Транзитивность

Леонард, как известно, не ладит с доктором Споком. Поэтому, когда главный врач вызывает их обоих в свой кабинет и назначает им общего интерна, он даже не утруждается ответом «нет» — просто разворачивается и уходит. Ассистентка доктора Пайка догоняет его у чертова лифта и с помощью робких, но искренних угроз лишить премии затаскивает обратно в кабинет. Пайк указывает на свободный стул рядом со Споком — тот кривится так, будто ему только что провели не слишком деликатную пальпацию простаты. Леонард садится, всем своим видом демонстрируя недовольство.  — Господа, — начинает доктор Пайк, — как вы, вероятно, заметили, «КМ Мемориал» — это учебная больница. За последние три года ни один из вас не брал интерна. Доктор Маккой, ваш последний интерн бросила медицину и подалась в йогу. После работы с вами у нее началась гипертония. Больнице повезло, что она не стала подавать на вас в суд за моральный ущерб. А доктор Спок… — Моим последним интерном была доктор Ухура, — перебивает Спок, и по его тону ясно, что он слегка оскорблен тем, что с ним вообще ведут этот разговор. — Она оказалась образцовой студенткой и теперь возглавляет отделение психологии…  — Спок, не утруждайся, я в курсе, кто главный психиатр в моей чертовой больнице. Ухура не освобождает тебя от преподавания. — Пайк проводит рукой по лицу. — Я знаю, что если бы поручил интерна кому-то из вас, то этот кто-то избавился бы от него до конца смены. Поэтому вот вам новые правила — вы можете передать интерна только друг другу. Считайте, что у вас совместная опека. — И на сколько? — спрашивает Леонард. — До тех пор, пока я не скажу, Маккой, вот на сколько. Спок слегка хмурится. — Доктор Пайк, специализация доктора Маккоя кардинально отличается от моей. Я не понимаю, каким образом мы должны обучить интерна, если его внимание будет рассеяно между двумя разными областями медицины. Пайк понимающе ухмыляется. — Я уверен, что он справится. Этот парень — настоящий гений.  — О нет, — стонет Леонард.  За последние полгода он слышал слово «гений» в адрес только одного человека — доктора Кирка. Сначала дифирамбы пел доктор М’Бенга из онкологии: «Кирк способен распознать рак за милю, но не может отпустить пациентов. Иногда давать им надежду — самое худшее, что можно сделать».  Затем к нему присоединился доктор Сулу из педиатрии: «Он отлично ладит с детьми, но слишком сильно к ним привязывается. Боюсь, он перегорит здесь за год». Эстафету подхватил доктор Скотт из ортопедии: «Я работаю с ним всего неделю, и, честно говоря, он может заменить меня хоть завтра. Правда, почему-то мне кажется, что у нас ему будет чертовски скучно». Этот парень носится из отделения в отделение, как чертов пинбольный мяч, и вот теперь он замаячил на горизонте у Леонарда. Тот не может отделаться от мысли, что это невозможно. Парень не может оказаться настолько хорош. Никто не может. — Полагаю, речь идет о докторе Кирке, — произносит Спок. — Если это так, то доктор Ухура сообщила мне, что он безрассуден и сексуально распущен, поэтому я не хочу становиться его наставником. — Это была не просьба, Спок, — отрезает Пайк тем самым голосом, в котором так и слышится: «Я плачу тебе чертову зарплату, мать твою». — Вы свободны. Оба.

