он с интересом разглядывает Ибо, будто тот — жалкий, подопытный зверек.       — Вроде в десять. Она… шебутная, и никогда не придерживается расписания.       — Это неправильно, — серьезно качает головой Сяо Чжань. — До года лучше, когда у ребёнка всё по часам. Взрослым так жить немножечко легче, и легче планировать свою собственную жизнь.       — Да, наверное, — согласно кивает Ибо. Он понимает — у Сяо Чжаня опыт, он знает, о чём говорит. — Я ей передам, когда она вернется.       — А куда она делась?       — Она актриса. Но «атлантический пудель» уехал на свой проект, когда она была на седьмом месяце беременности. А вчера я собирался лететь на Хайнань. Но она позвонила и попросила меня отложить отпуск. Всего на три дня. Её утвердили на маленькую роль. Она устает одна и очень тоскует по мужу. Я… отпустил, — Ибо говорит спокойно и безучастно. К этому состоянию надо просто привыкнуть, как он привыкал к первой «горняшке», которая била его на высоте пять тысяч и заставляла ненавидеть ту вершину, к которой он так стремился. Просто привыкнуть, дать организму адаптироваться, и всё снова войдет в норму. Может быть, они даже смогут подружиться и ходить раз в месяц в бар, чтобы пропустить по пиву.       — Ясно. Ладно, значит Тянь-эру пора мыться и спать. Я думаю, спальня уже нагрелась и он сможет нормально спать в своей кроватке, а тебе не придется всю ночь бояться, что он скатится и упадет.       И скрывается в ванной, чтобы через несколько минут громко позвать:       — Всё готово. Идите мыться.       Ибо подхватывает Тянь-эра и покорно идёт в ванную. Сяо Чжань оборачивается на звук отрывающейся двери — в ванной уже напарено и тепло, вода весело стучит по стенкам голубой пластиковой ванночки. Сяо Чжань, закатав рукава наклоняется и локтем проверяет воду. Именно так, как учила сестра. А потом, напевая какую-то весёлую песенку, ловко избавляет Тянь-эра от одежды и потяжелевшего памперса, и сажает его в воду. Малыш агукает, видимо пытаясь подпевать, хлопает ладошками по воде и смеется.       Ибо сидит на крышке унитаза и смотрит на гибкую спину Сяо Чжаня, на его руки, уверенно поддерживающие скользкое тельце и чувствует, что едва успокоенная жажда внутри него вновь быстро нагревается до точки кипения. И это уже даже не паника. Это —смирение. Признание своего полного поражения.       — Помоги. Держи полотенце.       Ибо покорно встает и снимает с крючка большое полотенце с кроликами и морковками. Пальцы на мгновение касаются влажной кисти Сяо Чжаня. Прикосновение короткое, случайное, но по руке Ибо пробегает ток, заставляя сердце сделать болезненный кувырок. Сяо Чжань достает Тянь-эра из воды и прижимает его к Ибо. Мокрый и тёплый малыш оказывается между ними, а локоть Сяо Чжаня на мгновение прижимается к его груди. От этого мимолетного прикосновения у Ибо перехватывает дыхание.       — Ну вот и всё, мы справились. И довольно неплохо, да ведь, Тянь-Тянь? — Сяо Чжань чуть наклонятся, чтобы заглянуть в детское личико. — Ну да, он почти уже спит. Твоя очередь укладывать. Давай, а я тут все приберу.       Ибо выходит из ванной, держа на руках сонного, укутанного в полотенце племянника, пахнущего уютом и шампунем. В детской действительно тепло, «Небесный город» на потолке успокаивающе подмигивает зажигающимися в определенном порядке звездочками, а комнату наполняет запах озона. Ибо кладет Тянь-эра в кроватку, быстро надевает на него памперс — это в общем-то совершенно несложное дело, если ребёнок не пытается выскользнуть из рук скользким ужом. Укладывая его, он чувствует, как за стенкой движется кто-то надежный и умелый. Тот, кто пришел и молча все поправил и починил, но вот жизнь Ибо, наоборот, полностью разрушил.       Вернувшись в гостиную он видит, что все игрушки сложены в корзину, а Сяо Чжань стоит в кухне у раковины и моет посуду. Ибо стоит посреди тёмной гостиной и не может пошевелиться. Ноги стали тяжелыми, как гири и приросли к ковру.       — Всё, — Сяо Чжань разворачивается к темноте и вытирает полотенцем руки. В кухне светло, но улыбка Сяо Чжаня заменяет тысячу фонарей. — Мне и правда пора.       Ибо кивает, словно во сне. Он провожает Сяо Чжаня к двери. Он не собирается ничего говорить, но вопрос, словно всполох последней надежды, сам срывается с губ.       — Тебя… ждут дома?       Сяо Чжань, уже стоя в дверях, оборачивается и смотрит на Ибо.       — Ага. Ждут.       — Ясно, — кивает Ибо. — Я… спросил просто так.       — Орешек. Моя кошка не любит сидеть по вечерам одна, хоть у неё и автоматическая кормушка. Но… она хочет , чтобы я её гладил и все такое… Скучает.       — Кошка? Но… ты говорил… «у моих»… — выдавливает Ибо, чувствуя, как замирает сердце.       — А, это… — Сяо Чжань улыбается, и тонкие золотые лучики бегут от его глаз. — Я о племянниках. У сестры двойняшки. И муж — козел. Приходится помогать. С ними опыта и набрался. Если что-то будет с полом — звони. Я… оставил на кухне свой номер. Спокойной ночи, Ван Ибо.       Дверь мягко закрывается. Ибо стоит возле неё, прислушиваясь к затихающим шагам. Хотя какие шаги, в доме нормальная звукоизоляция, а Сяо Чжань не слон, чтобы топать, сотрясая стены. Он медленно сползает по косяку на пол, поджимает колени и глупо, по-мальчишески, улыбается в темноту. В квартире пахнет едой, чистотой и уютом. А в груди, где ещё час назад была пустошь, начинает расти новая, оглушительная тишина, полная недосказанности и надежды.       Завтра.       Завтра нужно будет придумать повод…       Самый дурацкий или самый гениальный повод…       Чтобы начать...