deadly desire

      Ночь легла на промзону тяжёлым покрывалом. Воздух тянул сыростью, пылью и ржавым железом, будто здесь сама земля давно пропиталась металлом и бензином. Фонари гудели редкими пятнами света, их жёлтые круги не разгоняли тьму, а только делали её плотнее. Склад возвышался посреди пустыря, чёрный, угрюмый, лишённый признаков жизни. Он был похож на гробницу, в которой собирались решить, кому принадлежит город.       С разных сторон, почти одновременно, показались колонны машин. Фары разрезали темноту, отражались в осколках стекла и ржавых лужах, превращая всё вокруг в мигающее марево. Двигатели гудели низко и гулко, и этот звук эхом расходился по пустым окраинам, будто предупреждал: чужим лучше держаться подальше.       Когда моторы стихли, воздух наполнился напряжением, которое нельзя было потрогать руками, но оно чувствовалось и липло к коже. Люди выходили из машин: шаги тяжёлые, оружие под рукой, взгляды цепкие, будто каждое движение окружающих было угрозой.       С одной стороны шёл Хван, его люди рассредоточивались вокруг, но всё равно оставались ближе к нему, как к центру, на который равнялся весь хаос. Он закурил на ходу, щёлкнул зажигалкой, и огонь коротко выхватил из темноты его лицо: скулы острые, а глаза полные напряжённого огня. Дым смешался с запахом ржавчины и влажного бетона, и эта смесь пахла его территорией.       С другой стороны приближался Ким. Его люди держались плотнее, строем, их шаги звучали спокойнее, но в этой сдержанности чувствовалась угроза. Сынмин вышел последним, высокий, прямой, с лёгкой ухмылкой в уголке губ. Одежда сидела идеально, как с иголочки, и в каждом его движении была холодная уверенность человека, который привык доминировать, а не спорить.       Несмотря на это, Хёнджин шёл уверенно, однако шаги всё же издавали напряжение. Он выглядел так, будто тащил за собой не только собственную тень, но и память обо всём, что пришлось пройти. Его власть не упала с неба — он выгрыз её зубами, выбил кулаками и наполнил кровью. Город помнил, как Хван ещё мальчишкой дрался за каждый перекрёсток, как возвращался домой с разбитыми костяшками, но всегда с глазами, в которых горел вызов. Каждый его шрам был выжжен неудачей, которую он обращал в новую силу. И именно эта грубая, хищная хватка позволила ему возглавить банду, которая раньше насмехалась, а теперь следовала за ним без колебаний. Может он был импульсивным, резким, часто сначала действовал и думал потом, но именно в этом и заключалась его сила. Люди, что приняли его сторону знали: за ним всегда будет драка, риск, безумие, а после победа, вырванная из самых грязных ситуаций.       Совсем иначе смотрелся Сынмин. Его путь не был тихим, но выглядел отточенным. Он пришёл в город позже, чем Хван, и сразу взял то, что хотел. Там, где Хёнджин вгрызался в стены, Ким находил двери. Там, где Хван ломал лоб, он улыбался и говорил так, что собеседник сам отдавал ключи. Его власть строилась не только на страхе, но и на холодном расчёте. Сынмин любил порядок, даже в хаосе. Его костюм никогда не был помят, его ботинки не знали грязи, и лицо оставалось безупречным — ни одной ссадины, ни одного шрама, будто сама жизнь обходила его стороной. И именно это раздражало Хвана больше всего.       Они были разными во всём, и потому неизбежно сталкивались. Войны за склады, кровь на улицах, поджоги, предательства — их прошлое было написано этими буквами. И вот теперь они снова встретились лицом к лицу, не как случайные враги, а как равные силы, каждый из которых мечтал стереть другого с карты города.       Перед входом в склад взгляд Хвана зацепился за главу вражеской банды, и мир вокруг будто потерял очертания. Он видел только его: высокий, собранный, с той холодной уверенностью, которая всегда бесила до дрожи. На нём всё было безупречно, каждая складка одежды лежала так, будто подчинялась приказу, лицо оставалось спокойным, словно чужая боль никогда не находила к нему дороги. В этом совершенстве чувствовалась насмешка, и от этого внутри Хёнджина нарастала старая злость.       Он провёл ладонью по своим коротким, жёстким волосам. Жест привычный, но за ним оживала память, от которой невозможно было избавиться. Когда-то его волосы были другими: густые, ярко-красные, они спадали до шеи и мягко заправлялись за ухо или собирались в привычный хвост. Хёнджин гордился ими, видел в них вызов, знак того, что живёт по собственным правилам. На улицах за его спиной шептались и смеялись, иной раз принимали за девушку, но стоило ему повернуться лицом и заговорить кулаками, смех заканчивался мгновенно. Для него эта длина была символом независимости, упрямого отказа подстраиваться под чужие законы.       Всё изменилось в ту ночь, когда главы сошлись в драке. Ким сумел превратить гордость в слабость: ухватил соперника за волосы, лишил равновесия, прижал к земле и победил, оставив Хвана не только в грязи, но и в унижении. В тот миг он впервые почувствовал, что сам подарил врагу оружие против себя.       После этого поражения Хёнджин вошёл в парикмахерскую и коротко остриг всё. Волосы стали такими же резкими и жёсткими, как его характер: стрижка подчёркивала линии лица, открывала шею и оставляла ощущение холодной решимости. Это был его новый облик, броня, обет самому себе, что больше никто не получит возможности схватить его за слабость.       Теперь, встречаясь с Сынмином взглядом, он чувствовал, как старая обида снова поднимается в груди. У него самого на теле были шрамы, каждый из них след прожитых сражений, память о боли и о том, сколько пришлось отвоевать. У Кима же не было видно ни единого изъяна. Он стоял напротив, гладкий и безупречный, словно сам город расчищал ему дорогу. И это казалось несправедливым до боли в зубах.       Хван затянулся сигаретой и усмехнулся, глядя на главу вражеской групировки:       — Надо же, сам пришёл. Я уж думал, ты пошлёшь только своих дворняг.       — Если бы я хотел тратить время зря, то действительно послал кого-то вместо себя, — едва заметно усмехнулся Ким.       — Ладно, — Хван провёл ладонью по коротким волосам, будто невзначай, но в движении чувствовалась напряжённость. — Посмотрим, сможешь ли ты в этот раз договориться без того, чтобы трупы выносили мешками.       — Это зависит не только от меня.       Атмосфера расправляла по промзоне влажные складки, и склад стоял посреди этой тьмы как неподвижное сердце, к которому сходились две артерии. Люди Хвана заполняли левый сектор, двигались нервно, переговаривались коротко, и в этой суете пульсировало его собственное нетерпение. Люди Кима заняли правую сторону, выстроились плотнее, держали расстояния, и эта собранность напоминала о том, как он привык подчинять пространство своим правилам.       Повод встречи был прост и банален, как и сам город. Восточные склады и ночной рынок держал Хёнджин: через них шли наличные, нелегальные партии, быстрые сделки, в которых решала скорость. Южные ветки железной дороги и портовый терминал оставались за Сынмином: там деньги текли медленно, тяжёлым потоком, зато с предсказуемыми датами и расписанием. Последние месяцы город менялся, пригородный ярмарочный узел ожил, контейнерные дворы стали приносить больше, а старые договорённости трещали по швам. Каждый знал цену уступки и цену выстрела, и оба пришли, потому что война стоила дороже.       Ким не любил признавать, что его можно вкинуть в импровизацию. Он всегда приходил после своих людей и уходил раньше врагов, оставляя за собой ощущение чужой сцены, на которой он уже поставил точки. Сегодня сцена выглядела ровной, но в ровности слышалась фальшь. На крыше молчали наблюдатели, у дальних ворот свет мигал неправильным ритмом, а у камеры на западной стене был срезан кабель слишком аккуратно, словно технику привезли с собой и увезут так же тихо. Он отметил всё это и всё равно вошёл, потому что правильное решение иногда требует сделать шаг в неправильно устроенное место.       