*

После того как рейд ФБР положил конец осаде, длившейся двадцать восемь дней, в больницу «Кобаяши Мару Мемориал» доставили пятнадцать из двадцати спасенных из коммуны генерала Кодоса. В то время Леонард был ординатором и вместе с дежурным врачом готовился к экстренной операции, а Спок все еще терроризировал преподавателей в Хопкинсе. Поэтому их не оказалось в отделении неотложной помощи, когда туда привезли Джима. Ему было четырнадцать, и он был настолько истощен, что едва ли весил больше сорока пяти килограммов. Его шрамы как будто сошли из средневековой пыточной. Никого из них не оказалось рядом, чтобы взять его за руку. Вообще никого не оказалось — Вайноне потребовалось два дня, чтобы добраться до сына с военной базы в Японии. Леонард до сих пор не может понять, почему та не вылетела сразу же, как только узнала о случившемся из новостей. Зато он понимает, что находился в операционной двумя этажами ниже, спасая какого-то тупого пьяного водителя с внутричерепным кровоизлиянием, в то время как любовь всей его жизни двумя этажами выше балансировала на грани жизни и смерти. Иногда Леонард просыпается глубокой ночью и смотрит, как лунный свет серебрит шрамы на спине Джима, и думает, что никогда себя за это не простит. Он понятия не имеет о Тарсусе, когда знакомится с Джимом. Он понятия не имеет о Тарсусе, когда с ужасом осознает свои чувства к Джиму. О Тарсусе ему становится известно значительно позже.  Джим усаживает их со Споком у себя на кухне. Джим, безобразно пьяный и едва стоящий на ногах, плюхается на стул, как марионетка, которой перерезали нити, и рассказывает о Тарсусе. О том, как в старших классах школы жил у тетки, попавшей под влияние Кодоса. Как пытался отговорить ее от переезда на Остров Ангелов, но в итоге отправился вместе с ней. («Я не мог ее бросить, она бы без меня пропала».) И о том, что произошло потом. Он не станет рассказывать обо всем, лишь упомянет о попытке бегства, после которой остались шрамы. Он попытается описать, как попробовал доплыть до материка на лодке, полной испуганных детей, и о сигнале бедствия, который наконец-то привлек внимание властей. Он расскажет о своем первом осознанном воспоминании — о том, как очнулся в «КМ Мемориал». Остальные выжившие были подключены к мониторам и мирно спали, их кормили через капельницы. Именно поэтому Джим решил стать врачом и работать именно в этой больнице. «Они сделали то, чего не смог сделать я. Они спасли этих людей. Спасли меня». Джим вскоре вырубается на диване, пьяный в стельку и пребывающий в блаженном неведении о том, какую эмоциональную бомбу только что сбросил на их счастливую шведскую семейку. Спок долго сидит за столом, сложив руки на столешнице, словно робот в режиме ожидания. Леонард встает и начинает рыться в кухонных шкафах, не боясь разбудить дрыхнущего без задних ног Джима. Наконец он находит бутылку дешевой водки. Спок поднимается и обнаруживает Леонарда на полу — тот сидит, привалившись спиной к холодильнику, его глаза покраснели, а бутылка водки уже наполовину пуста. Он опускается перед ним на корточки. Выражение его лица остается обычным — нейтрально-споковским, но в глазах появляется какая-то пустота. Вероятно, у гоблина, как и у самого Леонарда, возникают трудности с осмыслением услышанного. Спок не прикасается к нему — они не касаются друг друга, — но затем тоже устраивается на полу и скрещивает ноги. — Я знаю, о чем вы думаете, — хриплым шепотом произносит он. Леонард переводит на него взгляд, словно хочет сказать «Иди на хер», но, вероятно, получается нечто более жалобное, вроде «О боже, помоги мне». — Раз вы работали здесь, когда привезли выживших с Тарсуса, значит, должны были быть с ним. Я тоже чувствую, что должен был быть рядом, хотя находился на другом конце страны. Это… нелогичное чувство. Тем не менее не могу сказать, что испытывать его неправильно. Это было бы лицемерно с моей стороны.  Леонард фыркает — не от смеха, а скорее от боли. — Тогда какого хера ты хочешь сказать, Спок? — Только то, что я понимаю ваши чувства. Я тоже их испытываю. — Он замолкает, разглядывая свои руки, и Леонард с ужасом думает: «Боже правый. Когда, черт возьми, Спок стал самым эмоционально подкованным из них троих?» — Он… Джим… Мысль о том, что он мог умереть до нашей встречи, вызывает у меня тревогу, которую мне не удается побороть, и я… Он внезапно замолкает, выхватывает бутылку из рук Леонарда, делает большой глоток — а потом морщится и прикладывается к водке еще раз. — Да, — тихо произносит Леонард, — я понимаю, о чем ты. Той ночью они нажираются в хлам. Никто из них не в состоянии идти домой — да и после услышанного никто из них не горит желанием уходить. Джим спит на диване, а у него в квартире только одна кровать. Леонард ворчит, что будет спать на полу (забраться к Джиму на диван не вариант, потому что тот спит, как чертова морская звезда), но через пять минут спина дает понять, что это отстойная идея, и он перебирается на кровать. Утром он просыпается с жутким похмельем — такого с ним не было с тех пор, как ушла Джоселин. Спок лежит рядом, вжимаясь лицом ему в живот, а Джим стоит в дверном проеме и смеется. Леонард что-то неразборчиво бурчит, а Джим фотографирует их на телефон. На следующий день фотография с криво нацарапанной маркером надписью «Девичник!» появляется на холодильнике в комнате отдыха гинекологического отделения (Джима просто обожают акушерки). Леонард будет ходить по больничным коридорам с мрачным видом и ругаться с такой яростью, что медсестры будут спрашивать, не ПМС ли у него. Спок, как обычно, будет невозмутимо, как кирпичная стена, реагировать на подшучивания, и все вернется на круги своя. Только теперь они оба будут чуть внимательнее следить за питанием Джима. В особо грустные даты Спок будет отвлекать его исключительно сложными делами, а Леонард — крепче прижимать Джима к себе, когда тот проснется от кошмара посреди ночи.

