Вдыхая смерть

      Женя устала быть правильной.       Ей нужно постоянно контролировать себя и не влезать в конфликтные ситуации, даже если очень хотелось. Она, наоборот, должна сглаживать углы, но вместо этого она создавала их ещё больше. Закатанные глаза, кривая ухмылка вместо улыбки и презрительный холод в глазах — если контролировать речь она ещё могла, то с выражением лица дела обстояли сложнее.       Так было всю жизнь.       Первый класс начался со слов матери: «Будь послушной, Женечка». Будь примерной ученицей, будь хорошей девочкой. Слушайся учителей, не обижай одноклассников, уважай старшеклассников. Всегда выполняй домашнюю работу, выгляди аккуратно и достойно, не запятнай честь семьи. Мама объявляла требования, и Женя их выполняла. Пока не поняла, что от других ничего не требовали.       Это было несправедливо: она должна быть идеальной во всём, а других людей любили… просто так? Серьёзно, такое вообще бывало? Обычно её хвалили, когда она получала пятёрку по математике. Дарили маленький, но всё равно приятный подарок за две пятёрки в день. А потом мама привыкала к таким результатам и требовала всё больше, а дальше было всё сложнее.       Женя утирала слёзы рукавом, но старалась.       «Надо быть послушной. Правильной. Идеальной», — вертелось в голове.       После школы ничего не изменилось. Женя поступила в местный университет, где ей не предоставили место в общежитии, потому что она не иногородняя. Она жила все четыре курса с мамой, где ей каждый день напоминали о требованиях и напрямую говорили, что ждали красный диплом, не меньше.       С каждым годом всё становилось хуже и хуже. Женя не спала ночами, но писала курсовые работы, исправляя правки, которые преподаватели отправляли просто так, чтобы хоть что-то отправить. Сама Женя знала, что в работах всё идеально: она же их делала. Сама, не покупая ничего за деньги. Совесть не позволяла. Никто, кроме неё, не достигнет идеала, а в её случае идеал — это её прямая обязанность.       Или, скорее, обязательства перед матерью.       Женя медленно убивала себя, сама того не замечая. Она не завтракала перед учёбой, потому что на парах всё равно быстро проголодается. Она пропускала обеденный перерыв, чтобы лучше подготовиться к следующей паре. Всё равно она ни с кем не общалась ни в группе, ни в потоке, а сидеть одной за столом было слишком идеально.       Никто никогда не понимал её перфекционизма. В школе над ней смеялись: «Зачем тебе сто баллов по каждому предмету?» В университете тоже: «Вся группа сваливает, а ты одна остаёшься. Ты прикалываешься, Медведева?» Обращение по фамилии резало слух, но не так как «Женечка» от мамы и ещё от одного человека.       Женя привыкла к одиночеству.       В конце концов она встретила «своего человека». Ну, того, кого люди обычно называли соулмейтами, любовью всей своей жизни и тем, без кого они не могли дышать. Вернее, не нашла, а ей его подсунули. Мама однажды привлекла на семейный ужин Кирилла, который был программистом. И ещё и строителем — строил из себя непонятно что.       Если Женя действительно была близка к идеалу (она чёртовы девяносто девять и девять процентов из сотни), то Кирилл говорил, что он твёрдые двенадцать из десяти, хотя недотягивал даже до половины. Он поправлял её: «Не программист, а разработчик программного обеспечения», он носил очки, хотя у него был не такой уж и большой минус. Он любил свитера своей мамы и не любил пиджаки Жени.       Он даже маму Жени любил больше самой Жени. Зато называл её Евгенией, чуть ли не по имени-отчеству, временами оговаривался и обращался на «Вы», что у Жени вызывало смех: «Неужели он меня побаивается?» Позже смех стал истерическим: на регистрации в ЗАГСе он едва ли не упал в обморок от волнения, когда брал её в жёны.       Как сама Женя согласилась на эту затею, непонятно, если с самого начало было очевидно: их ожидал провал. Всё было просто: мама считала Кирилла идеальным вариантом. Та самая недостающая десятая часть процента, чтобы добиться сотни. Казалось, игра была пройдена. Они не жили душа в душу, но они жили. Тирания мамы снова распространялось только на Женю.       «Женечка, ты же знаешь, что ты должна быть лучшей женой? Чтобы Кирюша ни к кому другому не ушёл?»       Когда Женя впервые услышала это нравоучение, она еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Потом она легла в постель на свою сторону, идеально застеленную, и обернулась на Кирилла. Он лежал в странной позе, обнимая то ли подушки, то ли самого себя. Женя же любила спать в позе покойника: руки на груди, глаза в потолок и прикрыты. Так лучше думалось.       В тот день она открыла глаза. Смотрела в тени, расползающиеся по потолку, и думала. Одного взгляда на Кирилла хватило, чтобы задуматься: «Да разве он нужен кому-то ещё, кроме меня?» Из него ведь даже разработчик программного обеспечения получился отвратительный. Этому ему надо бегать за Женей и уговаривать её остаться.       Но она оставалась. Потому что так было нужно её маме.       Маме нравилось видеть Женю идеальной, потому что сама она была далека от этого. Всё это подавалось под соусом: «Я же хочу, чтобы твоя жизнь была лучше, чем моя». Мол, учись на моих ошибках, пока можешь, и не совершай своих. Но её ошибки — лучшие жизненные выборы Жени.       Например, у мамы был опыт неудачной любви.       У Жени тоже, но она не жалела об этом. Она с самого начала знала, что это обречённые отношения, но она всё равно сделала выбор, впервые самостоятельный, и решила пойти на риск.       Алина Загитова была её лучшей ошибкой.