Хёнджин не верил в длинные речи. Он курил и смотрел на чужих людей так, будто примерял на них свой гнев, и каждый вдох обжигал горло. Встреча раздражала, но раздражение было лучше бессилия. Он знал, что рынок не отдаст без боя, и в то же время понимал, что железнодорожные ветки стали важнее старых троп. Хван привык пробивать решения лбом, и потому терпеть не мог спокойных лиц. Особенно одного.       Холодные стены усиливали каждый звук, и даже шаги отдавались гулким эхом, словно всё пространство следило за ними. Две банды остановились напротив друг друга, оставив посередине широкую полосу серого бетона. В воздухе стоял запах пыли, железа и сигаретного дыма, и от этого запаха хотелось втянуть плечи, будто бы тот давил сверху.       Хёнджин встал чуть впереди своих людей и снова закурил. Чёртова привычка курить когда нервничаешь никак не отпускала, а не курить находясь на одной территории с Кимом было невозможно. Дым поднимался к потолку тонкой струйкой, смешиваясь с тусклым светом, и этот свет подчёркивал каждую складку на его лице. Он глядел на Сынмина и чувствовал, как внутри снова шевелится знакомое раздражение. Всё вокруг выглядело грязным и потрёпанным, а он стоял напротив — собранный, словно чужой мир его не касался. Ни шрама, ни следа усталости, ни малейшего намёка на то, что он когда-либо падал. Это всегда злило Хвана, потому что его самого жизнь била, клеймила, оставляла отметины на коже и в памяти. У него было, что показать, а у Сынмина будто ничего.       — Значит так, — сказал Хёнджин, выдыхая едкий дым. — Город меняется. Старые договорённости больше не работают. Восточные склады и рынок остаются за мной.       — Склады слишком близко к порту. Ты держишь их, а значит контролируешь и часть моих поставок. Так не будет.              Хван усмехнулся, будто ожидал этих слов. И всё же внутри он отметил, как этот голос контрастировал с его собственным. У Сынмина не дрожал тон, не срывался ритм. Он говорил так, будто ему не приходилось сражаться за каждую улицу, будто город сам готов был пасть к его ногам.       — Твои поставки всё равно находят дорогу, — отрезал Хван. — Проблема в том, что ты хочешь больше, чем тебе положено. Если откроются новые пути… Даже «серые» перестанут сохранять нейтралитет и захотят себе свой кусок.       — Я беру лишь то, что принадлежит мне, — Ким стоял спокойно, руки сложены так, что в этом спокойствии чувствовалась угроза. — Южные ветки железной дороги остаются за мной. Но ярмарочный узел мы поделим.       Позади них люди сжимали оружие, дыхание стало короче, лица напряглись. Хван сжал зубы. Он видел, как на свету Сынмин казался чужим — чужим и превосходным. Это ощущение выводило из себя сильнее, чем любые его слова.       — Делить значит признать тебя равным, — бросил он, глядя прямо в глаза. — А мне трудно признать равным того, кто слишком привык идти по чистому полу.       Ким задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем обычно.       — Тогда остаётся война.       Он хотел сказать что-то ещё, но воздух вдруг взорвался металлическим щелчком. В следующую секунду тьму разрезал огненный след пули, и грохот накрыл всё. Склад ожил. Металл звенел, бетон крошился, вспышки выстрелов вырывали из темноты лица и силуэты, и каждый миг превращался в резкий снимок, после которого снова оставалась лишь чернота.       Люди обеих банд метнулись в стороны, но было уже поздно. Стреляли с крыши, из-за стен, из темноты за дверями. Казалось, будто само здание стреляет, превращая их встречу в бойню. Крики резали слух, смешивались с гулом автоматных очередей, и в этой какофонии нельзя было отличить, где свой, а где чужой.       Хван рванулся в сторону, но в тот же миг его пронзила горячая боль. Плечо обожгло так резко, что дыхание сбилось, и он едва не упал лицом в бетон. Кровь тут же залила куртку, липкая, пахнущая железом, и эта влажная тяжесть вдруг стала невыносимо ощутимой. Он рухнул за металлический ящик и выругался, чувствуя, как тело дрожит от боли и адреналина.       Тут же совсем рядом послышался выстрел — короткий, уверенный. Хёнджин поднял глаза и увидел Сынмина. Тот двигался спокойно, слишком спокойно для такого хаоса. Его лицо оставалось холодным, почти равнодушным, но в каждом жесте было железо. Он выстрелил снова, и фигура, рванувшаяся к обезбашенному красноволосому лидеру, рухнула в тень, захлёбываясь хрипом.       — Это твоих рук дело?! — выкрикнул Хван первое, что пришло в голову, и голос сорвался от злости и боли.       Ким даже не посмотрел на него. Перезарядка щёлкнула сухо, как последнее слово.       — Поверь, если бы я хотел, чтобы ты сдох, тебя бы уже не было.       Ещё одна очередь прошила воздух, искры посыпались с крыши, где разлетелась труба. Люди орали, падали, пытались стрелять в ответ, но нападавших было слишком много. С каждой секундой становилось ясно: это не просто срыв переговоров, это была засада, рассчитанная так, чтобы никто не вышел живым.       Хван стиснул зубы. Его люди рассыпались, терялись в гуле. Внутри всё кипело от ярости, но он понимал: оставаться здесь — значит умереть. Он взглянул на Сынмина, и не мог не подчеркнуть тот факт, что на нём ни царапины. Снова. Однако тут же, впервые за всё время, Хёнджин почувствовал, что их ненависть ничего не значит в сравнении с тем, что их ждало, если они останутся здесь.       Ким стоял, слушая, как вокруг рушится всё, что до этого выглядело важным. Взрывы и крики складывались в фон, на котором он мог слышать только собственный расчёт. Нападавшие действовали выверенно и жёстко, их атака была не театром, а хорошо продуманной операцией: перекрыли выходы, включили свет по сигналу, были сверху и снизу одновременно. Это не был спонтанный срыв прелиминарии. Кто-то хотел убрать обе стороны с доски одновременно и забрать кусок целиком.       Он глядел на Хёнджина, на то, как тот прижимал руку к плечу, на кровь, что темнела на ткани. У большинства людей в таких ситуациях эмоция правит дальше, но у Сынмина включилась логика: если оставить Хвана здесь, их обоих раздавят по отдельности. Хёнджин мог быть сволочью, импульсивным и опасным в живых воспоминаниях, но без него у Кима не было бы тех карт, которые удерживают контроль над восточной частью. Хван дольше в городе, знал людей, знал закоулки, мог в нужный момент найти и открыть двери, которые были закрыты для чужака. Оставить его на бетонной плите означало отдать противнику информацию, власть и шанс убрать сильного игрока без особых потерь. Кроме того, у Сынмина было ощущение, что их противники именно так и планировали: сделать из гибели двух лидеров легенду о самоуничтожении банд и спокойно зайти на рынок. Это был выигрыш для тех, кто хотел остаться в тени. Для Кима потеря Хвана означала не только тактический проигрыш, но и политическую пустоту, которую заполнит кто-то другой. Зачем отдавать чужому возможность править городом, если можно сохранить себе ход, даже если для этого придётся забрать с собой врага.       Огонь за спинами свистел и царапал воздух, но шаги должны были быть быстрыми и точными. Ким, не теряя ни секунды, повернул голову и дал знак тем, кто остался рядом. Его приказ звучал коротко и без эмоций, потому что в такие минуты эмоции мешают больше, чем помогают. Несколько его людей, те, что держались ближе, уже знали, что делать: создать заслон, прикрыть отход, расчистить коридор, по которому можно вырваться из сердца этой ловушки. Грохот вокруг стал почти неразличимым, слился в сплошной рев. Сынмин оценил пространство: три выхода перекрыты, но четвёртый — служебный — мог вести наружу. Секунда решения. Он кинулся к Хвану, не глядя по сторонам.       — Уходим, — бросил он, коротко, без тени сомнения.       Хёнджин повернулся, хрипло выругался, пытаясь удержать равновесие.       — Эй, ты… ты чё ебанулся?       — Тише, — Сынмин шагнул ближе, подхватил его за здоровое плечо.       — Отвали, блядь, я сам! — тот дернулся, будто от удара.       — Умолкни, Хван, — сухо ответил Ким и от этого Хёнджину стало не по себе.       Пуля чиркнула по стене рядом, бетон осыпался им на лица. Сынмин подхватил Хвана, перекинул его руку себе на плечо. Сила движения не оставила пространства для спора — он просто потащил его вперёд, в тень коридора. Они шли почти наугад. Воздух был густым от дыма, гул стоял непрекращающийся, будто само здание кричало от боли. Каждое эхо выстрелов отзывалось в стенах низким дрожащим басом, и от этого звука дрожала даже поверхность под ногами. Ким тащил главу вражеской банды, чувствуя его вес, тепло крови, что уже пропитало ткань. Он держал его крепко, не позволяя споткнуться, не оставляя выбора.       Хван от скорости передвижения всё же спотыкался, но не останавливался. Каждый шаг давался с усилием, тело било дрожью, в глазах плыло, но упрямство жгло не хуже раны. Он не понимал, зачем этот сукин сын всё ещё рядом. Зачем тащит его, рискуя своей шкурой. Ни выгоды, ни логики. Просто делает — молча, без единого слова. Это бесило сильнее боли.       Коридор сужался, воздух становился плотнее, пах гарью, маслом и чем-то металлическим, чужим. Вспышки позади уже казались далекими, гул перестрелки глушился толщей стен. Только теперь Сынмин позволил себе выдохнуть — коротко, почти бесшумно, как будто боялся, что даже воздух может их выдать. Он толкнул боковую дверь, и они оказались в узком техническом помещении. Свет проникал сюда полосами сквозь пыльные жалюзи на разбитых окнах, и в этих полосах летали искры пепла, будто крошечные осколки войны, ещё не решившие, угаснуть ли им. В этом сумраке мир снова стал реальным, со звоном крови в ушах, с болью, с дыханием, которое наконец можно было услышать.       Сынмин опустил соперника на металический ящик, и тот зашипел от боли, но не оттолкнул. Секунду оба молчали. Шум за стенами звучал уже глухо, как воспоминание. Хван смотрел на Кима снизу вверх, глаза блестели от пота и злости.       — Зачем ты это делаешь? — голос был хриплый, сорванный. — Тебе-то нахрена это нужно?       Ким не ответил, а тем временем присел рядом, всё так же сосредоточенный, будто видел перед собой не человека, а задачу. Он разорвал бинт, который в последнее время всё чаще стал носить во внутреннем кармане куртки, проверил, откуда идёт кровь, и пальцами нащупал край ткани.       Хван сжал зубы, но не от боли, а от самого факта, что этот человек к нему прикасается. Не так давно он был готов выстрелить ему в упор, а теперь сидел здесь, позволяя снять верхнюю одежду, позволяя дышать слишком близко. Весь мир будто сузился до этой комнаты и этих прикосновений.       Сынмин молчал. В его лице не было ни жалости, ни раздражения, только спокойное внимание, почти неживое. И всё же, когда кончики пальцев скользнули по коже, Хёнджин почувствовал в них странное тепло, слишком человеческое, чтобы не заметить. Он хотел что-то сказать, но слова не приходили. Почему?       Ким в это время тоже смотрел — не прямо, а будто через него. На лице Хвана, в резких линиях, в этой злости и боли было что-то, что не совпадало с образом безбашенного лидера. Сынмин вдруг понял, что видит не противника, а человека, который живёт на грани слишком давно, чтобы помнить, каково это быть в покое. Он перевязал плечо, затянул узел и, не отрывая взгляда, сказал негромко:       — Готово.       Шум снаружи стих, но от него оставалась тень, и тяжесть в воздухе напоминала, что там, за стенами, всё ещё убивают. Пульс бился где-то в горле, и каждый вдох казался громче, чем хотелось бы. Хёнджин чувствовал, как бинт на плече медленно пропитывается теплом, но его взгляд не отрывался от главы вражеской банды. Глупо было пытаться снова узнать истинный мотив такой благотворительной акции, поэтому он просто спросил:       — Мы так и будем здесь сидеть?       — Не будем, — красноречиво ответил Сынмин, оглядывая пространство.       Тишина в помещении была обманчива, тянулась будто бы слишком долго. Воздух густел от пыли, мельчайшие частицы плавали в лучах света, пробивавшихся сквозь разбитые окна. Казалось, они оба впервые за всё время слышат дыхание друг друга. Хван сидел, опершись о холодную стену, и смотрел, как Сынмин, всё такой же спокойный, оценивает помещение, будто ищет в нём уравнение, где выход есть всегда.       Ким заметил окна первым. Высокие, со сломанными рамами и щербатым стеклом. Сквозь трещины виднелась ночь: мокрый асфальт, искорёженные контейнеры, тусклый свет фар вдалеке. Холод пробирался внутрь тонкими струйками ветра, пахнущего гарью и мокрой землёй. Сынмин подошёл к окну, провёл пальцами по ржавому металлу, убедился, что стекло не рухнет под рукой. Хотя какая разница? Придурки, что напали всё равно будуть преследовать их. Времени мало. Движения Кима были выверены, точны, и в них чувствовалась не сила, а уверенность человека, привыкшего действовать, когда все остальные теряют голову.       — Там двор, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Если перелезем, то выйдем за склад. Оттуда можно добраться к железке.       — Ты серьёзно думаешь, что мы выберемся? — Хван глухо, почти беззвучно, усмехнулся.       — Думаю, что сдохнуть здесь — не вариант.       Сынмин повернулся, и в полумраке его глаза казались темнее, чем обычно. Хёнджин встретил этот взгляд — прямой, тяжёлый, сдержанный. И в нём вдруг не было той холодности, к которой он привык. Только сосредоточенность, бьющаяся в тревоге. Необычно.       — Поможешь встать? — внезапно спросил Хван негромко. Это звучало не как просьба, а как признание очевидного.       Ким подошёл ближе, уверенно взял его за руку без лишней осторожности. Когда их пальцы сомкнулись, всё внутри будто дрогнуло. Хван ощутил не просто поддержку, а тепло — живое и неожиданное. От этого стало не по себе: слишком не к месту, слишком по-настоящему.       Главы банд медленно подошли к окну. Ветер бил в лицо, приносил запах дождя, бензина и горелого металла. Ким первым проверил опору, подтянулся, выглянул наружу.       — Высоко, но можно. Прыгай следом.       Хван фыркнул, пытаясь скрыть хрип, вырвавшийся при движении.       — Навивает воспоминаниями, да?       Сынмин бросил короткий взгляд через плечо.       — Смотри, не сорвись, герой.       И, опершись на край, вылез наружу. Силуэт растворился в ветре. На миг Хёнджин остался один. Мир снова наполнился звуками — далёкими выстрелами, гулом машин, быстрым стуком сердца. Он вдохнул глубже, шагнул к окну и последовал за ним.       Холод ночи ударил в лицо, когда они выбрались наружу. Воздух был влажным, пропитанным гарью и озоном, будто само небо горело где-то за крышами. Ким спрыгнул первым, перекатился на колено, поднял голову и сразу же подхватил Хёнджина, когда тот спрыгнул следом. Их тела резко и неосторожно столкнулись. Хван почувствовал, как ладонь Сынмина сжимает его запястье, чтобы удержать, и даже через кровь и грязь это прикосновение оказалось обжигающим. На секунду Джинни задержал дыхание, пытаясь понять, где кончается боль и начинается что-то другое.       — Слышишь? — бегло прошептал Ким, обернувшись. Глаза его искали тени, что двигались за линией складов. — Идут.       