*

За первую неделю стажировки Джима Кирка Спок и Леонард видят друг друга чаще, чем за последние восемь лет. У единственного в больнице диагноста и заведующего хирургией нет причин для общения — если Споку нужен хирург, то он обычно обращается к доктору Пури, у которого такой же хладнокровный характер, как и у него самого. В первый день они вообще не разговаривают, и в итоге Джим пытается — безуспешно — быть в двух местах одновременно.  В ночь с пятницы на субботу они обнаруживают Джима спящим и пускающим слюни на каталке в коридоре у операционной. После этого они превращаются из двух врачей и интерна в какую-то странную трехногую медицинскую машину. Джим действительно оказывается настоящим гением. Если он не помогает Леонарду в операционной и не клянчит у него самостоятельную аппендэктомию, если он не носится по больнице со Споком, играя в Шерлока Холмса, то ассистирует Скотти или слоняется приемному покою в надежде, что ему перепадет экстренная трахеотомия. Леонард начинает подозревать, что Джим вообще не появляется дома, а спит в дежурке и ворует запасную форму у хирургов. Непонятно, откуда у парня время на секскапады, но из достоверных источников (читай — от старшей медсестры Кристин Чэпел) Леонарду известно, что с момента появления в «КМ Мемориал» Джим переспал как минимум с пятнадцатью разными людьми. Среди них оказались рыжеволосая Гейла из службы защиты детей и доктор Маркус — лучший сердечно-сосудистый хирург в отделении Леонарда. Кэрол испугалась возможной беременности, и за те три секунды, что потребовались Чэпел, чтобы заверить его, что «Все в порядке, Лен, никакого ребенка не будет, успокойся», у Леонарда чуть не открылась язва. Доктору Маркус под сорок, и Леонард едва не зарабатывает еще одну язву, подумав о том, что большинству интернов всего двадцать два, и по сути это совращение малолетних, но потом Чэпел явно читает его мысли и сообщает, что Джиму уже двадцать шесть. Очевидно, он поздно поступил в медицинский колледж. — У меня были кое-какие проблемы, — объясняет Джим, когда Леонард спрашивает, какого хрена он ждал. — Не из-за тестов. Ну, за первый MCAT я получил идеальный ноль баллов, но шутку никто не оценил, так что я пересдал на пятьсот двадцать восемь. Проблема в том, что у меня довольно красочная история приводов. Много автомобильных угонов и тому подобного дерьма. Леонард отрывается от операции на открытом сердце и приподнимает бровь. — Знаю, знаю, — произносит Джим, — но… Слушай, мама пропускала научные ярмарки, но всегда приезжала на судебные заседания. Большинство судей, узнав, что она четырехзвездный генерал, относились ко мне довольно снисходительно. — Как же тебе удалось поступить в Хопкинс?  Джим улыбается под медицинской маской. Леонард на мгновение отвлекается от тонкой работы со стентом и замечает морщинки в уголках его глаз. — Пайк написал мне рекомендательное письмо. Оказывается, он дружил с моим отцом. В тот же вечер, добравшись до своей унылой и пустой квартиры, Леонард садится за давно забытый ноутбук. Оказывается, отец Джима — сам доктор Джордж Кирк, один из первопроходцев в области лечения гепатита С с помощью генной инженерии. Джим, по сути, относится к медицинской элите — в клинике Майо даже есть целое крыло, названное в честь его отца. Леонард задается вопросом, почему он не догадался об этом раньше, а потом набирает Спока и спрашивает, знал ли тот. — Конечно, знал, — сонно, будто только что проснулся, отвечает Спок. — Доктор Маккой, его фамилия — Кирк, и это ни для кого не секрет. А если добавить к этому тот факт, что Джим обладает одним из самых лучших медицинских умов современности, то становится понятным… — Спокойной ночи, — злобно говорит Леонард и сбрасывает звонок. Примерно через месяц Джим принимается называть его Боунсом. Леонард перестает злиться, начинает испытывать к нему симпатию и понимает, что у него проблемы. Он обращается с Джимом не так, как с другими подчиненными. Он не просто его интерн, он становится его другом. Хуже всего то, что когда он наблюдает за Джимом и Споком, то ему кажется, что они тоже друзья — когда они спорят за обедом в столовой, спешат по коридору, о чем-то напряженно переговариваясь, или смотрят на список симптомов на доске в кабинете Спока так, как будто она подскажет им ответ. И, возможно, даже больше чем друзья. Однажды вечером, когда закатное небо за окном окрашивается оранжевым, он застает их за игрой в шахматы. На следующий день он спрашивает об этом Джима, и тот краснеет еще сильнее, чем когда Леонард застал его за сексом с Гейлой в мужской душевой.  Он подкараулил бы Спока и задал бы ему вопрос в лоб — спит ли он с Джимом? — но ему тошно от одной лишь мысли об этом. В любом случае у Спока какие-то непонятные отношения с доктором Ухурой. Он водит ее по невероятно дорогим ресторанам и покупает ей бриллиантовые ожерелья, а она изящно сидит на краю его стола в своей сшитой на заказ узкой юбке. Когда их прямо спрашивают, вместе ли они, оба делают вид, что не понимают, о чем идет речь. А еще Леонард не уверен, что Спок физически способен нарушить правила, а секс с подчиненным настолько выходит за рамки этики, что существует целая куча правил на этот счет, которую Чэпел называет доктриной «Анатомии Грей» и которая, по сути, сводится к следующему: никогда, ни при каких обстоятельствах не делай этого.