***

      Это были школьные времена. Кажется, депрессивная русская зима, когда дороги укрыты сугробами, а могучие ели колыхались из-за сильного ветра. Мороз тогда колол щёки, и Женя всё сильнее закутывалась в шарф. Она ненавидела зиму, потому что та была холодной. Слишком. Словно льдинки декабря проникали в сердце и обжигали болью. Точно так же, как и слова мамы врезались в подкорку сознания, застревая там надолго.       К декабрю занятий было даже больше, чем обычно. Полугодие подходило к концу, и учителя заваливали их контрольными работами, хотя многие уже с головой погрузились в новогоднюю атмосферу. Жене было плевать на праздники, пока она не удостоверится, что у неё по всем предметам выходили пятёрки. Похвала «Молодец, снова отличница» от мамы — лучший подарок.       Но зима это не только Новый год, но ещё и мрачные вечера. Когда она возвращалась домой, мрак окутывал их улицу, а от гирлянд было слишком мало света. Фонарные столбы словно устроили бунт и не работали. Под ногами лежал давно стоптанный сотнями людей снег, смешанный с грязью асфальта. Ветви елей угрожающе покачивались над её головой. Ноги в ботинках промокли ещё в первые минуты, а ей до дома ещё минут десять идти.       Хотелось побежать, но сил не было. Всё ушло на учёбу.       Кое-как она доплелась до нужного подъезда. В дом она заходила вместе с девушкой, которую раньше не видела. Или, может быть, видела, но не запомнила. Хотя такую, как она, не запомнить тяжело: кто ещё мог носить кожаную юбку зимой? Так ещё и без стандартного набора в виде шапки-шарфа-перчаток. Женя подавила желание отругать её и расслабила лицо, чтобы девушка не заметила осуждения.       «Сглаживай шероховатости, а не становись их причиной», — в голове пронёсся голос мамы, и живот скрутило от резкого приступа тревоги.       Кнопка последнего четырнадцатого этажа уже была нажата. Значит, девушка тоже жила там. Женя снова бросила на неё взгляд, снова оценивающий, но уже более любопытный. Красные из-за мороза щёки, блестящие, но уставшие глаза и одеревенелые пальцы ладоней, которые она потирала между собой в попытках собраться. Короткая юбка не скрывала длинных роскошных ног. Но это совсем не то, о чём Женя должна думать.       Наконец дверцы лифта разъехались, и Женя побрела к своей квартире, но остановилась. Заметила, что девушка вышла на балкон, откуда шла дорога на крышу.       — Вы… ты куда?       Женя нахмурилась, не зная, как в такой ситуации правильнее обратиться к человеку. Девушка явно её ровесница, скорее всего, тоже старшеклассница. Но при этом они такие разные, что с ней не хотелось иметь ничего общего. А обращение «ты» очень сближало. Нелепость ситуации добавила пару делений в графике тревожности.       — Курить. На крышу, — девушка растянула пухлые губы в широкой улыбке. — Хочешь со мной?       Рука с гремящими ключами замерла напротив замочной скважины. Женя бросила слишком острый взгляд на девушку, в котором читалось явное «Ты что, сумасшедшая?», но девушка даже не вздрогнула. Неужели у неё иммунитет к осуждению? Это было интересно, но достаточно ли любопытства, чтобы согласиться на сумбурное приглашение? Поймите, Женя действительно ненавидела зиму и любила тепло, но почему-то кивнула.       Она знала, что мама потом будет злиться. Но это единственная ситуация, в которой выбор сделала она сама, а не её мама.       — Я Алина, кстати, — снова улыбнулась девушка, ловко шагая по балкона и поднимаясь по лестнице на крышу.       — Женя, — буркнула она.       — Знаю. В этом подъезде о тебе легенды ходят: поговаривают, ты вундеркинд. Или супергений. Но разве это не одно и то же? — хмыкнула Алина. — В обоих случаях они просто говорят, что ты умная.       Они знакомы только пять минут, а Алина успела вывалить на неё кучу информацию. Женя нахмурилась, и в её глазах читалось полное непонимание происходящего. Значит, Алина её знала, но она её — нет. Жене ой как не нравилось чувствовать себя менее осведомлённой, чем другие. Это оскорбляло.       — Так вот, — Алина толкнула последнюю дверь перед выходом на улицу, — я даже не думала, что ты согласишься. Я это с дуру ляпнула.       — А я с дуру согласилась.       — Глупо вышло. Но интересно.       Женя пожала плечами, молчаливо соглашаясь. Она ступала за Алиной, стараясь не поскользнуться на опасных ступеньках, которые проектировал пьяный архитектор. Дверь за ними захлопнулась сама по себе от резкого порыва ветра. Женя вздрогнула, а Алина рассмеялась — хрипло, с маниакальными нотками, но всё равно красиво, потому что завораживающе.       Их преподавательница по изобразительному искусству любила говорить: «Искусство не должно выглядеть красиво, оно должно заставлять тебя что-то чувствовать».       — Так ты правда будешь курить? — Алина захлопала ресницами, не отрывая пристального взгляда от Жени.       Женя смутилась от настойчивости новой знакомой. Она почувствовала себя подопытным кроликом, у которого не было выбора — он должен был стать опыт в лаборатории для гениально-безумных учёных. Тем более по сравнению с красивой развязной Алиной она выглядела глупо, как примерная отличница. Но именно ею она и была.       — Не знаю, — устало вздохнула Женя, сжав кулаки в карманах куртки. — Я просто не хотела возвращаться домой.       Удивительная честность. Она могла любить тепло дома, но в эмоциональном плане чувствовала всё, кроме него и комфорта. Мама могла обеспечить её ледниками по полной программе. Хватало разочарованного: «А почему не пять?»       — Ну-у, я могу научить тебя. Это предложение без срока годности.       Ухмылка украсила пухлые губы Алины. На них осталось немного пигмента от соблазнительно-красной помады, которую она съела за весь учебный день. Алина была той самой старшеклассницей, которая каждый день накручивала волосы, в школу ходила на каблуках и умела флиртовать глазами. У Жени в классе много таких девушек, но ещё никогда она не видела курящей на крыше.       — Не в этот раз.       — Окей, — подмигнула ей Алина. — Я рада, что ты так сказала. Если бы ты согласилась, я бы сильно удивилась.       Женя не знала, что на это ответить, поэтому снова просто промолчала. Это лучше, чем показаться глупой. Алина же, судя по всему, ничего не боялась. Она выудила из потайного кармана рюкзака поцарапанную зажигалку и помятую пачку сигарет. Её действия были легки и отточены, и сразу становилось понятно, что курение для неё не в новинку. Женя же в этом ничего не смыслила, поэтому с особым любопытством следила за происходящим. Хотя вредная привычка — последнее, что её должно интересовать.       Её просто заворожили длинные тонкие пальцы Алины. Это точно было настоящее искусство.       — Можно вопрос? Почему я тебя не знаю, а ты меня… знаешь?       — Не знаю. Почему-то я привлекала внимание всех, особенно парней, но только не тебя, — усмехнулась Алина, щёлкая колёсиком зажигалки. Получилось только с третьего раза: онемевшие от холода пальцы не слушались.       — Внимание? Моё?       Женя нахмурилась, искренне не понимая, зачем Алине понадобилось привлекать её внимание. Или, может быть, это розыгрыш старшеклассников из параллели? Сердце вдруг сжалось, но Алина одарила её успокаивающим взгляд. Мол, «Не бойся» — так люди говорят бродячему коту, который одновременно и хочет ласки, и боится её.       Вот и Женя не знала, как на такое реагировать. Уйти или остаться?       — Ну да, понравилась ты мне, Женечка.       Брови снова нахмурились, а грудь стянуло от тошнотворных ощущений. Истерический смех горечью застрял на языке. Но Алина снова смотрела на неё слишком серьёзно для розыгрыша от сверстников. Было что-то такое в её глазах, что заставляло сердце Жени неосознанно, но всё же трепыхаться.       — В кино часто говорят, что хорошим девочкам нравятся плохие парни, — ухмыльнулась Алина, играясь с сигаретой от скуки. — Но может, это плохим девочкам нравятся хорошие?       — Ничего не понимаю.       Алина с её таинственными речами как задачка повышенной сложности. Со звёздочкой. Сначала её нужно было проанализировать, чтобы докопаться до сути, потом понять, как оптимизировать стандартный способ решения, чтобы он подошёл для новой задачи. Но впервые Жени хотелось найти совершенно новый способ. Алину перфекционизмом уже не впечатлишь.       — Да я сама ничего не понимаю в этом. Просто увидела тебя и захотелось писать стихи. Как в голову током ударило, — снова дерзкая ухмылка, от которой Женю бросало в жар. — Особенно твои косички нравятся. Ты такая прилежная, что мне самой хочется быть лучшей версией себя. Но время шло, а ты меня не замечала. Хотя это логично — ты же учишься.       — Да. Только этим и занимаюсь.       Женя звучало горько и жалобно, как брошенная собака, хотя она это не планировала. Слова вырвались сами по себе. Обычно она никому не жаловалась на то, что вся её жизнь сводилась к учёбе. Но сегодня… с сегодняшним днём что-то не так. Или же они попали в параллельную вселенную, где Женя позволяла себе больше, чем в этой.       Алина ответила ей не сразу, потому что втянула дым. Почти не закашлялась. Лёгкое раздражение в горле — уже привычка.       — Ну-у, теперь ты знаешь, где меня найти, если вдруг устала от учёбы, — ухмыльнулась Алина, играя брови. — Помнишь же, предложение научить курить бессрочное. Не зря же я так долго пыталась привлечь твоё внимание.       По щекам расползся смущённый, но очаровательный жар. Впервые кто-то смог лишить Женю дара речи, и это даже был не учитель с каверзным вопросом. Это была беспечная Алина, которая, пока курила, не думала, что она вообще говорила. Наверняка, у неё в голове вместо мозгов вата, но менее волшебной это её не делало. Из-за сумбурности ситуации Алина казалась ангелом-хранителем, который должен передать ей важную информацию. Ещё чуть-чуть — и она растворится в воздухе, исполнив миссию.       — Если переживаешь о сигаретном дыме, то у меня есть вишнёвые духи. Могу одолжить.       Женя снова согласилась на её предложение, и, пока Алина рылась в рюкзаке за поиском флакончика духов, она пялилась на небо. Оно было осыпано звёздами, словно алмазной пылью, и блестело разноцветными искрами. В воздух поднимались облачки пара. Изредка падали снежинки, но они быстро таяли. Пока рядом с ней стояла Алина с горящей сигаретой, Жене почему-то не было холодно.       Ей понравилось странное ощущение трепета в груди.       — Спасибо, — буркнула Женя, принимая флакон из чужих рук.       — Всё для тебя, Женечка.       Женя замерла. На пару секунд. Распахнула глаза, приоткрыла рот. Не ожидала такого — её триггернуло. Дыхание предательски спёрло, а кончики пальцев закололо. Но потом она глянула на расслабленную улыбку Алины и оттаяла. Она звучала искренне, и под её словами не были спрятаны манипуляции, как у мамы. Женя позволила себе расслабиться.       С этой звёздной морозной ночи два человека в её жизни стали называть её Женечкой.