Позади послышались голоса. Глухие, чужие, отрывистые. Кто-то пробежал по настилу, кто-то перезарядил оружие. Сынмин схватил Хёнджина за запястье и потянул в сторону между двумя грузовыми фургонами. Они скользнули в узкий проход, где пахло машинным маслом и пеплом, тут же замерли.       Хёнджин чувствовал, как сердце грохочет, будто вот-вот прорвёт грудную клетку. Он слышал собственное дыхание, дыхание Кима рядом, почти в унисон. Пальцы всё ещё были сцеплены, и даже в темноте он ощущал, как напряжены жилы на руке Сынмина — та же готовность, то же сдержанное бешенство.       Вдруг свет фонаря проскользнул по контейнерам, и им пришлось прижаться к стене. Хван почувствовал, как к нему прижалось плечо лидера вражеской банды. Близость ошеломила и не только физически. Всё вокруг будто исчезло: шум, шаги, даже запахи. Только это касание, дыхание и тишина, растянутая до боли.       Свет прошёл мимо. Шаги чужаков удалились. Мир вернулся рывком, как вдох после долгого погружения. Сынмин посмотрел на свою ношу.       — Дальше через складское ограждение. Там железка. Успеем.       Хван кивнул, но не двинулся сразу. Что-то внутри его не отпускало. Может, адреналин, может, что-то другое. Внезапно Хёнджин почувствовал ненавистный ему вкус страха и что он не хочет терять этот момент, где ощущает себя в безопасности с Сынмином. В безопасности с кем?       Не теряя времени, Ким снова схватил чужую руку, и Хвану ничего не оставалось как следовать за ним. Шли быстро, пригибаясь, спотыкаясь, скользя по грязи. За каждым поворотом ждал новый звук, новая вспышка, но теперь они двигались как одно тело, будто боялись не смерти, а расстояния между собой.       Когда главы банд достигли забора, Сынмин поднялся первым, помогая Хёнджину следом. Пальцы скользнули по его плечу, и Хван не знал, что сильнее — боль от раны или ощущение, как под ладонью напрягаются мышцы Кима. Всё слилось в один бешеный поток, и в нём было что-то неправильное, опасное и абсолютно живое.       Сзади снова вспыхнул свет, кто-то крикнул. Хёнджин задержал дыхание, едва спрыгнув с забора. Сынмин оказался рядом мгновенно, и их шаги снова совпали. В ту ночь между шумом и бегом, между болью и дыханием, между выстрелами и тишиной возникло нечто новое, ещё без формы, но уже неизбежное.       Когда парни преодолели забор, мир неожиданно расширился. После тесных коридоров складов, где каждый звук отдавался болью в ушах, пустырь перед глазами казался безмерным. Земля под ногами была вязкой, сырой, пахла глиной и бензином. Вдалеке светились окна промзоны, их отражения дрожали в лужах, как следы чьего-то забытого прошлого. Небо висело низко, тяжёлое, серое, будто готовое упасть на них вместе с дождём.       Они бежали по открытому пространству, не оборачиваясь. Ветром в лицо несло дым и песок, где-то гремел металл, но главное, что выстрелы остались позади, ведь нет ничего опаснее, чем оружие перед лицом. Ты можешь быть бесконечно решительным и бесстрашным, но что останется от твоей смелости, когда к виску приставят пистолет, а у тебя, как и у многих, есть что терять?       В груди всё ещё стучал страх, но теперь он перемешивался с облегчением. Каждый шаг отзывался в теле дрожью, и Хван вдруг поймал себя на том, что до сих пор чувствует ладонь Сынмина на своём запястье — сильную, тёплую, неотпускающую. Он мог бы вырваться, но не спешил сделать это.       Когда они добрались до середины пустыря, Ким замедлил шаг. Вокруг было пусто, только ветер свистел в проржавевших остовах машин. Парень остановился и вслушался. Тишина.       Только стук крови в висках и отдалённый гул города. Хёнджин сгибался от усталости, плечо горело, дыхание рвалось, но адреналин всё ещё держал. Он поднял голову и посмотрел на Кима. Тот стоял чуть впереди, спина выпрямлена, взгляд настороженный. Свет издалека подсвечивал контуры его лица, и Хван вдруг заметил, как усталость прорезала эту уверенность, как напряжённая линия челюсти смягчилась.       — Думаешь, оторвались? — голос Хёнджина был хриплым, но в нём уже не звучала вражда.       — Пока да, — ответил Сынмин, не оборачиваясь. — Но если они умные, скоро будут прочёсывать весь периметр.       Хван стоял, вбирая ночь в лёгкие, и вдруг все события последних часов выстроились друг за другом в карточный домик. Сначала была встреча — ритуал, маска переговоров, знакомая сцена, где каждый притворяется великодушным. Потом разговоры о территории и рынке, слова, рассчитанные на чужие уши, пауза, в которой тянулось что-то тяжёлое, и внезапно щелчок, выстрел, свет, который рассёк тьму, и уже через секунду дипломатия превратилась в ад. Он видел, как люди рванули, как пули косили линии, как пыль ставила кресты на прежних планах. Появилось ощущение, что ничего не было случайно: кто-то посадил их в одну клетку и запустил механизмы, чтобы всё двинулось по нужной траектории.       Мысли скакали и складывались в тёмное и липкое подозрение. Почему именно так сработали точки, почему свет появился в нужный момент, почему кто-то заранее подрезал все выходы. Почему третьи шли слаженно, не хаотично, как будто знали территорию склада лучше. И почему в этой картине Хван как будто бы оказался не просто жертвой, а инструментом для будущей платы. Мысль всплыла как яд: а что если это был не ловкий удар чужих, а продуманный ход Ким Сынмина? Что если он, расчётливый и всегда на полшага впереди, знал то, чего не знал никто, и что-то в нём заранее вывернуло это событие так, чтобы оказаться рядом, когда понадобится рука, которая поднимет Хёнджина. Тогда благодарность превратится в долг, а долг можно будет обернуть в рычаг.       Сначала Хван думал об этом как о гипотезе, прозаической и осторожной. Он перебирал варианты, искал выгоду, примерял на себя роль шахматной фигуры — небось Ким стремился к тому, чтобы потом держать его на поводке. Но чем дольше он стоял посреди пустыря, чем глубже в груди стучал адреналин, тем отчётливее в него вкрадывалась другая, более жестокая мысль. Если это сделал Сынмин, то зачем? Чтобы спасать? Чтобы иметь должок? Или чтобы сделать из них обоих удобный труп в удобное время? Ответ не шёл, приходило другое: чувство подмены, когда держат за фигуры на чужой доске, и в душе уже горела не боль, а ярость.       Парень вдруг почувствовал, как в голове что-то лопнуло. Злость поднималась постепенно, как прилив, сначала тёплая волна сомнений, потом острый укол подозрения, и, наконец, жар, который разогнал слова. Хван шагнул вперёд на полшага, так, чтобы взгляд упёрся в лицо Сынмина, что ещё держал его за руку.       — Ты это сделал? — тихо спросил Хёнджин.       Голос парня дрогнул, но в нём по прежнему слышалась сталь. Он не бросал обвинений громко, потому что не был уверен, но в словах было всё: и требование правды, и вызов, и та самая хищная уверенность, что не позволит ему упасть без ответа. В его груди всё ещё бурлила предательская мысль: может, это ловушка, в которую он сам неосмотрительно попал. Но с каждой секундой злость становилась шире и глубже: не только за рану, не только за страх, а за то, что кто-то решил снова распоряжаться его жизнью, словно она была мелкой монетой. И от этой злости сердце заиграло быстрее, губы сжались в упрёк. Он хотел кричать, хотел плевать, хотел нанести удар и тем самым вернуть контроль. Вместо этого у него вырвалось короткое и сжатое:       — Если это ты, сука, объясняйся сейчас, или я клянусь, мы не доживём до утра.       Слова повисли в воздухе. Ночь, пустырь, их дыхание — всё стало тесным и горячим. И в этом напряжении, на острие обвинения и страха, где логика пересекалась с импульсом, родилась та самая искра, которую нельзя было назвать ни дружбой, ни ненавистью, но которая будто пронизывала тело насквозь и делала невозможным любой отступ.       — Серьёзно? После того, как я вытянул тебя из этой мясорубки, ты думаешь, что это моих рук дело? — изогнув бровь, спросил Ким, после чего шагнул ближе, почти вплотную.       — А кто ещё? Всё слишком красиво сошлось! Выстрелы, засада, ты рядом в нужный момент. Тебе ведь только дай повод, чтобы я тебе что-то задолжал!       Сынмин сжал зубы. Обычно он сдерживался, всегда ровный, холодный, как непоколебимая скала, но сейчас что-то внутри сорвалось.       — Думаешь, мне есть дело до твоих долгов? Я спас тебя потому, что не хотел вытаскивать твоё трупное тело из-под завалов утром, вот и всё!       — Херня! — Хван шагнул ещё ближе, грудь к груди, распространив горячее дыхание, запах крови и дыма между ними. — Ты всегда всё просчитываешь! Ничего просто так не делаешь, ни одного шага!       Ким дёрнулся и его рука сама собой схватила Хёнджина за ворот куртки, дёрнула на себя.       — Заткнись.       — Что, правда задела? — Джинни усмехнулся, но голос дрогнул. — Или просто неприятно, что я угадал? Пусть это будет ложь.       — Ты несёшь чушь, — прошипел Сынмин, но пальцы сжимали ткань крепче.       Они стояли так близко, что любое движение могло стать ударом. Хван хотел оттолкнуть его, но не мог. Плечо болело, дыхание сбилось, и вместо того, чтобы отстраниться, он только ближе наклонился, чувствуя жар чужого тела, слыша, как у Сынмина рвано бьётся сердце. Тот, в свою очередь, смотрел прямо на Хёнджина, зрачки расширились, лицо осветилось бледным светом луны. Всё внутри кричало о том, что пора оттолкнуть, но вместо этого он шагнул вперёд.       — Отпусти, — процедил Хван сквозь зубы.       Сынмин не шелохнулся, но глаза его тут же потемнели, в них не было привычного холода — только усталость и что-то, что Хёнджин не успел распознать.       — Хочешь ударить — бей. Но не неси бред.       Хван тоже не выдержал. Схватил его в ответ за одежду и встряхнул. Глухой звук шагов по грязи, воздух между ними дрогнул. Ким ответил тем же — резко, с вызовом, сдержанно, но с той силой, от которой у Хёнджина по спине пробежала дрожь.       Секунда и между ними растворилось всё: злость, страх, слова. Осталось только напряжение, тугое, горячее, невыносимое. Они цеплялись взглядами, будто искали оправдание тому, что собирались сделать. Хёнджин выдохнул первым.       — Ненавижу тебя, — сказал он тихо, почти беззвучно.       — Знаю, — ответил Сынмин, и рука на вороте чуть дрогнула, но не отпустила.       Пустырь, нагретый до упора, впитал запах страха и злости, будто сама земля дышала тяжело и прерывисто, как и парни. Всё вокруг затихло, и тишина была такой плотной, что можно было услышать, как по земле перекатываются капли воды. Этот мир казался нереальным, словно они вырвались не из перестрелки, а из кошмара, который продолжает жить внутри. Хван стоял напротив Кима и чувствовал, как сердце не успевает вернуться к обычному ритму. Оно всё ещё билось, как в бою, не веря, что всё закончилось.       Сынмин держал его за ворот, но уже без прежней злости. В пальцах не было приказа, только дрожь, едва заметная, будто руки не понимали, что им делать. На лице его отражался свет далёких фонарей, неровный, усталый, словно город тоже пережил с ними этот вечер и теперь молча наблюдает, не решаясь вмешаться. Хёнджин видел в этом взгляде не только усталость, но и странное осознание — то, что они оба могли не дожить до этой минуты. Всё, что казалось важным раньше, горело вместе со складом, и остались только они, живые вопреки всему. Они уже привыкли выживать на грани, но никогда прежде эта грань не делилась на двоих.       Хван вдруг понял, что не может больше дышать в этом напряжении. Всё внутри сжималось, пульс разрывал виски, а страх и адреналин превращались во что-то другое. Казалось, весь мир сжался в одной точке между ними. Ким сделал ещё один шаг вперёд из-за чего их дыхания наново смешались. Хёнджин почему-то не отстранился. В этот миг для него уже не существовало ни прошлого, ни ролей, ни того, кто виноват. Была только жизнь, до которой они дотянулись, и желание почувствовать её до конца.       — Думаешь, я поверю, что всё это случайность? — тихо произнёс Джинни. — После всего, что ты…       — Я тебе жизнь спас, — едва ли не в губы прошептал Ким, но голос был сорван, почти с хрипом. — Если не ценишь — зря вытаскивал.       — Да пошёл ты… — начал Хван, но фраза утонула в тишине. Сынмин резко рванул его к себе, и в этом движении не было расчёта.       Всё случилось так, будто за эти несколько секунд вырвалась наружу вся накопленная ярость, страх и невозможность быть собой. Хёнджин едва успел вдохнуть, прежде чем почувствовал чужое сбивчивое дыхание, близкое настолько, что между ними не оставалось воздуха. Мир вокруг растворился, и даже боль в раненом плече будто исчезла, уступив место чему-то более нестерпимому, чему-то живому, что пробивалось сквозь усталость.       Сынмин смотрел прямо в него, и в этом взгляде больше не было контроля, холодной точности или привычного превосходства. Только усталое, бешеное желание убедиться, что они живы, что всё это не мираж, не остаток адреналина. Он приблизился ещё сильнее, не давая Хвану времени отреагировать, и когда их губы встретились, всё, что держало их врозь, рухнуло разом.       Поцелуй был резким и глубоким, как вспышка молнии. В нём не было ни осторожности, ни сомнения, только задыхающийся и рвущийся наружу голод. Их тела столкнулись, дыхания переплелись, и каждый вдох будто отдавался во всём теле. Хван чувствовал, как под пальцами дрожит чужая спина, и от этого дрожали собственные колени. Его пальцы нащупали ткань куртки, сжали её, будто только этим он мог удержаться в реальности.       Это не был поцелуй примирения, не был порыв благодарности. Это была чистая, оголённая жизнь, вспыхнувшая после того, как всё вокруг едва не рухнуло. Они оба знали, что сегодня могли умереть, и, может быть, именно это толкнуло их друг к другу. Всё, что накопилось между ними — страх, злость, усталость, боль — превратилось в одно движение, слишком яркое, чтобы его можно было остановить.       Ким не отстранялся. Его ладонь скользнула к шее Хёнджина, тёплая, уверенная, и от этого касания по телу разошёлся жар. Хван не сопротивлялся, потому что внутри не осталось ни сил, ни причин. Всё, что было между ними, теперь свелось к одному мгновению и дыханию, в котором жизнь и смерть переплелись, как части одного целого.       Поцелуй становился глубже, тяжелее, всё менее сдержанным, будто в каждом движении они пытались вытолкнуть из себя всё, что накопилось. Джинни почувствовал, как Сынмин сильнее прижал его к себе, а затем сделал шаг вперёд, заставляя отступить. Пятки скользнули по влажной земле, ткань одежды прилипала к коже, и всё внутри дрожало — не от холода, а от невыносимого жара, который не утихал, а только рос.       Ким неровно дышал, а губы всё ещё касались чужих, то срываясь, то возвращаясь, словно он боялся потерять этот контакт. Ладони нашли путь вдоль спины, к талии, и в этом прикосновении не было ни спешки, ни контроля — только тихое и сдержанное безумие. Хёнджин ответил, не задумываясь, следуя этому движению, этому импульсу, который невозможно было остановить.       Пространство вокруг испарилось. Только их тела, дыхание, влажная трава под ногами, тяжесть воздуха и отголосок далёкого грома где-то на горизонте. Хван почувствовал, как под ногами мягко поддаётся земля, как холодная влага пробирается сквозь ткань, и в какой-то момент всё просто рушится, а сами они падают, неразделимо, будто тянет сама гравитация, будто земля ждала их, чтобы принять этот огонь. Он не знал, кто первым сжал пальцами чужую руку, кто первый сорвался в смех или в шёпот, но мир в этот миг перестал существовать. Остались только кожа, дыхание и бешеный ритм сердец, бьющихся так близко, что между ними не оставалось места ни страху, ни разуму. Всё, что было раньше, — боль, оружие, кровь, границы — растворилось в этой ночи, где выжили только они — две верхушки преступного мира.       