*

В годовщину развода Леонарда в их с Джимом отношениях происходит заметный сдвиг. Это не значит, что боль от воспоминаний о Джоселин заставляет Леонарда искать утешения в объятиях Джима. Конечно, нет. Это было бы неразумно. Каким-то чудесным образом бармен в забегаловке, куда Леонард ходит напиваться, знает Джима и знает, что он интерн Леонарда, и звонит ему в пять утра, когда Леонард все еще сидит за барной стойкой и потягивает ром с колой — правда, без колы, зато с двойным ромом. — Какого черта, — возмущается Леонард, когда Джим — в кожаной куртке и потертых джинсах — плюхается на соседний стул. — Давай, Боунс. — Джим хлопает его по плечу. — Пойдем отсюда, приятель. Пока Джим платит по счету и помогает Леонарду доковылять до такси, тот пытается разразиться тирадой о том, что Джим не должен называть его приятелем или Боунсом, или как-то иначе, кроме как «доктор Маккой, сэр», но он ужасно пьян и немного дезориентирован из-за того, что на улице уже светло. А потом его выворачивает на ботинки Джима, тротуар и колесо машины. Водитель такси высовывается из окна, кричит: — Ни за что! Ни за что, чувак! — и уезжает. — Да ладно! — вопит ему вслед Джим, а потом Леонард обнимает фонарь, закрывает глаза… и просыпается дома. Уже полдень, а Джим, одетый в его спортивные штаны, сидит на диване, смотрит мультики и ест хлопья. — Боунс! — восклицает Джим, увидев, что Леонард проснулся. — У тебя  нет аспирина, поэтому я приготовил «Степную устрицу». — Леонард бросает на него сердитый взгляд, но все равно выпивает коктейль. В результате его выворачивает в раковину на кухне. — Ну что, получше? — бодро спрашивает Джим. Леонард со стоном падает на диван. Какое-то время они молча смотрят «Том и Джерри», а потом Джим шумно допивает остатки молока — от этого звука у Леонарда снова прихватывает желудок — и с наигранной небрежностью спрашивает: —  Хочешь поговорить об этом? — Нет, — отрезает Леонард, а затем во время рекламы детского йогурта и какой-то штуки, которая позволяет серфить на траве, понимает, что впервые за последний год, с того самого дня, как бармен позвонил Чэпел, в его квартире кто-то есть. Присутствие Джима придает ей почти домашнюю атмосферу — он не чувствовал такого уже пять лет. А потом — по своим меркам излишне эмоционально — Леонард добавляет: — Развод. Джим снова, как и сегодняшней ночью, хлопает его плечу, но ничего не говорит. Он приносит Леонарду миску хлопьев, а когда он отставляет ее на кофейный столик — съедает хлопья сам. В восемь вечера они едут на работу, и все в порядке.