***

      Но это были школьные времена.       Сейчас Женя не старшеклассница, а уже взрослая девушка. Финансовый директор в строительной компании с многолетним опытом и огромным багажом знаний. Теперь, когда она добилась высокой должности, люди уважали её, а не смеялись над ней, как это было в школе или в университете.       Она продолжила носить любимые пиджаки, заплетать аккуратные косы, как это делала мама. Теперь к образу прибавились ещё и каблуки, как напоминание о тех самых соблазнительных старшеклассниц. Длинная шпилька, чёрный лак, острый нос — Женя выглядела опасно, а не маняще, но это уже детали.       Строгая, но справедливая — это про неё. Несмотря на то, что её боялись, и она могла позволить себе многое, она всё равно сглаживала углы. Сначала указала на недочёт, потом подсказала, как его исправить, и похвалила за то, что остальная часть работы была сделана правильно. И всё это сухим безэмоциональным голосом.       Только потом Женя узнала, что её считали роботом. Неживой, механической, делающей всё на автомате.       Она не проявляла человеческих эмоций, она всегда выглядела опрятно. Никогда не опаздывала, но всегда задерживалась, чтобы выполнить все задачи на сегодня. Не меньше, но по возможности больше — её план. Она пила много кофе, но её стол никогда не был завален грязными кружками. Важные документы были структурированы по особой системе, понятной только ей, и лежали в отдельном шкафу.       Ей даже не нужна была секретарша, потому что её распорядок дня знала только сама Женя. Да иначе бы она смотрела на неё и думала: «Вот глупая, понятно, почему одинокая». По Жене действительно не скажешь, что она замужем, если не брать в расчёт золотую полоску на безымянном пальце правой руки. Она даже не любила золото.       От телефонных звонков Женю тошнило. Наверное, из-за привычки мамы звонить среди белого дня, спрашивать, чем она занималась, и надеяться услышать, что она работала. Ответ «Отдыхаю» её никогда бы не устроил — ни при каких обстоятельствах. Сейчас её до сих пор триггерило, несмотря на то, что больше она уже не услышит угрожающе слащавое «Женечка».       С губ сорвался шумный вздох, когда она наконец соизволила ответить на звонок. После которого «Слушаю вас» в трубке послышалось тяжёлое дыхание. С первых секунд Женя поняла, что это Кирилл. Она забыла проверить, на какой телефон ей вообще звонили, рабочий или домашний. Чёрт, эта рассеянность до добра не доведёт. Она устало потёрла переносицу, слушая тишину в трубке, пока Кирилл решался с мыслями.       Роковые слова сорвали пластырь с незажившей раны.       — Евгения, я хочу развестись.       Спустя годы Женю перестало пугать, что Кирилл обращался к ней столь официально, словно она его деловой партнёр. Сейчас это смешило. Значит, он боялся её так же, как и сотрудники в офисе. Губы невольно растянулись ухмылке, но она вышла кривой. Слова Кирилла прокручивались в голове заевшей пластинкой, пока до Жени не дошло их значение.       — Что значит «развезтись»? — с лёгким нажимом произнесла Женя. Она звучала легко и уверенно, но в груди уже начал вихриться ураган.       — Подать я на развод хочу. Уже не выдерживаю: ты высасываешь из меня все силы.       Женю перекосило.       Значит, это она высасывала из него все силы? Раздражение вспыхнуло в груди пламенем. Но ведь Кирилл был той самой частицей пазла, за которым она так долго и упорно охотилась. Раньше он был одной десятой процента, а сейчас — почти сотней. Почему-то Женя не представляла свою жизнь без поздних вечеров, когда она забиралась в постель к Кириллу. По привычке. Потому что так надо.       Так надо было. Было. В прошедшем времени.       В последнее время многие привычки в жизни Жени рушились.       — И полгода со смерти моей мамы не прошло, как ты хочешь развестись со мной? — разъярённо выпалила Женя на одном дыхании. — Кирилл, скажи честно, ты издеваешься надо мной?       Кирилл замолчал, по всей видимости, от стыда. У Жени было полминуты, чтобы восстановить дыхание и совладать с эмоциями, которых у неё не должно было быть: она же робот, по мнению коллег. Наконец шумные вздохи в трубке закончились, и он подал голос. Но ситуация не лучше. От его слов на сердце похолодело.       — Почему ты так противишься разводу? — Кирилл звучал искренне. — Ты же меня даже не любишь. И не любила никогда.       Он попал в точку.       В его словах Женя увидела спрятанное оскорбление: «Ты вообще умеешь любить?» Она сама не знала ответ на этот вопрос, а про Алину думать она не хотела. Но иногда отсутствие ответа — это тоже ответ. Её имя проскочило в голове всего на мгновение, но всё равно вызвало бурю эмоций. От негодования и тошноты до смирения и мёртвой тишины.       — Или ты выходила за меня из-за матери?       — Не впутывай сюда маму.       Это всё, что сказала Женя, прежде чем сбросить звонок с мыслью «Я подпишу все бумаги».       У Кирилла уже два точных попадания из двух. Женя перед самой собой никогда не скрывала, что вышла за него замуж, чтобы порадовать маму. Не зря ведь она так часто называла их идеальной парой. После свадьбы мечтала о внуках и всегда желала им семейного счастья. Сетовала на то, что Женя работала, а не следила за домашним очагом.       Надо же, она думала, что достигла идеала, когда говорила «Да» в ЗАГСе, но нет.       И Женя снова изводила себя, потому что это был порочный круг перфекционизма, который она не могла разорвать. Она никогда не говорила маме, что была несчастлива с Кириллом, потому что в первую очередь не знала, что такое счастье. Их семья была холодной, словно ледники: пустая постель, остывший кофе, голые стены и не прикрытый ковром пол. Кирилл даже не знал, какой кофе она любила. Не знал, что она терпеть не могла золото.       Не знал, что ей хотелось плакать от вишнёво-сигаретного аромата.       Сейчас Жене тоже хотелось плакать. Глаза защипало. Как хорошо, что рядом не было зеркал: она не хотела видеть свой жалкий внешний вид. В голове сразу же проскочит осуждающее «Слабачка» от мамы. И тем более такой её не должны видеть коллеги. Образ железной леди-робота Жене нравился: без эмоций было проще. Без эмоций можно было не бояться за своё сердце.       Но роботом она не была и сердце имела. Оно болело, истекая кровью. Хотелось скулить, как брошенный на улицу щенок, который всего-навсего разонравился хозяевам. Женя сжала в кулаках ручки офисного кресла до побелевших костяшек и прикусила нижнюю губу. Не до крови, но достаточно сильно, чтобы отрезветь и вернуться к прежнему — бесчеловечному — состоянию.       Может быть, она всё-таки знала, что такое счастье, но она упустила его. Собственноручно. Это случилось весной.