Мокрая трава холодила кожу сквозь одежду, дыхание сбивалось, и всё вокруг наполнилось тихими, рваными вдохами, шорохом ткани, приглушёнными сердечными ударами. Сынмин оказался под ним, ладони всё ещё сжимали Хвана за спину, а сам он, не успев понять, как, уже сидел на чужих бёдрах. Мир перевернулся, и в этой новой точке равновесия не осталось ничего, кроме жара между ними.       Хёнджин опёрся ладонями о землю, нависая чуть ближе, чувствуя, как их дыхания вновь и вновь смешиваются. Губы Кима были ещё влажными, а взгляд глубоким и настороженным. Между ними проскользнула пауза, едва заметная, как момент перед решением. Хван видел этот вопрос в его глазах: стоит ли, можно ли, нужно ли. Но ответа не потребовалось. Всё уже произошло.       Ким тихо выдохнул, и этот звук будто заполнил всё пространство между ними. Взгляд Джинни стал мягче, но в нём горел тот самый огонь — смесь ярости, желания и той странной близости, что возникает, когда смерть прошла рядом, но не коснулась. Ни один не произнёс ни слова. Им не нужно было договариваться, они оба понимали, что отступить уже невозможно.       Хван медленно подался вперёд. На миг их губы остановились в дыхании друг друга, словно проверяя решимость, а потом снова неуверенно встретились, но с таким напряжением, что воздух вокруг будто вспыхнул. Этот поцелуй был уже другим: не порывом, а признанием того, что всё, что копилось между ними, наконец нашло выход.       Тут же Сынмин, будто вспомнив о раненой руке главы вражеской банды, заставил себя одним рывком подняться с влажной земли, плотно усаживая парня на свои бёдра. Хван теряется, но лишь на мгновение, всё равно прижимается к чужому телу ближе и проводит рукой по шее Кима, обвивая её.       Голову дурманит от каждого прикосновения со стороны Сынмина, ведь он мастерски овладевает его губами, оставляя на них лёгкие укусы, как изголодавшийся хищник. Но Хёнджину не больно, наоборот, эта грубость только сильнее заводит, заставляя тело отзываться и тянуться ближе, пока желание не подменяет дыхание. Не желая уступать в этой негласной игре, Хван пытается перехватить инициативу хотя бы на мгновение. Он прижимается бёдрами сильнее, чем заставляет Кима разорвать поцелуй и удовлетворённо простонать.       — Твою мать… — измученно шепчет Ким, утыкаясь лбом в грудь парня, сидящего на нём сверху.       Однако Хван сразу понимает: если он не продолжит, им придётся об этом говорить, а этого ему меньше всего хочется. Поэтому Джинни начинает сам одаривать парня смазанными поцелуями вперемешку с укусами. Они прекрасно накрывают уста, подбородок, ключицы, шею и каждое прикосновение становится меткой — собственнической, горячей, пульсирующей. Он будто помечает каждый сантиметр солёной кожи, заставляя Сынмина тонко стонать от контраста между лаской и грубостью.       В какой-то момент Ким перестаёт себя сдерживать и позволяет пальцам исследовать чужое тело смелее. Он не понимает, почему его так резко накрывает, но начатое доводит до конца — иначе не умеет. Холодные ладони забираются под одежду Хёнджина и медленно скользят по изгибам фигуры, обводя каждый шрам на теле, будто запоминая их прикосновением.       Хван от этой ласки дрожит и смущается, ведь прежде никому не позволял прикасаться к своим отметинам. Он не стыдился их, носил с гордостью, но почему-то не хотел, чтобы их касались. А когда это делает Сынмин, внутри всё путается, становится странно и тяжело на душе. Его прикосновения оставляют тепло, и от этого внизу живота завязывается противоречивый, почти болезненный узел.              Пока Хёнджин действует уверенно и целеустремлённо, Сынмин даже не пытается перехватить инициативу. Его трясёт не от смущения, а от того плотного, удушающего желания сорвать одежду с парня, сидящего на нём сверху. Но воздух наполнен влагой приближающегося дождя, и это словно удерживает его на грани. Вместо резкости он выбирает медленное движение — пальцы расстёгивают пуговицы на чужой рубашке одну за другой, и губы находят путь к обнажённой груди. Поцелуи ложатся влажными следами, соединяются в неровные линии, и в каждом касании есть не столько страсть, сколько неосознанное притяжение, как будто он оставляет на коже тайную печать. Печать принадлежности.       Ветер прохладными потоками скользит по их телам, охлаждая горячие следы поцелуев. Контраст только усиливает ощущение, будто сама природа наблюдает за ними, не вмешиваясь. Хван зарывается пальцами в волосы Кима, дыхание сбивается, губы приоткрываются, когда тот достигает сосков. Голова запрокидывается, глаза закрываются, и из глубины вырывается глухой, сдавленный стон, такой, от которого мир замирает. Сейчас парень не думает о том, что их могут застать на этом пустыре, если они задержатся хоть немного дольше. Всё его сознание растворяется в ощущениях, которые дарит Ким, и это оказывается куда приятнее того волнения, что терзало его раньше. Однако где-то в груди всё же медленно царапает чувство поражения в игре, которую, кажется, ведёт только он. Одна лишь мысль о том, что враг и соперник способен выбивать из него стоны, будто душит, но это странное удушье приносит не только боль, но и удовольствие, смешивая их в одно пьянящее чувство.       Он не хочет оказаться во власти чужих рук и стремится хотя бы немного сохранить контроль над происходящим. Непослушные пальцы скользят к шее Сынмина, нащупывают пуговицы на его рубашке и начинают медленно расстёгивать их одну за другой, следуя ритму поцелуев, что обжигают кожу на рёбрах и оставляют после себя тёплые следы.       Когда последняя пуговица поддалась, рубашка распахнулась, и взгляд Хёнджина застыл. Свет, пробивающийся сквозь облака, скользит по телу Сынмина, выхватывая из полумрака контуры, и сначала всё кажется привычным — гладкая кожа, движение грудной клетки, дыхание. Но через мгновение взгляд цепляется за линии, тянущиеся вдоль ключиц и рёбер, за пересечения бледных рубцов, за следы, которые не могли появиться случайно. В груди что-то сжимается.       Хван привык думать о нём иначе, почти с раздражением, с этой привычной смесью зависти и уважения. Ким всегда казался безупречным, недосягаемым, таким, на ком не остаётся грязи, боли и ошибок. Но теперь перед ним человек, не идеал. Тело говорит за него: оно знает боль, удары, ожоги, стычки, ту самую упрямую силу, которая держит на грани. Шрамы неровные, старые и свежие, и каждый будто рассказывает историю, которой он никогда не поделится.       Хван ощущает, как изнутри поднимается нечто странное и тяжёлое. Всё, что наполняло его секунду назад сталкивается в груди, превращаясь в тугую, почти болезненную волну. Ему хочется отвернуться, но он не может. Не от страха и не от вины, а от осознания, что тот, кого он считал сильнее и чище, в итоге такой же израненный, такой же уставший от жизни. От этой мысли горло стягивает, а сердце бьётся глухо и неровно.       Парень медленно протягивает руку, неуверенно касается одним пальцем рубца, что тянется через грудь, и дыхание застревает. Кожа под ладонью тёплая, живая, не идеальная. Его пальцы едва скользят по следам, будто он пытается запомнить их форму, поверить, что всё это настоящее.       — Откуда… столько?       Сынмин не отвечает сразу, смотрит на него устало, будто сквозь. Его голос звучит низко и спокойно, но в нём есть что-то, что цепляет сильнее, чем крик:       — Что за вопросы? Ты ведь такой же.       Эти слова будто обрывают остатки самообладания. Хёнджин сжимает губы, чтобы не выдохнуть слишком громко, опускает голову, закрывает глаза. Он хотел сказать что-нибудь язвительное, отстранённое, привычное, но вместо этого выходит короткий, сдавленный смешок.       — Чёрт…       Молчание между ними тянется, как тонкая нить, и с каждой секундой становится всё плотнее. Воздух пропитан дождём и чем-то другим, тяжёлым, невыразимым. Сынмин всё ещё сидит перед ним, полуобнажённый, со следами боли на коже, и Хёнджин вдруг осознаёт, насколько близко они находятся. Рука сама собой ложится на его шею, скользит вдоль линии ключиц, и пальцы чувствуют дрожь, почти незаметную, но живую. Когда он тянется к нему, поцелуй выходит тихим, почти неуверенным, как первый глоток воды после долгой засухи.       Ким отвечает сразу, мягко, но в этой мягкости есть сила, будто он не позволяет жалеть себя. Хван ощущает, как ладони находят дорогу по знакомым линиям тела, как напряжение растворяется в тепле кожи, и как всё, что раньше было противостоянием, теперь превращается в слияние, в нечто, что не нуждается в объяснениях.       Дождь усиливается, и капли начинают стучать по земле вокруг, создавая звук, похожий на дыхание. В этом глухом шуме всё кажется замедленным, даже мысли. Хёнджин целует его снова, дольше, глубже, чувствуя, как мир исчезает, остаются только дыхание, пульс и тепло. Он не знает, где кончается злость и начинается желание, где заканчивается соперничество и начинается доверие. Всё перемешано, переплетено, и, может быть, в этом и есть правда. Потому что в этой секунде нет ни победителей, ни проигравших, есть только двое, которые слишком долго прятались за ролью врагов и впервые позволили себе просто быть рядом.       Из-за близости тел, чужое возбуждение едва ли не упиралось в торс, да и сам Хёнджин явно чувствовал желание Сынмина. И если откровенность разрывала черствое, полное яда сердце Хвана, то для Кима она, напротив, стала топливом. Каждый раз, когда поцелуй становился глубже, когда бёдра двигались всё настойчивее, граница между болью и желанием стиралась. Сынмин не мог оставаться равнодушным к этой ярости, смешанной со страстью, она лишь сильнее подстёгивала его, заставляя отвечать тем же, впуская в этот хаос собственное безумие.       Ким медленно разрывает поцелуй, задерживает взгляд в затуманенных глазах Хёнджина и мягким движением заставляет его склонить голову ближе, чтобы прошептать слова прямо у самого уха:       — Хочу тебя.       От одной фразы всё внутри Хвана переворачивается, будто рушится старый порядок, а на его месте рождается нечто новое, огромное, захлёстывающее. Всё наполняется светом, как от внезапного фейерверка, что вспыхивает где-то глубоко в груди и освещает каждый уголок души. Мысли путаются, дыхание сбивается, воздух словно покидает пространство, оставляя только пульс и гул крови в ушах. Даже дождь, что струится по коже, не приносит ни капли отрезвления.       — Здесь? — только это и удаётся выдохнуть ошеломлённому Хёнджину.       — Сейчас.       Ким не ждёт ответа, он просто тянет Хвана к себе, будто боясь, что тот успеет передумать. Их тела сталкиваются и всё остальное перестаёт существовать. Поцелуй выходит хищным и нетерпеливым, словно Сынмин пытается заглушить им все сомнения. Он притягивает Хёнджина ближе, до боли в пальцах, до дрожи в груди, пока вокруг не остаётся ничего, кроме звука дождя и огня, что пульсирует под кожей.       Нетерпеливые руки скользят по спине всё ниже, касаясь кожи так, будто запоминают её на ощупь. Пальцы оглаживают, пожалуй, одну из самых совершенных линий тела Хвана, и тот под этими прикосновениями будто тает, растворяясь в каждом движении. От него прежнего, вечно раздражённого и упрямого не остаётся и следа. В нём всё ещё есть тень сомнения, но рядом с Сынмином это не имеет значения — слишком сильное притяжение, слишком уверенные руки, слишком искусные губы, чтобы ему хватило воли сопротивляться.       И пока Хёнджин окончательно теряет контроль над ситуацией, руки Кима тянутся к молнии на брюках, испачканных влажной землёй. Сейчас ни один из них не думает о том, сколько стоят вещи и можно ли будет отстирать ткань. Всё это кажется таким далеким и ненужным. Позже Сынмин, возможно, купит себе новый костюм и, в знак ироничного примирения, подарит Хвану такой же, если, конечно, они оба вообще будут разговаривать после.       Разобравшись с упрямыми складками ткани, Ким наконец отстраняется, чтобы стянуть с Хёнджина мешающие брюки, и в этот момент Хван, кажется, впервые по-настоящему смущается. Взгляд его скользит в сторону, дыхание сбивается. Подобный опыт у него был лишь однажды, и воспоминание о нём не вызывало ничего, кроме злости. Почему же теперь он не останавливает Сынмина, не отталкивает, не произносит ни слова? Ответа он не знает, да, пожалуй, и не ищет — просто позволяет тому вести, будто всё это и есть единственно верное продолжение их истории.       — Стой, — неуверенно произносит Хван, когда Сынмин тянется к внутреннему карману куртки.       — Что? — отзывается тот, не отвлекаясь от движения и доставая из кошелька презерватив.       — Блять, ты че готовился?       — Ты действительно хочешь обсуждать это в таком положении? — игривым тоном спрашивает Ким, оглядывая возбуждённого Хёнджина.       — Чёрт... — парень лишь смущённо ворчит и прикрывает ладонь лицом.       — Так что ты хотел сказать? — всё же интересуется Сынмин, растягивая защиту по всей длине члена.       — Да твою мать, неужели это только меня смущает?       — Нет, — коротко отвечает Ким, после чего подносит руку ко рту и смачивает два пальца. — Я невероятно смущён, Хёнджин.       Эта фраза окончательно прошибает током тело главы преступной групировки. Щёки вспыхивают, а взгляд мечется, словно он ищет хоть что-то, за что можно ухватиться в этой внезапной реальности. Всё внутри него будто взрывается — стыд, желание, растерянность, раздражение — и ни одно чувство не даёт покоя. Он старается отвести глаза, но встречает спокойный, почти ленивый взгляд Кима и понимает, что это бесполезно. От этого становится только жарче. Хван тянется вперёд, обхватывает Сынмина за шею обеими руками, даже раненой, и утыкается лицом в его шею. Тепло чужой кожи сбивает остатки самообладания. Он прячет лицо, дышит неровно, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, и впервые за долгое время позволяет себе быть слабым.       — Если...       — Что говоришь? — переспрашивает Ким, когда пальцы оказываются слишком близко к колечку мышц.       — Если мне не понравится, я пристрелю тебя на месте.       Парень на мгновение замер, а затем у него вырвался тихий смешок:       — Договорились.       И пока Хёнджин застыл от ожидания, пальцы Сынмина скользнули вниз, мягко смазывая сфинктер, после чего, без предупреждения, от чего первый вскрикнул, когда наспех, но достаточно обильно смазанные слюной и лубрикантом с упаковки пальцы настолько, что она стекала по ним, вошли в него, растягивая и готовя, но без той нежности, на которую Хван, возможно, рассчитывал. Колени Джинни дрожат, и от смеси грубости с предвкушением он оставляет на влажной от дождя коже Кима лёгкие укусы, вымещая в них напряжение и нарастающий жар. Сынмин на это лишь врывается глубже, сразу сгибает пальцы и круговыми движениями оглаживает парня изнутри, но не в поисках простаты, а чтобы тот почувствовал его везде и сразу.       — Блять... — нервно дышит Хёнджин, впиваясь ногтями в мокрую рубашку Кима.       — Можешь оставить мне пару новых шрамов. Заслужил, — слишком сладко произносит Сынмин, после чего завлекает Хвана в поцелуй не прекращая двигаться пальцами внутри.              