*

Однажды дождливым сентябрьским утром в онкологическое отделение поступает мать Спока. Она оказывается очаровательной женщиной, мягкой и доброй, но с озорным блеском в глазах. Вероятно, она сводила маленького Спока с ума. Джим же приходит от нее в восторг.   К сожалению, у нее диагностируют неоперабельный рак поджелудочной железы четвертой стадии. М'Бенга сообщает ей, что медицина в данном случае бессильна, хотя химиотерапия, возможно, продлит ей жизнь на месяц. Он предлагает паллиативную помощь, чтобы облегчить последние недели, и Аманда соглашается. Она проявляет великодушие и благодарит М'Бенгу за честность. Ее сын так легко не сдается. Спок настаивает на проведении ряда дополнительных анализов, не веря, что это рак. Он берется за диагностику, несмотря на возражения М'Бенги, Ухуры и доктора Пайка, и Аманда позволяет ему это. Леонард замечает Аманду и Джима в столовой, они разговаривают, ее ладонь накрывает его ладонь, на ее лице — мягкое материнское выражение. Затем она уходит, а Джим опускает голову на руки. Леонард осторожно садится рядом. Джим, очевидно, понимает, кто это, и просто говорит: — Боунс, все очень херово. Леонард заглядывает в чашку Джима и обнаруживает, что она пуста. Он отдает ему свой кофе и предлагает: — Если хочешь спрятаться в операционной до конца дня, приходи на удаление артериовенозной мальформации. Джим с несчастным видом кивает и хватается за кофе, как за спасательный круг. Он не появляется на операции. Когда спустя двенадцать часов Леонард покидает операционную — с окаменевшей шеей и настолько затекшими ногами, что милосердней их просто ампутировать, — на улице темно и больница почти пуста. Он проходит мимо кабинета Спока и обнаруживает, что там никого нет. Затем он встречает Чапел, которая отправляет его в онкологическое отделение. Голоса Джима и Спока эхом разносятся по коридору. Леонард подходит ближе и слышит, как Джим кричит: — Если любишь ее, то позволь ей уйти мирно! Не мучай ее!  Леонард поворачивает за угол как раз в тот момент, когда Спок замахивается и бьет Джима прямо в глаз. Заметив Леонарда, Спок разворачивается и скрывается в другом конце коридора. Джим приваливается к стене и сползает на пол, закрывая лицо руками. Леонард опускается рядом с ним. — Черт, Джимми… — Боунс… — хрипит Джим. Он вздрагивает, когда Леонард ощупывает его скулу. Кажется, ничего не сломано, но… — Пойдем-ка, парень, убедимся, что у тебя нет сотрясения. Джим даже не ворчит в ответ, и именно поэтому Леонард понимает, что последние двенадцать часов выдались для него очень тяжелыми — даже тяжелее, чем можно было представить. Он спокойно соглашается, когда Леонард ведет его в одну из смотровых и усаживает на кушетку. Он молчит, пока Леонард роется в шкафах, ругаясь себе под нос. Он подчиняется командам Леонарда: следит за его пальцем, называет свое имя, отвечает, какой сегодня день и как правильно проводить интубацию, — и безвольно опускает голову на руки Леонарда, когда тот прикладывает к его глазу пакет со льдом. — Неужели я справлюсь? — устало, без тени иронии, спрашивает он. Леонард нежно укладывает его голову себе на плечо. — Думаю, что да, солнышко. Джим вздыхает, а потом хватает Леонарда за халат и крепко обнимает, уткнувшись носом ему в шею. Леонард все еще прижимает к его глазу пакет со льдом, но ему все равно. Он не собирается просить Джима отпустить его. Он не собирается отпускать Джима сам. Утром Аманду выписывают. Отец Спока уговаривает сына отпустить ее. У них происходит серьезный разговор в комнате отдыха онкологического отделения. Леонард застает лишь самый его конец. Они с Джимом устраиваются на сестринском посту, и вскоре из комнаты появляется Спок с бледным лицом и пустым взглядом, а за ним следует суровый и изможденный Сарек. Сарек увозит Аманду на инвалидном кресле, а Спок проводит почти час в палате Аманды после их ухода. Лишь доктора Ухуру он пускает внутрь, и Леонард, слыша напряженное «Войдите» и наблюдая, как она проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь, не сводит глаз с Джима. У Джима дергается мускул на челюсти, он встряхивается, а потом Леонард качает головой и мысленно называет себя идиотом. Да, парень должен набивать свои шишки, но в данной ситуации ему больно видеть, как он страдает. — Пойдем, Джимми. — Он хлопает его по плечу. — Я угощу тебя выпивкой. — Дважды, — хрипло произносит Джим, и его голос звучит как-то механически. — Конечно, малыш. Две порции виски превращаются в четыре, а потом Джим вырубается на диване в квартире Леонарда. Утром он просыпается, снова надевает его спортивные штаны, стоит, как зомби, перед кофеваркой, а потом засыпает на пассажирском сиденье машины Леонарда по дороге на работу. И Леонард ворчит из-за того, что Джим первым принял душ и израсходовал всю горячую воду, что съел последний пончик, потому что они всегда так делают — ворчат друг на друга. Джим просто улыбается, называет его Боунсом и стариком и не отходит от него целую неделю. 