***

      Весна — время преображения, пробуждения и перемен. Три «П», от которых Женю тошнило. Она не любила перемены, потому что не знала, как с ними работать, и поэтому предпочитала комфортную стабильность. Тем не менее весна ей нравилась тем, что становилось чуточку теплее по сравнению с зимой. Сугробы таяли, почки на деревьях распускались, а световой день увеличивался. Начиналась новая жизнь, и её аромат витал в свежем воздухе.       Ещё в начале весны Женя задумалась о том, каким будет лето.       Понятное дело — тяжёлым. Ей нужно было сдать школьные экзамены, а потом разбираться с документами для поступления. Мама отпускать её в столицу не хотела, поэтому решила за Женю, что она будет поступать в лучший, хоть и местный университет. Жить было легко, когда тебе не нужно было задуматься о том, что тебе будет лучше. Тебя банально никто не спрашивал.       Маме вообще хотелось многого: видеть Женю счастливой домохозяйкой, которая нарожает мужу много детей, и одновременно с этим успешной деловой женщиной. Требования расходились, треща по швам, и выполнять их уже было сложнее, чем в детстве. То Женю знакомили с парнями, то запрещали гулять с ними, чтобы она училась. То Жене говорили быть скромной и беспокоиться о своей чести. И всё это от любимой мамы.       Но помимо школы Женя начала думать об Алине, с которой провела всю зиму.       С которой научилась курить. Списывать домашку. Не бояться холода. Рисовать острые стрелки. Ходить на высоких каблуках. Целоваться. Каждый момент ощущался чем-то совершенно особенным и сопровождался трепетом на сердце, от которого хотелось летать. Но крыльев у неё не было, потому что она далеко не ангел, поэтому на крыше она ходила осторожно. Даже когда Алина держала её, обнимая за талию.       С Алиной всё не так, как с парнями, потому что неправильно.       Женя никогда не видела на улице двух любящих друг друга девушек. На её глазах никто не целовался. Они все были подругами, да и только. Вот и они с Алиной подруги, а значит, между ними всё не так уж и серьёзно. Если бы мама знала о них, то назвала бы Алину отвлекающим фактором.       Но на самом деле если бы мама по-настоящему узнала, она бы прибила их двоих. Они своей романтической дружбой портили все её планы насчёт Жени, которые она так старательно вынашивала в голове. А маму надо было слушаться: она знала, как лучше. Женя ей доверяла.       Поэтому решила сорвать пластырь.       Даже несмотря на то, что проводить вечера на крыше под видом дополнительных занятий в школе было любимой частью дня Жени. Алина умудрилась раскрыть бунтовщицу в её закостенелой правильной натуре. Для этого потребовалось всего лишь пару широких улыбок и вишнёвых духов. Когда Женя улавливала их аромат, то превращалась в лужицу. Или во влюблённую дурочку, как вам удобнее. Это уже условный рефлекс — она собака Павлова. С её же добровольного согласия.       Сегодня Женя как обычно появилась на крыше, но не обнаружила там Алину.       Всё как назло шло не так, как она запланирована. По расписанию у неё стояло «Важный разговор с Алиной», но она опаздывала. Или решила не приходить, словно почувствовала, что это их последняя встреча? Или с ней что-то случилось? Как видите, стоило даже в малейшей детали отклониться от намеченного плана, как она начала паниковать. «Сохраняй спокойствие, Медведева», — упрямо подумала Женя и потёрла ладони между собой, чтобы согреться. Была бы здесь Алина, она бы взяла её ладони в свои и поцеловала бы. И Жене обязательно бы стало тепло.       Но сейчас она стояла на крыше совсем одна. На плечах свободно колыхался пиджак в линеечку, а ветер колыхал косу, аккуратно заплетённую мамой. По телу расползался будоражащий до костей холод. Возле входа лежал её рюкзак с домашним заданием, сделанным на завтра, пока все отдыхали на пятнадцатиминутных переменах. Женя не переживала о том, что опоздание Алины — трата времени.       Она переживала об Алине. Хотя не стоило так делать. Она же разрывала с ней контакт. «Так будет лучше», — проскочила в голове мысль почему-то голосом мамы.       Вдруг дверь позади хлопнула, и на крыше появилась Алина. Словно ангел, снизошедший до Земли — планеты смертных грешников. Хотя выглядела она совсем не невинно: сетчатые колготки, короткая чёрная юбка и кожаная куртка поверх рубашки, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Соблазнение в чистом виде с большими глазами, в которых хотелось утонуть, как бы банально это не звучало.       — Женечка, прости, что опоздала, — тут же начала щебетать Алина, параллельно роясь в рюкзаке. — Я просто пыталась нам добыть горячие напитки, чтобы мы тут с холода не умерли.       — Заботливая какая.       Женя тут же простила Алине то, что распереживалась из-за её опоздания. В конце концов это её вина, что воспитание мамы сделало из неё невротичку с перманентно высоким уровнем тревожности. Наверное, в этом плане Алине жилось лучше и проще: она не думала ни о чём. Просто плыла по течению. И даже знала, как выплёскивать эмоции не во вред себе.       Она делала это через стихи, которые позволялось видеть только автору. И его музе. Женечке.       — Думаю, тебе понравится, — хитро ухмыльнулась Алина, прикусывая губы с наполовину съеденной красной помадой. — Держи термос, только смотри не обожгись.       От искренней заботы Алины на сердце засвербело от разочарования к самой себе. Но Женя уже привыкла к этому чувству, так что она легко его проигнорировала и принялась за термос, который Алина так активно впихивала ей в руки. Подозрения возникли в её голове, но она всё равно сделала глоток и ужаснулась.       — Почему так горько и кисло? — плевалась Женя, пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту. — Сама пей своё… непонятно что.       — Не непонятно что, а глинтвейн, — Алина гордо вскинула подбородок. — Считай, это красное вино с сахаром и корицей. Отличный способ согреться холодной весной. Уже жду не дождусь лета.       Во рту до сих пор растекался терпкий аромат. Метафорических тяжёлых камней на её плечах стало ещё больше. Алина будто прочитала мысли Жене и уже знала, о чём пойдёт дальнейший разговор. Впрочем, она не знала, иначе бы не выглядела столь беспечной. Как обычно, Алина — эталон веселости. Она пожала плечами, сделала большой глоток глинтвейна и чуть не обожгла себе весь рот.       — А я не хочу лето.       — Потому что экзамены? — хмыкнула Алина.       — Потому что придётся расставаться с тобой.       Беспечность как рукой сняло. Алина одарила её хмурым взглядом, мол, «Ты что, дурочка?», а потом поняла, что Женя говорила серьёзно. Ни грамма улыбки, ни тени шутки. Наоборот, полная серьёзность, горечь на языке и явное сожаление в глазах. Таким на вкус было разочарование.       — Что значит «расставаться»? — Алина нахмурила свои прекрасные брови, недовольно сжимая в руках обжигающе горячий термос. — Ты что, уезжаешь?       — Нет, остаюсь, — вздохнула Женя. — Но очевидно, что это всё… не может долго продолжаться. Ближе к лету я снова с головой уйду в учёбу. А осенью буду студенткой, там мне точно будет не до нас.       Алина немигающим взглядом пялилась на Женю. Надежда услышать «Расслабься, это шутка» умирала всё больше с каждой секундой. Внутри что-то рушилось, покрываясь трещинами и распадаясь на осколки. Наверное, сердце. Оружием Жени был её холодный безэмоциональный голос и беспощадные слова.       — Ты снова веришь в ту чушь своей матери?       — Это не чушь, — с готовностью возразила Женя. — Это правильно расставленные приоритеты.       Удар под дых.       Алина побеждена. Счёт один-ноль в пользу Жени. Всё, что у них осталось, — это недопитый глинтвейн и одна весна на двоих. Если зима была тёплой, то сейчас между ними царил айсберг, о которых разбился Титаник. Хватило пары неаккуратных фраз и не хватило пары утешающих признаний в любви.       — Господи, да зачем я вообще тратила на тебя своё время! — выпалила на одном дыхании Алина.       Она не выдержала. Поднялась на ноги, вскочив как смерч, и зашагала в сторону двери. Подхватила рюкзак вместе с термосом и хлопнула дверью напоследок. В её сердце теплилась надежда, что Женя побежит за ней и у них всё будет хорошо. Но Женя осталась сидеть на месте. Кончики пальцев закололо от острого желания курить. Жаль, что Алина унесла с собой пачку ментоловых сигарет.       Головная боль прогрессировала с каждой минутой то ли от холода, то ли от бури эмоций в груди. Всё больше и больше холодало, но Женя сидела на крыше. Она не могла вернуться домой раньше, чем закончатся выдуманные ею допзанятия. Хотя хотелось вернуться, чтобы выпить таблетку от головы. Прижав пальцы к вискам, Женя помассировала их, чтобы уменьшить боль. С губ сорвался тяжёлый стон.       Сама того не осознавая, она начала распускать косы, хотя прекрасно знала, что это плохая идея. Мама спросит, кого она соблазняла видом распущенных волос. К тому же Женя не успела точно так же заплетать косы, но не остановилась. За первым колоском пошёл второй. Резинки она натянула на тонкое хрупкое запястье.       Ветер тут же начал играться с кучерявыми волосами. Пряди падали на глаза, но Женя их не убирала. Ей нравился отрезвляющий холодок, добравшийся до кожи головы. Если так ощущалась свобода, то каким же было на вкус смирение?       Кисло-горьким как глинтвейн.