Когда пальцы разводятся в ножницы, Джинни разрывает поцелуй и выгибается дугой. Вероятно, если бы не руки Сынмина, он бы упал, но Ким уверенно удерживает его за поясницу свободной рукой, так чтоб он не рухнул на спину, а кольцо мышц так и продолжает подвергаться бескомпромиссным толчкам внутрь. Дождь добавляет контраста, возвращая Хвана к реальности. Прохладные капли на коже не дают потерять сознание, немного отрезвляют и удерживают от безумия, в которое его втягивают ощущения.       Ким притягивает парня ближе, губами ловит его сосок, захватывает губами, ласкает, но также сильнее трахает пальцами, заставляет подпрыгивать и сжиматься вокруг них. Он проворачивает кисть и задевает-таки чувствительную точку, на что Хёнджин обречённо хватается за чужие плечи, покачивается и тяжело дышит, опускаясь ниже, пытаясь остудить это оглушающее чувство.       Хёнджин весь сжимается и трясется, а его натертые колени разъезжаются и совершенно не держат. Парень выглядит таким разрушенным и разбитым, словно сейчас потеряет сознание. А когда кончики пальцев задевают простату, он издаёт несдержанный стон и пропускает глубже, до конца не веря в то, что сейчас происходит.       — А говорил не понравится, — самодовольно произносит Сынмин, вытаскивая пальцы.       — Клянусь, ещё одно слово...       — И ты убьёшь меня, — шепчет Ким прямо в искусаные губы Хёнджина. — Я помню.       Сынмин дразнит его, разводит ягодицы в стороны, укладывает свой член меж них и толкается вдоль расселины так, словно он собирается трахать его без реального проникновения, на что растянутый Хван лишь призывно сжимается. Подобная реакция сводила Кима с ума. Он и вправду рассчитывал провести этот вечер хорошо после заключения сделки, но происходящее оказалось куда более захватывающим, чем он мог ожидать.       — Пожалуйста... — едва слышно и с нереальным смущением произносит Джинни, когда тело начинает остывать под мокрыми каплями. Это будет первая и последняя просьба.       И Сынмину не нужно повторять дважды, тут же входит в нуждающегося парня одним слитным движением, на что Хёнджин не успевает даже ахнуть. Несмотря на растяжку, первое проникновение было резким и болезненным, от чего Хван закинул голову назад под проливной дождь. Однако Ким не останавливался, он вошёл полностью одним мощным толчком, заставив главу преступной групировки сжаться вокруг себя.       — Подожди... — прошептал Хван, но чужие бёдра уже двигались, сначала медленно, вытягиваясь почти полностью, затем снова вгоняя до упора. — Блять...       Движения Сынмина стали неистовыми. Он вгонял в него себя с такой яростью, что каждый толчок заставлял Хвана вздрагивать и прижиматься сильнее, скользя по мокрому телу. Свободной рукой Ким придерживал Хёнджина, дабы тот не потерял сознание, а другой обхватил его член, двигаясь в такт их бешеному ритму.       Хван чувствовал, как внутри всё горит, как с каждым движением боль смешивается с удовольствием, пока не становится невозможно отличить одно от другого. Он кончил первым на оголённый влажный торс парня, сдавленно простонав и впившись зубами в плечо Сынмина, чтобы не выдать себя, и то, насколько ему понравилось ощущать его внутри. Тело сжалось вокруг Кима, и тот, впервые за всё время позволяя себе выдохнуть сквозь тихое ругательство, тоже достигает предела.       Тяжело выдыхая, Хёнджин опускается на холодную и влажную землю. Движение выходит плавным, будто в нём остались силы только чтобы поправить одежду, и теперь они просто лежат рядом — два обессиленных тела среди запаха дождя и мокрой травы. Кожа ещё горит от недавних прикосновений, а дыхание всё никак не выравнивается, срывается на короткие и шумные вздохи.       Дождь постепенно стихает. Гул капель по листьям становится тише, будто само небо решило дать им передышку. Воздух густой и тёплый, пахнет влажным металлом и кожей, и в этой тишине даже лёгкое движение кажется слишком громким. Хёнджин поворачивает голову. Между ними всего несколько сантиметров, и он видит, как по щеке Сынмина стекает тонкая капля воды, сливаясь с потом.       Ким первым приходит в себя. Он приподнимается и стягивает с себя мокрую рубашку, прилипшую к телу. Ткань липнет к пальцам, но ему всё равно. Он проводит ею по животу стирая чужие жидкости и остатки пота, потом отбрасывает её в сторону и тянется к куртке, что лежала рядом на земле. Куртка влажная по краям, но внутри ещё тёплая. Он накидывает её на плечи, чуть поёживается и собирается лечь обратно, когда за спиной слышит хрипловатый голос:       — Подай мою куртку.       Сынмин оборачивается на голос и видит, что Хёнджин лежит на спине, не глядя на него, глаза прикрыты, а дыхание всё ещё тяжёлое. В его голосе нет ни приказа, ни просьбы — только усталость, в которой странным образом чувствуется что-то почти домашнее.       Глава преступной групировки подаёт куртку, не глядя, и Хван молча берёт её, вытаскивая из кармана помятую пачку сигарет. Пальцы немного дрожат, но привычное движение возвращает ощущение контроля. Он достаёт одну, прикуривает, и в наступившей тишине первый выдох выходит долгим, тёплым, почти ленивым. Дым поднимается к небу, смешиваясь с остатками дождя, а вокруг распространяется запах табака и мокрой кожи. Парень смотрит в пустоту перед собой, не думая ни о чём, просто позволяет телу расслабиться. Мир будто завис, и только звук шороха рядом заставляет его обернуться.       — Дай мне тоже.       — Ты ведь не куришь, — лениво бросает парень, выпуская тонкую струю дыма.       — Я сегодня чуть не умер, — с усталой улыбкой, которую так не привык видеть Хван, отвечает Ким.       — Последняя.       Сынмин поворачивает голову, встречает его взгляд и чуть приподнимает бровь. На секунду между ними опять появляется то странное напряжение, в котором нет ни вражды, ни страсти, а только понимание, что всё пережитое всё ещё висит в воздухе.       — Тогда дели.       Хван молча смотрит на него пару секунд, потом криво усмехается, достаёт сигарету изо рта и протягивает. Ким принимает её без слов, кончиками пальцев задевая его руку, и затягивается. Дым смешивается с дыханием, запахом мокрой земли и остатками дождя.       Они сидят рядом, и в этой тишине каждый выдох будто звучит громче любых слов. Хёнджин наблюдает, как Сынмин возвращает сигарету, не глядя, просто на ощупь. Их пальцы снова соприкасаются, и это простое касание почему-то оказывается сильнее, чем всё, что между ними было.       — Горчит, — тихо говорит Ким, выдыхая дым.       — Как и жизнь, — произносит Хёнджин, усмехаясь одними губами.       Парень не отвечает. Только снова тянется за сигаретой, и на этот раз не возвращает, на что Хван даже не возражает. Просто садится ближе, чувствуя, как остатки адреналина уступают место странному, почти спокойному теплу.       Дождь к этому времени окончательно стихает, и небо, едва светлея на востоке, затягивается серыми облаками. Всё вокруг будто устало вместе с ними, притихло, дожидаясь рассвета. Ким докуривает до фильтра и гасит окурок о влажную траву. Пальцы у него чуть дрожат, но не от холода, просто тело наконец осознаёт усталость. Он откидывается назад, опираясь ладонями в землю, и поднимает взгляд к небу, где медленно растворяется последняя звезда.       Рядом молча сидит Хван. Он не двигается, не смотрит в его сторону, просто слушает, как тот дышит рядом, и этого звука оказывается достаточно. В груди всё ещё что-то ноет, но не от боли. Скорее, от странного чувства, которое не укладывается ни в одно из знакомых слов.       — Рассвет скоро, — глухо говорит Сынмин, будто просто констатирует факт.       — Ещё бы немного темноты, — тихо отвечает Хёнджин.       Они больше не смотрят друг на друга. Только сидят на этой мокрой траве, впитывая последние минуты ночи, которая изменила их обоих. Когда солнце поднимется, всё снова станет как прежде, но сейчас между ними царит тишина, в которой есть нечто похожее на мир.