*

Возможно, Леонард не замечает каких-то тревожных звоночков, ведь он не самый эмоционально развитый человек на свете — бывшая подтвердит. Он понимает, что хочет переспать со своим лучшим другом — со своим интерном! — когда застает Джима и доктора Джотто за сексом в ординаторской. В этот момент он ведет себя так же, как всегда, когда ловит Джима на горячем: ворчит, кричит и пеняет Джиму, что это больница, а не секс-клуб, а потом спрашивает, не мог бы он надеть штаны и вернуться к чертовой работе, раз уж не собирается спать. Остаток дня Леонард проводит в состоянии апокалиптической ярости и не может понять почему, пока не добирается до своей квартиры и, даже не переодевшись, не падает лицом в подушку. Ему снится очень реалистичный сон, в котором Джим говорит, что они с Джотто уезжают открывать больницу в Антигуа, а Леонард со Споком замышляют убийство. Они закапывают тело Джотто в неглубокой яме, а потом Леонард внезапно просыпается, потный и сбитый с толку, и пялится на подушку. Только в душе он осознает значение этого сна: он вспоминает, как осознал свои чувства к Джоселин. Тогда она пошла на свидание с парнем из медицинского колледжа, и Леонард так сильно ревновал, что чуть не врезал ему во время вскрытия свиньи. Хотя даже тогда ему не хотелось никого убить, и это… это плохо.  Насколько все плохо, он понимает только через несколько недель после того, как Джотто, по словам Чэпел, «как пришел, так и ушел». Леонард только-только заступает на смену, когда в приемном отделении скорой помощи, прямо за раздевалкой, начинается суматоха. Им сообщают, что в центре Сан-Франциско строительный кран рухнул на жилые здания. Пострадавших очень много, и находящимся поблизости больницам нужно отправить врачей на помощь. Леонард как раз надевает комбинезон и готовится отправиться на место происшествия с одной из бригад скорой помощи, когда звонит Спок и спрашивает, не видел ли он Джима. Леонард не видел. Он говорит Споку, что перезвонит, как только найдет его, бросает трубку, всю дорогу до места происшествия не решается спросить, на какие именно здания упал кран, и пытается вспомнить, не видел ли рядом с домом Джима каких-либо строительных работ, когда подвозил его несколько недель назад. Леонард наконец оказывается на месте происшествия, и доктор Чехов, интерн Сулу, машет ему рукой и просит помочь с сортировкой раненых. Только через полчаса Леонарду удается перевести дух. Он замечает Чэпел — ее лицо покрыто сажей, а волосы собраны в тугой хвост. Она надевает на мужчину без сознания красную метку.  Леонард касается ее плеча и спрашивает: — Видела Джима? Она отправляет его к пожарным у пострадавшего здания, и один из них указывает на крошечное отверстие под бетонной плитой, из которого как раз вылезает Джим — весь в пыли и с привязанной к ноге оранжевой аптечкой. Он в пижаме, на лбу у него кровь, а губы посинели от холода, но с ним все в порядке, и Леонард с облегчением выдыхает. Джим замечает его, и его плечи расслабляются. Спотыкаясь, он подходит ближе и говорит, что внизу, там, где раньше была парковка, под двадцатью тоннами бетона, застряла женщина и что у них есть еще пара часов, прежде чем начнется синдром длительного сдавливания. А еще ей, кажется, придется ампутировать ногу. Видимо, Джим услышал, как она стучит по трубе, и несмотря на протесты пожарных спустился к ней — конечно же, так он и сделал.  Леонард хочет сказать ему, что он поступил правильно, но сдерживается — сейчас Джиму нужно не это. Сейчас Джиму нужен наставник, а не друг, поэтому он рассказывает Джиму о факторах риска при проведении ампутации в полевых условиях, о том, на что обращать внимание, чего избегать, потому что у них не хватает рук и Джиму, возможно, придется провести операцию самому. После многочисленных попыток этого избежать, после того, как спасатели попытались поднять плиты и чуть не обрушили остатки здания (а Леонард чуть не словил сердечный приступ, представляя, что Джима придавит всем этим хламом), Джиму все-таки приходится провести ампутацию. Опоздавший всего на минуту Леонард вместе с пожарными стоит наверху и слушает крики женщины, когда Джим режет плоть. Крики становятся громче, когда Джим начинает пилить кости. Ее поднимают с парковки без сознания, и Джим с каменным лицом вылезает вслед за ней и молча садится в машину скорой. Ситуацию удается взять под контроль только через восемнадцать часов. Леонард возвращается в больницу, едва держась на ногах, но Джима там нет. Как и женщины, которую он спас. Однако Спок на месте. Он сидит у себя в кабинете с выключенным светом, обхватив голову руками. Леонард просто стоит на пороге, понимая, что Спок знает о его присутствии, и ждет, пока тот сделает глубокий вдох и поднимет взгляд.  — Жировая эмболия. В скорой, — коротко говорит он. — Блядь! — Леонард проводит рукой по лицу. — Да что ж такое-то! И вот тогда он понимает, насколько все плохо. Сегодня он десятку людей надел красные и черные метки. Сегодня он просверлил дырку в черепе пациента, пока кто-то держал над ними зонт, чтобы внутрь не попала вода. Джим уже большой мальчик, ему нужно научиться справляться с такими вещами самостоятельно. Леонард садится в машину и собирается поехать домой, но понимает, что не сможет расслабиться и уснуть, пока не увидится с Джимом. Поэтому он направляется к Джиму, делая большой крюк вокруг места происшествия, стучит в дверь и, не получив ответа, использует запасной ключ, который украл после очередной ночной пьянки. Он идет на звук льющейся воды. Дверь в ванную открыта. Джим сидит в ванне, полностью одетый и промокший до нитки. Кажется, он едва замечает Леонарда; при нем нет ни бутылки водки, ни пакетика с маленькими белыми таблетками, ничего, но Леонард никогда не видел его в таком состоянии. Он садится на бортик ванны, мгновенно промокает — да пофиг! — и прижимает голову Джима к себе, как тогда, после ссоры со Споком.  Они сидят так несколько минут, а затем Джим говорит: — Я пытался позвонить маме. — Очевидно, она не взяла трубку. Сердце Леонарда разрывается.  — Почему ты не позвонил мне, солнышко? Джим невесело фыркает. — Я не могу выбрать, Боунс. Леонард не понимает, что это значит, но не настаивает на подробностях. Он вытаскивает Джима из ванны, снимает с него мокрую одежду и начинает вытирать. В этот момент Джим приходит в себя, отпускает какую-то шутку и говорит, что справится сам.  Леонард устраивается на кухне и заваривает кофе — вряд ли они заснут в ближайшее время. Через пару минут Джим выходит в коридор, исчезает в спальне и закрывает дверь. Леонард достает телефон и набирает Споку. Через полчаса Спок стоит у двери в спальню Джима, а его мать на громкой связи. Джим несколько секунд смотрит на него, когда тот пытается передать ему телефон, а затем осторожно — будто прикасается к Аманде, а не к айфону — берет его и снова скрывается в своей комнате.  Спок и Леонард неловко топчутся на кухне, а потом Леонард психует и, несмотря на то, что сейчас два часа ночи, начинает готовить завтрак — яичницу с беконом. И тогда его осеняет — когда заплаканный Джим выходит из спальни, а Спок вскакивает со стула. Спок выглядит так же отстойно, как и сам Леонард. Вот что — а точнее кого — Джим не может выбрать. Кажется, у всех троих проблемы.