***

      После работы и роковых слов о разводе Женя не знала, что ей делать. Её словно выбросили в океан и сказали учиться плавать, ничего не объяснив. И она захлёбывалась солёной водой, от которой жгло лёгкие и глаза, но ничего не могла сделать. Потому что её учили быть правильной и хорошей, а не сильной.       По привычке она доехала домой, в жилой комплекс, где у неё с Кириллом была трёхкомнатная квартира со всеми удобствами. Маршрут был вызубрен наизусть за все прошедшие года, и ей даже не нужно было думать, чтобы найти нужную квартиру. Но в один миг эта квартира перестала чувствоваться родной.       Женю обдало порывом холодного воздуха, когда она зашла внутрь. То ли она, то ли Кирилл с утра забыли закрыть окно. Правильным вариантом будет второй, потому что Кирилл уходил на работу позже. Да и к тому же Женя не любила холод: от него сердце покрывалось предательскими мурашками. Она бы никогда не забыла закрыть окна перед уходом.       Голые стены — ноль памятных фотографий. Женя любила минимализм, а Кирилл не любил перечить жене.       Она коснулась стен, чтобы почувствовать хоть какое-то подобие опоры. Подушечки пальцев столкнулись с шершавой поверхностью стен, выкрашенных в депрессивный серый. Без особой цели, что было удивительно для неё, она прошла в гостиную. Даже не на кухню за кофе, потому что её от него тошнило.       Стены гостиной словно сдавливали её, перекрывая доступ к кислороду. Куда ни взглянешь, от всего становилось тошнотворно. Раздражение накатывало волнами, каждая из которых больше предыдущей. Скоро Женя совсем потонет, но сейчас она расфокусированным взглядом пялилась на плазменный смарт-телевизор. В голове — помехи, перед глазами — чёрный экран.       Есть ли смысл в этой жизни?       Женя психанула, чертыхнувшись вслух, и выскочила на балкон. Её снова обдало ветром, только уже сильнее. Погода набирала обороты ближе к вечеру. На плечах до сих пор висело пальто поверх строгого пиджака. Женя запахнулась и сделала глоток освежающего морозного воздуха. В носу закололо от холода.       Она хотела прикрыть глаза и отпустить переживания, но вместо этого она взглядом наткнулась на журнальный столик. На нём тихонько стояла пепельница. К горлу подступила желчь. Поспевала вторая волна истерики, только теперь Женя была одна, а не в офисе. Если она хотела, то могла и сорваться. Никто её не остановит и не осудит за эмоции, не считая самой себя.       Мамы больше нет. Она умерла.       Женя помнила тот день, когда врачи ей сообщили новости. Сначала она холодным голосом спросила, уверены ли они, мол, такого не могло быть: её мама сильная. Потом стукнула кулаком по столу — не от отчаяния, а от желания почувствовать боль. Взглянула к потолку и сложила ладони вместе, чтобы спросить непонятно у кого: «Лучше бы умерла я, а не она».       Дальше — на стадии депрессии — прошла на балкон. Кирилл им не пользовался и не знал, что Женя хранила там напоминания о прошлом — ментоловые сигареты, отвратительные на вкус, зато дешёвые. Как напоминание о том, кем она была во время зависимости, и о том, кем стала, отказавшись от этого.       Женя оставила сигареты на видном месте и, каждый раз натыкаясь на них взглядом, корила себя. Её разрывало на части от двойственности. Одна её часть думала: «Даже если ты свободен, не значит, что ты не скучаешь», а другая: «Теперь когда я чиста, я не готова этим рисковать».       В тот день — день роковых новостей — Женя рискнула.       Она порылась по захламлённым ящикам, но не нашла зажигалку. Как в старые добрые воспользовалась спичками, чтобы зажечь сигарету. Присела на против открытого окна и прижала сигарету к губам, но не решаясь сделать первую затяжку. В голове крутились мысли, не давая ей покоя.       Теперь, когда мамы не было, Жене не обязательно быть правильной всё время. Она могла быть кем угодно, но не знала каково это — быть собой.       Те времена счастья давным-давно прошли, оставшись в старших классах школы. Сейчас Женя успешная взрослая женщина с мужем и достойной работой. Она счастлива по критериям мамы, но одинока по внутренним ощущениям. Она не знала, что такое чувство комфорта, тепла и дома. Она просто существовала по чужим инструкциям, и внезапно её их лишили. Её глаза быстро остекленели. По плечам растекались мурашки. Она напоминала хрупкий фарфор, который был готов разбиться от неправильного вздоха.       Сигарета дотлела до фильтра. Женя не сделала ни одной затяжки.       Ей просто хотелось почувствовать себя живой.       Спустя смерти мамы прошло чуть меньше полугода. Теперь Кирилл хотел её добить своим разводом, снова лишая её счастья, пусть и мнимого. Она снова вцепилась взглядом в сигареты и уже думала, найдёт ли она зажигалку на этот раз. Хотелось снова зажать между губ сигарету и вдохнуть сизый дым, отравляющий её лёгкие.       Алина любила говорить, что она вдыхала не дым, а смерть. Поэтесса всё-таки, со своими депрессивными метафорами — этого у неё не отнять.       Помнится, Женя однажды у неё спросила, почему Алина никогда не посылала свои стихи на конкурсы, даже школьные, где победить было легче лёгкого. Алина тогда сделала затяжку, широко улыбнулась, как настоящий пьяный философ, и сказала: «Я гоняюсь не за славой, успехом или признанием. Всё это время я гонялась за тобой. И, как видишь, я преуспела».       Женя тогда потеряла дар речи, потому что осознала, что ей никогда не говорили… такого. В целом приятных слов. От мамы комплиментов не дождёшься, а парни никогда не обещали на неё внимания, когда рядом были такие, как Алина. Но Алина взяла и обратила на неё внимание. Непонятно почему и непонятно зачем. Впервые Жене не хотелось допытываться до правды.       Ей просто хотелось чувствовать, и Алина обеспечивала ей чувства по полной программе.       Например, после слов «Мне нужна ты» она вдруг бросила взгляд на искусанные губы Жени и заставила её изрядно понервничать. Сердце пропустило удар и замерло, казалось, на всегда. Но стоило Алине наклониться ещё ближе, не отрывая взгляда от её лица, как сердце снова забилось, уже с удвоенной силой. Одновременно хотелось и отпрянуть, и приблизиться ещё больше.       Женя решила быть мотыльком — лететь на свет и обжигать свои крылья.       Она сократила расстояние до победного. Оставались миллиметры между их носами. Алина прошептала заветное «Женечка» и поцеловала её. Её губы обожгли холодные сухие губы Жени. Поцелуй получился со вкусом ментоловых сигарет, вишнёвых духов и гигиенической помады. С нотками риска и беспечности, которую Женя вообще-то не могла себе позволить.       Ладони Алины легли на шею Жени и притянули к себе поближе, словно та могла исчезнуть.       На самом деле, Женя и правда могла исчезнуть. После встреч с Алиной она возвращалась домой с колотящимся сердцем и мыслью «Это всё неправильно». Она улыбалась маме и говорила, что дополнительные занятия прошли хорошо, а сама думала, что внаглую лгать — это плохо. Но Алина лишала её здравого рассудка.       Алина как вредная привычка. Чтобы от неё отказаться, надо иметь огромную силу воли.       Женя велась на Алину, а Алина велась на неё. Казалось, Алина существовала только тогда, когда Женя обращала на неё внимание. Казалось, что Женя жила в полную силу только тогда, когда проводила время с Алиной. Сразу было понятно, что их отношения будут странными, созависимыми и обречёнными. Женя поняла, что она натворила, сблизившись с Алиной, когда мама после её возвращения сказала ей: «Женечка, я привела к тебе на знакомство одного очень хорошего мальчика».       Чтобы сделать маму счастливой, надо было встречаться с парнями, а не целоваться с девушками и делить с ними одну сигарету на двоих.

