Больше проблем, чем ты стоишь

      Аманэ вздрогнул, когда солнце ударило его по лицу, пробуждая ото сна — яркое, злое, пробивающееся сквозь жалюзи, которые ему не принадлежали. Почему эти жалюзи не его? Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, почему он не у себя в квартире. И еще больше времени, чтобы понять, почему очки Цукасы брошены на тумбочке прямо перед его носом.              Было воскресенье. Очки принадлежали Цукасе, потому что он был у Цукасы. А у Цукасы он был, потому что…              Это же было свидание!              Черт. Аманэ застонал и зарылся лицом в подушку Цукасы. Черт, черт, черт, черт.              В дверь постучали. Он выглянул из-за подушки как раз в тот момент, когда в проеме показалась голова Нацухико.              — О, привет. Проснулся. Доброе утро, большая креветка.              — Не называй меня так, — прорычал он.              — Как скажешь, босс.              Аманэ сел и уставился на свои колени. Он помнил, как ехал к Цукасе в состоянии транса. Помнил, как ворвался в дом, рухнул в кресло перед телевизором и отказался разговаривать — потому что, честно говоря, что тут еще скажешь? Он запаниковал. А как иначе? Все пошло прахом так стремительно, и он понятия не имел, что с этим делать. Весь последний месяц он подозревал, что назревает нечто подобное, но такое?              Цукаса скакал вокруг него добрых пятнадцать минут, пытаясь разговорить. Хихикал про себя, пока Аманэ тупо пялился на один из принтов Сакуры на стене — прекрасная женщина, разливающая абсент; ар-нуво, волосы диким ореолом вокруг головы, одета лишь в полоску ткани, которую Ясиро назвала бы диафановой. Или как-то так.              Ясиро.              Черт.              То, как она на него смотрела. «Я нарядилась для тебя!» Нелепо. Глупо. Безумно. Все слова, что он заготовил, застряли в горле, но тут она потянулась к нему — нежные пальцы, мягкие ладони — и все оправдания и панические возражения съежились и сдохли где-то в районе миндалин. Он так сильно хотел позволить ей разобрать себя на части; хотел этого так, как не хотел ничего уже очень давно. Это пугало его. Он не мог.              Что я сделала не так?              Ничего. Ничего. Как она вообще могла вообразить… А он даже не осознал, что начал двигаться, пока не оказался на ней, уже утопая в ней; полностью поддавшись ее гравитации после того, как так долго боролся с этим. И вместо того, чтобы оттолкнуть его, как следовало бы, как он того ожидал, она поцеловала его в ответ.              И он сбежал. Убежал к Цукасе, потому что куда еще ему было идти? Кто еще мог его понять? И даже если брат не удержится от этого громкого «я же говорил», в которое превращалась вся эта ситуация, Аманэ не мог заставить себя пойти куда-то еще.              Он ненавидел, когда Цукаса оказывался прав.              Аманэ запустил пальцы в волосы.              — Чего тебе, Нацухико?              — Хозяйка дома велела мне разбудить тебя к завтраку, — Нацухико подмигнул. — Поверь, ты не захочешь пропустить ее омурайсу.              — Ага, ладно, — вздохнул Аманэ. — Сейчас выйду.              — Шикарно.              Нацухико изобразил «пальцы-пистолеты» и снова подмигнул.              — Пойду передам. И, к твоему сведению, у мелкой креветки под раковиной есть запасная зубная щетка, если понадобится.              — Спасибо.              Он ссутулился, обхватив колени, и глубоко вздохнул. Нацухико закрыл за собой дверь, и Аманэ зажмурился.              Она поцеловала его в ответ. Он ей нравится. Она его любит.              Нет.              