*

В феврале Джим принимает решение отдать часть печени пациенту. Он получает разрешение от доктора Пайка и просит Леонарда провести операцию. Леонард отказывается, кричит, что Джим ведет себя, как идиот, и уходит прятаться на посту Чэпел, пока Спок проводит операцию. Все два часа Чэпел буравит его злым взглядом поверх планшетов, но Леонард уверен в своей правоте. Врачи не доноры, они не должны отдавать органы пациентам только потому, что им грустно наблюдать за тем, как те умирают. И вообще — какого хрена Джим рискует своей жизнью ради какого-то незнакомого парня? Операция проходит идеально. Конечно же, она проходит идеально, ведь ее проводит Спок. Леонард ни за что не признается в этом вслух, но Спок — выдающийся хирург и может с легкостью возглавить отделение, если Леонард решит уволиться. Однажды они вдвоем проводили трансплантацию шести органов, проторчав десять часов в операционной, и все прошло как по маслу, но сейчас это не имеет значения. Леонард заходит в третью операционную — Спок моет руки. На нем все еще хирургическая шапочка, челка убрана назад. Он похож на робота, но, увидев Леонарда, моргает и, напряженно хмурясь, снова принимается яростно скрести под ногтями. — Эту операцию должны были провести вы, — резко говорит он, и Леонард тоже хмурится. — Эту операцию вообще не следовало проводить. — Доктор Пайк ее одобрил. Факторы риска были минимальными, и это спасло пациенту жизнь. У него трое детей и беременная жена. При обычных обстоятельствах вы бы провели операцию без возражений. — Ненормально, когда врач отдает печень пациенту! — Нет, доктор Маккой. Мы оба знаем, что дело не в этом. Дело в Джиме. — Да, черт возьми! — кричит Леонард, отталкиваясь от стены. — Он мог умереть! — Да, — отвечает Спок, — и он пошел на этот риск добровольно. Это его право. Он попросил вас быть с ним, сделать операцию, потому что боялся. Вы отказались, и это ваше право. Не буду притворяться, что понимаю ваше решение. Не буду притворяться, что мне не отвратительно то, что вы бросили его в трудную минуту. Спок пытается обойти его, но Леонард хватает его за руку.  —  Я не мог, — говорит он, отчаянно желая, чтобы Спок понял то, что он не может выразить словами. Чтобы Спок понял, что Леонард тоже любит Джима и что он не отступит. — Он мог умереть под моим скальпелем, и я не мог так рисковать. Если бы что-то пошло не так… Черт, кроме этого глупого мальчишки у меня никого нет. Спок невозмутимо встречает его взгляд. — Я… понимаю ваши чувства, доктор. Восстановительный период после операции довольно долгий — у Спока и Леонарда появляется время перестроить графики так, чтобы они оба смогли присутствовать при выписке. Через неделю Спок везет Джима на кресле к припаркованной у обочины машине. Джим смотрит на них так, будто не может поверить своим глазам. — Э-э, ребят, что происходит? — Джимми, ты сказал, что не можешь выбрать, — мягко говорит Леонард. — Ты серьезно? — распахивает глаза Джим. — Еще как, — подтверждает Леонард. — Давай-ка, парень, сейчас мы отвезем тебя домой. Джим снова нерешительно переводит взгляд с него на Спока, будто ждет, что все происходящее окажется розыгрышем. Но потом они устраивают его на заднем сидении, Леонард возвращает кресло санитару и садится в машину. Джим и Спок переругиваются из-за какого-то дела — он ворчливо велит им заткнуться и включает радио, и в конце концов все оказывается не так уж и странно. Вовсе не странно спать на диване, пока Спок с Джимом. Вовсе не странно спать с Джимом, обнимая со спины и прижимаясь губами к его шрамам, и знать, что если тот начнет истекать кровью, то Спок рядом и присмотрит за ними обоими. И через месяц уже вовсе не странно слышать дыхание Спока с другой стороны кровати. Вскоре Леонард перестает жаловаться, что приходится готовить вегетарианскую еду, и постепенно приходит к мысли:  «А что, если?»