***

      Женя боялась, что Кирилл вернётся с работы и им придётся разговаривать. Они сядут друг напротив друга на диване, и, как только градус честности повысится, они оба поймут, насколько они чужие люди. Жене не хотелось слушать о морали, поэтому она решила избежать встречи. Покинуть квартиру и сбежать — пойти туда, куда глаза глядят.       Долго не думая, она забросила пачку ментоловых сигарет в дальний ящик к остальному хламу и выскочила на улицу. Шла к метро, перевязывая шарфик на шее так, чтобы было достаточно туго. Дальше она отключилась и перестала отдавать отчёт своим действиям. Совсем не думала о том, куда она ехала. Просто стояла по правую сторону эскалатора и никуда не спешила.       Ноги сами вели её к нужным входам и выходам.       В душном воздухе витал странный привкус перемен, который Женя игнорировала. Она пыталась плыть по течению, но в глубине души знала, куда она ехала. Подсознательное взяла контроль над сознательным. Сердце перехватило право руля у разума. Она ушла, укутанная в пальто, по уже слишком знакомой дороге мимо жилых домов вместе со хмурыми людьми, возвращающимися с работы.       В груди — зияющая пустота. В голове — треклятый звон.       Она приехала в свой старый район, в котором всё одновременно казалось и родным, и чужим. Может быть, здания и окружающие их ёлки знакомые и родные, но она давно стала им чужой. Ещё до того, как переехала. Наверное, в тот момент, в который так безжалостно порвала все связи с Алиной.       Женя не надеялась пересечься с ней, но это не значит, что в груди не теплилась надежда увидеть её. Просто хотелось снова чувствовать. Без сигарет, но с Алиной.       Первым испытанием было попасть в подъезд. Пришлось проскочить внутрь вместе с незнакомцем, который окинул её недовольным взглядом. Женя сделала вид, что она знает, что делает и куда идёт, и побежала в сторону лестницы. Как в старые добрые времена, когда она спешила на крышу, чтобы побыстрее увидеть Алину. Её сердце снова трепыхалось, сходя с ума. Ноги быстро загудели от неожиданного занятия спортом. Ботинки на каблуках и бег — плохое сочетание.       Она толкнула металлическую дверь и выбралась на волю. На темнеющем небе начали просыпаться звёзды. От бетона под ногами веяло промозглым холодом. Женя расправила руки, насыщаясь атмосферой свободы. Больше не было мамы, указывающей ей, как правильно жить, больше не было Кирилла, оставшегося за бортом. Было только Женя, которая не знала, кто она такая.       И тёмная фигура, сидящая у ограждения и болтающая ногами.       Алина?.. Алина.       Она правда здесь. Как и в старые времена.       Женя безошибочно узнала в ней Алину. Она застряла перед выбором, словно подвешенная над пропастью. Уйти и не узнать, что будет при воссоединении спустя года, или остаться и заявить о своём присутствии? Будь здесь мама, она бы сказала не мешать человеку, явно погружённому в свои мысли. Это ведь даже не «её». Давно не «её».       Первые шаги вышли осторожными, даже слишком. Женя словно ходила по тонкому льду и надеялась, что он не разобьётся. Она ещё не потревожила Алину, но была близка к этому. Напряжение сковало тело невидимыми цепами. Было страшно сделать даже короткий быстрый вздох. Раньше, чем Женя успела сказать, что она здесь, Алина обернулась. Резко, как отрезала.       Пара секунд. Столкновение взглядов. Хмурые брови. Приоткрытый взгляд.       — Женечка? — вдруг сорвалось с губ Алина. Словно Женя — мираж. Неудивительно, что ей так показалось: они же не виделись годами. С той самой весны. — Ты…       — Да, я, — вздохнула Женя.       Пока Женя хотела опуститься, чтобы сесть вместе с Алиной на ограждение, та, наоборот, поднялась, продолжая окидывать её хмурыми взглядами. Женя слишком устала, чтобы реагировать на что-то. Она со смирением принимала происходящее. И, пожалуй, немного побаивалась смотреть на повзрослевшую Алину.       — Что ты тут… делаешь? — вспыхнула Алина.              Наконец Женя одарила Алину взглядом.       Казалось, вселенная сейчас схлопнется. Или земля исчезнет под ногами. Алина выглядела почти так же, только теперь на место подростковой угловатости пришли острые черты. Глаза похолодели и потемнели. На губах всё так же покоилась красная помада, от которой осталось совсем немного пигмента. Юбка, хоть и не кожаная и ниже колен, всё равно была в стиле Алины. Сетчатые колготки служили напоминанием о развязных школьных временах.       Словно ничего не изменилось. Как Женя бросила Алину одну в тот день, так всё и осталось.       — Останься, пожалуйста, — жалобно прошептала Женя, снизу вверх глядя на Алину.       Алина, в отличие от Жени, не уходила, когда на горизонте мелькали проблемы, а оставалась. И сейчас она тоже осталась, выполнив просьбу. Губы всё ещё кривились от несуразности происходящего. Она тоже оглядывала Женю и пыталась понять, что в ней изменилось. Мало что, любовь к пиджакам и опрятности осталась такой же.       — Так что ты…       — Пытаюсь справиться с эмоциональной бурей, — с лёгким нажимом произнесла Женя. — Другие вопросы?       — Не знаю, — неловкость сковала Алину изнутри. — Кем ты это работаешь, раз так важно выглядишь?       — Финансовым директором. В строительной компании.       Ответ на автомате вызвал у Алины усмешку. Это уже больше напоминало старую-добрую Женю, которая или говорила чётко, или не говорила точно. Она должна была знать ответы на всё, неважно, чтобы у неё спросили.       — Понятно, я и не сомневалась, что ты станешь такой деловой. И успешной, — хмыкнула Алина, пытаясь скрасить неловкую тишину болтовнёй. Но странные ощущения терзали её изнутри. — А я вот стала учительницей в школе, представляешь? Пришла русичкой вместо маразматички Груниной, которую наконец на пенсию отправили. Надо же, пришла на место того, кого я ненавидела с пятого по одиннадцатый класс.       Женя слушала Алину молча, мысленно переносясь в прошлое. Стеклянные глаза выслеживали робко сияющие звёзды на небе. Она замерла будто статуя, пока думала, а жила ли она вообще или так, существовала как робот по чужим указаниям. Был ли смысл у её жизни или всё это было зря?       — Мне всё так же делают выговоры из-за коротких юбок и красной помады.       Женя пожала плечами, как бы говоря: «Продолжай». Хотелось раствориться в чужом, но всё-таки родном голосе. Хотелось, чтобы Алина не смотрела на неё как на незнакомку. Хотелось, чтобы она снова была счастлива, как тогда. Хотелось не упускать больше свои шансы на свободу.       — Иногда думаю, что раз я поэтесса, то моя судьба, как и у Есенина. Повеситься в гостинице. Или как у Цветаевой, которая тоже повесилась, — горько усмехнулась Алина. — Или застрелиться, как сделал Маяковский.       Внутри что-то вздрогнуло, снова начав покрываться трещинами. Глупое сердце. Оно всё-таки билось в груди Жени — его к жизни привела Алина своим сладким, тонким голосом, который сейчас звучал так безжизненно. От темы смерти тошнило — тоже хотелось повеситься. Или застрелиться. Или как ещё умирали поэты Серебряного века.       — Ты ещё пишешь? — сменила тему Женя. Получилось слишком неловко.       Алина даже не обернулась на неё.       — Пишу ли я? Смешная, — фыркнула Алина. — Я давно перестала. Ещё той весной. Но до сих пор помню последние строчки, которые я написала:

«А в городе осень, без сна

Что ты меня бросишь, я знал

Я закрываю, глаза закрываю

Но всё-таки будет весна

И ты мне уже не нужна И я забываю, тебя забываю»

      Чувство вины хлестало по щекам. Желание убиться проснулось в Жене ещё сильнее. Нужно всего лишь подняться на ноги и сделать пару шагов вперёд, чтобы преодолеть ограждение. А потом самое важное — рискнуть. Прыгнуть в пропасть, не зная, что тебя ждёт в конце. Может быть, ад, может быть, рай. А может быть, кромешная тьма.       — Красивые строчки.       — Издеваешься, Женечка? — в голосе отчётливо слышались истерические нотки. — Я той осенью так хотела привлечь твоё внимание. Потом зимой радовалась, что наконец получилось. Но уже летом пожалела, что вообще познакомилась с тобой.       — Ты же в стихах сказала, что знала, что я тебя брошу.       Они будто на уроке литературы анализировала стихотворение, которое напрямую относилось к ним. Не хотелось копаться в прошлом и ворошить старые раны, но приходилось. Вся жизнь Жени — сплошная рана. Ничего живого, ничего святого. Зато правильность выкручена на максимум.       — Только потом осознала это. Поняла, что влюбилась в правильную девочку, для которой учёба и мнение мамы всегда будут важнее, — Алина констатировала факты. Так безэмоционально, будто её сердце не сходило с ума от боли. — Но что сейчас стало с этой правильной девочкой?       — Жизнь над ней поиздевалась.       Под достойной карьерой скрывались насмешки от коллег. Под обликом хорошего мужа скрывался трус, который боялся её. Под иллюзией счастья скрывалось вечное и неизлечимое желание угодить маме.       — И что ты хочешь от меня, Женечка?       «Женечка». Надо же, она так долго не слышала это прозвище, хотя оно навсегда будет ассоциироваться с Алиной и мамой. Две стороны её жизни, между которыми ей предстояло сделать выбор. И она сделала, но неправильный. Жаль, что слишком поздно это осознала, — когда стала совсем взрослой и отчуждённой.       — Сигарет ментоловых из твоих рук. Можно без вишнёвых духов.       У Алины давным-давно от холода онемели пальцы, но она всё равно полезла в карман кожаной куртки, чтобы достать пачку сигарет. Ментоловых. Её вкусы не поменялись сквозь года. Вишнёвые духи она всё так же любила, только теперь ими не пользовалась, потому что они напоминали ей о Жене.       Жене же духи не нужны, потому что скрывать запах сигарет тоже не нужно. Она теперь свободна как птица, потому что осталась совсем одна в этом мире.       Женя устала быть правильной. Она хотела жить.       Она хотела вдыхать смерть.