Никто не говорил «я люблю тебя».

      Холодный ветер бил в лицо Дженне, пока она сидела на подоконнике своей спальни, укутавшись в слишком большой свитер. За окном погасли последние огни города, но сон не шел. В голове крутилась одна и та же мысль, одно и то же имя. Эмма Майерс. Эмма, с ее бездонными глазами, в которых тонули все разумные доводы. Эмма, с ее смехом, который звучал как единственная мелодия, имевшая значение.              Их дружба была странным, но прочным коконом, который они сплели за годы съемок. Они были неразлучны, как близнецы, понимая друг друга с полуслова. Но где-то в последние недели что-то сдвинулось. Невинный взгляд задерживался дольше обычного. Случайное прикосновение к руке вызывало мурашки. Дженна чувствовала это напряжение, это тихое, настойчивое чувство под кожей, каждый раз, когда Эмма была рядом.              На следующее утро они поехали за город, под предлогом, что нужно «сменить обстановку». Эмма вела машину, напевая что-то под нос, а Дженна смотрела на ее профиль, освещенный зимним солнцем. Они нашли заброшенную смотровую площадку, засыпанную хрустящим снегом. Говорили обо всем и ни о чем, их дыхание превращалось в клубы пара на морозном воздухе.              — Замерзла? — спросила Эмма, когда ветер стал пронизывающим.              Дженна лишь кивнула, стараясь не смотреть на Эмму слишком пристально. Та сняла с себя шарф и, не спрашивая, обмотала им шею Дженны. Пальцы Эммы на секунду коснулись ее кожи, и Дженна почувствовала, как по всему телу разливается тепло.              — Спасибо, — прошептала она, уткнувшись носом в мягкую шерсть, пахнущую кремом и Эммой.              Обратная дорога затянулась. Сумерки сгущались, окрашивая небо в сиреневые тона. В салоне стало тепло, и Эмма скинула куртку, оставшись в одном облегающем спортивном топе. Дженна невольно бросила взгляд на ее живот. Четкие, прорисованные мышцы пресса напряглись, когда Эмма поменяла положение тела. Это было одновременно и восхитительно, и смущающе интимно: видеть такую скрытую часть ее.              Они ехали по пустынной дороге, когда начался дождь. Сначала редкие капли, а потом сплошная стена воды, за которой мир растворился. Эмма съехала на обочину под раскидистым дубом и заглушила двигатель.              — Ничего не видно, — сказала она, и ее голос прозвучал необычно тихо.              Грохот дождя по крыше автомобиля был единственным звуком, заполняющим пространство. Салон вдруг стал очень маленьким, очень тесным. Дженна чувствовала исходящее от Эммы тепло, слышала ее ровное дыхание.              — Дженна, — Эмма повернулась к ней, и ее глаза в полумраке казались почти черными.              Больше не было необходимости в словах. Все невысказанное, все напряжение, что копилось неделями, наконец вырвалось на свободу. Дженна потянулась к ней, и их губы встретились в первом, неуверенном, но жгучем поцелуе. Он был соленым от дождя на их коже и сладким от чего-то неизведанного.              Потом все смешалось. Руки скользили по спинам, по волосам, притягивая ближе. Они сползли с сидений, оказавшись в тесном пространстве между сиденьем и дверью. Неудобно, тесно, но им было абсолютно наплевать. Поцелуи становились все более жадными и горячими.              Дженна оказалась сверху, опершись руками о спинку сиденья по бокам от головы Эммы. Она прижалась бедром к ее ноге, почувствовав, как в ответ тело Эммы выгнулось навстречу. Трение джинсовой ткани о джинсовую было грубым, но невыносимо приятным. Она двигалась, находя ритм, и Эмма отвечала ей, ее руки скользнули под свитер Дженны, а ладони прижались к оголенной пояснице.              — Дай я, — хрипло прошептала Эмма, переворачивая их.              Теперь Дженна была прижата к прохладной кожи сиденья. Эмма нависла над ней, и в скупом свете, пробивавшемся сквозь залитое дождем стекло, Дженна видела тень ее пресса, каждый рельеф мышц, напрягавшихся при каждом ее движении. Эмма прижалась к ней, вкладывая в это движение всю накопившуюся страсть и нежность. Ткань их одежды была тонкой, но все же непреодолимой преградой, и это сводило с ума.              Они двигались в унисон, под аккомпанемент ливня, скрытые от всего мира этим металлическим коконом. Дыхание сперлось, стекла уже давно запотели. Дженна впилась пальцами в напряженные мышцы спины Эммы, чувствуя, как внутри нее закипает что-то горячее и неотвратимое. Она прижалась лбом к плечу Эммы, заглушая собственный стон, так и просящий вырваться наружу.              Взрыв был волной, накрывшей с головой, вырывающей все наружу. Дженна дрожала, цепляясь за Эмму, пока та, с тихим выдохом ее имени, тоже не затихла в ее объятиях.              Наступила тишина, нарушаемая лишь утихающим дождем и их тяжелым дыханием. Они лежали, сплетенные в тесном пространстве, не в силах и не желая двигаться. Эмма опустила голову на грудь Дженне, и та ощутила на своей коже прикосновение ее губ.              Никто не говорил «я люблю тебя».