*

Когда Пайк узнает, что они спят вместе, то поднимает шум — вызывает Спока и Леонарда в свой кабинет и довольно угрожающе замечает, что под совместной опекой подразумевал совсем не это. Они предвидели такое развитие событий и пришли к джентльменскому соглашению: если Пайк решит уволить кого-то из них, то ему придется расстаться со всеми тремя. В конце концов, доктрина «Анатомии Грей» не имеет юридической силы, а «КМ Мемориал» не может позволить себе в одночасье лишиться заведующего хирургией, единственного диагноста и блудного сына Джорджа Кирка.  В результате Пайк переводит Джима под надзор доктора Пикарда — спокойного лысого ординатора, шефа неотложки — и доктора Пури, приказав Споку и Леонарду в рабочее время держаться от него подальше.  — Так, и еще кое-что, — говорит он, когда они уже собираются уходить. — Джим Кирк мне как сын. Если вы причините ему боль, то не найдете работу даже в бесплатной клинике на гребаном Марсе. Свободны. Убирайтесь к черту. Однако даже угрозы не могут испортить Леонарду настроение. Он счастлив как никогда, по-настоящему счастлив, настолько, что, встретив доктора Чехова, улыбается ему — судя по тому, как парнишка убегает при каждой встрече с Леонардом, он его ужасно боится. Джим с удовольствием погружается в работу в неотложке, а Леонард наконец-то может заниматься делами своего отделения и возвращаться домой к двум людям, которые его понимают и не обижаются за долгие отсутствия. Конечно, один из них — чертов гоблин, и он все еще не на сто процентов с этим согласен, но, судя по всему, это ненадолго. Леонард знает, как все будет. Он зайдет домой и повесит ключ на крючок. Собирающийся на смену Спок остановится, скажет «Доктор», обхватит Леонарда за подбородок и коротко, кусая, поцелует в губы. Потому что Спок любит кусаться, и он, черт возьми, это знает. Леонард сбросит кроксы — рядом с несколькими такими же уродливыми парами — в прихожей, услышит звук закрывающейся двери, а потом, наслаждаясь теплом и уютом их дома, пройдет по коридору в спальню. Джим будет похрапывать, а половина Спока окажется мятой, на подушке останется след от его головы.  Леонард разденется и ляжет рядом, взобьет подушку, вдохнет запах Спока и прижмется губами к засосу, который Спок оставил на плече Джима. Джим тихо вздохнет во сне, прижмется к нему и… Он понимает, что доверяет Споку. Даже Джима. — Привет, солнышко, — скажет он, и Джим, просыпаясь, моргнет, засмеется, укажет на мешки у него под глазами и скажет, что ему нужен крем от морщин, но все равно притянет ближе и поцелует. Леонард заворчит, но согласится.  Конечно, он согласится. Это же Джим.  И Спок как никто понимает Леонарда. Когда после пересадки печени Леонард признается: «Я не хочу забирать тебя у него», Спок понимает, что он имеет в виду. Империи воздвигались и на меньшем. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.  Конец