Нет. Должна быть другая причина. Другой способ это истолковать. Вероятно, это… это из-за того чертового поцелуя. Того самого первого. В пляжном домике. Это случилось, и из-за этого она, должно быть, надумала себе лишнего или… или убедила себя, что он должен ей нравиться. Потому что Ясиро была именно такой женщиной. Мягкой, доброй, обожающей саму идею влюбленности. В ней было столько любви к миру, что она сочилась из каждой поры. К тому же, она кокетлива, когда выпьет, так что она поцеловала его, а теперь — на трезвую голову — решила, что, возможно, он ей и правда нравится. Хотя это не так.              Просто потому что он был рядом. Потому что это удобно. Потому что она могла.              Он не мог этим воспользоваться. Он отказывался. Нэнэ Ясиро была не для него, хотя сам он стал ее собственностью почти с того самого момента, как встретил её.              Черт. Он с силой надавил пальцами на веки. Наблюдал за пляшущими узорами. В глубине сознания она все ещё смотрела на него. Умоляла; протягивала ладони в мольбе, глаза — глубокие и жидкие, как вишнёвый бренди. Он мог бы так легко опьянеть от неё, если бы позволил себе попробовать.              Что ему теперь делать? Завтракать? Сидеть за столом напротив Сакуры, Нацухико и Цукасы и притворяться? Наверное, он сможет. Притворяться у него выходило мастерски. Это то, что он умел лучше всего. Каждый день он просыпался, шёл на работу, шёл на учёбу и притворялся. Надевал костюм функционального взрослого с друзьями, работой, братом и милой соседкой по комнате, с которой он смотрел документалки по пятницам. Соседкой, которую он обожал чуть больше, чем следовало бы. Чуть больше, чем можно оправдать платоническими чувствами. Но не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы не переступить черту.              Так близко. Но не ближе.              Верно.              Аманэ поднялся на ноги и порылся в комоде Цукасы, чтобы стащить пару пижамных штанов. Затем, одевшись подобающим образом, он поплёлся в коридор. Он слышал, как Нацухико разговаривает с Сакурой на кухне:              — …хорошая ли это идея — отпускать его?              — Все в порядке. И он все равно не стал бы меня слушать, даже если бы я запретила.              — Наверное. Просто я думал, он уже вернется, понимаешь?              Сакура согласно хмыкнула. Аманэ замер, положив руку на дверную ручку ванной. Они говорили о Цукасе? Куда он ушел? Аманэ-то решил, что тот просто заночевал в комнате Сакуры — это было вполне в его духе; у него самого не раз случались ночные звонки брату, которые прерывались приглушенным голосом Сакуры, ворчавшей, чтобы тот либо заткнулся, либо выметался.              В животе у Аманэ поселилось нехорошее предчувствие — мысль о младшем брате, местонахождение которого неизвестно, всегда нервировала, — но он отогнал её как мог и зашел в ванную на поиски той самой легендарной запасной щетки. Цукаса, скорее всего, просто ушел в магазин или типа того. Ничего серьезного. Наверное.              Упаковка зубной щетки никак не поддавалась, а Аманэ был слишком издерган, чтобы бродить по чужой квартире в поисках ножниц, поэтому он просто разодрал пластик зубами. Потом он долго копался в ящиках, пытаясь найти пасту Цукасы — явно же не ту черную дрянь с активированным углем, которая обещала «Ослепительную силу!» и «Изумительный результат!». Нет, это явно выбор Нацухико. Поморщившись, он засунул тюбик обратно. В конце концов он обнаружил аккуратный, ровно выдавленный тюбик какой-то практичной пасты, рекомендованной стоматологами, и рядом — полусмятый, почти взорвавшийся тюбик той же марки, которой он сам пользовался дома.              Нетрудно было догадаться, какой из них принадлежит брату.              Когда Аманэ приволок свою жалкую тушку на кухню, Нацухико развалился за столом, уткнувшись в телефон, а Сакура чинно сидела рядом с соседом по квартире, держа в руках аккуратно сложенную газету. Серьезно. Кто в наше время еще читает бумажные газеты?              — Доброе утро, Аманэ, — произнесла Сакура, даже не удостоив его взглядом.              — Утро.              — Завтрак в микроволновке, — зевнул Нацухико. — Подогрей, если остыл.              — Ладно. — Аманэ даже не стал проверять температуру еды. Просто схватил тарелку и рухнул на свободный стул, принимаясь за еду. — А где Цукаса? — спросил он, когда Нацухико встал за водой.              — Ушел, — пробормотала Сакура.              — Куда?              Ответа не последовало. Аманэ решил не тратить силы попусту и сосредоточился на завтраке. Из Сакуры информацию клещами не вытянешь.              Долгое время в кухне стояла тишина, прерываемая лишь шелестом газетных страниц. Нацухико поднялся, пошел мыть посуду и что-то насвистывал себе под нос под шум воды.              Вдруг из-за газеты донесся голос Сакуры:              — Ты уже пришел в себя?              Аманэ вспыхнул.              — Д-да.              Лжец. Ну, или наполовину лжец. По крайней мере, он теперь мог хотя бы разговаривать.              — Хорошо.              — Почему ты спрашиваешь?              Она опустила газету ровно настолько, чтобы были видны глаза, и медленно, долго моргнула.              — Вчера ты был почти в кататоническом состоянии. Нам с Нацухико пришлось буквально стаскивать тебя с дивана. Так странно, что я проявляю беспокойство? — Аманэ съежился под её жгучим взглядом и уткнулся в тарелку, но Сакура продолжала давить: — Или, быть может, ты считаешь, что мне не стоит утруждать себя?              — Ты мне не психолог.              — Нет, не психолог, — она отложила газету и сделала глоток чая. — Но нравится тебе это или нет, у тебя есть люди, которым ты небезразличен. Ты дорог Цукасе, а значит, косвенно и нам. Мы что же, ошибаемся в своих чувствах? — она кивнула в сторону Нацухико. Тот улыбнулся и помахал рукой. — Друзьям ты тоже дорог. Они что, глупцы? Ясиро-сан дорожит тобой. Глубоко и всей душой, как и всем, что она делает. Она тоже ошибается?              Аманэ ощетинился.              — Может, и так.              — Значит, ты считаешь её дурой?              — Что? Нет! — Никогда.              — Считаешь, что она не способна принять осознанное решение о том, кого ей держать в своей жизни? Думаешь, она настолько отчаялась найти компанию, что ты — её единственный вариант?              — Я этого не говорил, — Аманэ сердито уставился на нее, но Сакура, как обычно, была раздражающе невозмутима.              — Нет, именно это ты и сказал, — она снова вернулась к газете. — Ты просто сам себя не слышишь. Нэнэ Ясиро — чудесная девушка. Она открытая, честная, с ней легко. Она забавная, добрая и очень, очень храбрая.              Аманэ сдавил переносицу. Он ненавидел, когда она начинала читать нотации.              — Поверь, я знаю, какая Ясиро замечательная. Мне не нужно напоминать. Так что просто…              — Я говорю тебе, Аманэ, — и от тяжести в голосе Сакуры он на мгновение осекся, а её взгляд, когда она снова впилась в него, обладал силой удара метеорита, — такие люди, как она, не страдают от нехватки компании. Если она выбирает проводить время с тобой, значит, она этого хочет.              На такой выпад Аманэ не нашел, что ответить. Он только моргнул. Затем, чувствуя, как уши обжигает густой стыдливый румянец, он стиснул челюсти и снова принялся за завтрак. Сакура с сухим шелестом перевернула страницу.              Нацухико вернулся к столу с чашкой кофе.              — О, дражайшая, возлюбленная Сакура, свет очей моих, королева моего сердца…              — Да-да, я оставлю тебе раздел с комиксами.              — Спасибо, дорогая.              — Не трогай меня.              Сакура позволила Аманэ доесть в тишине. К счастью, самым сложным после этого было пытаться игнорировать бесконечный поток подкатов и комплиментов Нацухико в адрес Сакуры. Что, честно говоря, на данном этапе было уже привычным делом.              Аманэ стоял у раковины, споласкивая свою тарелку, когда услышал, как входная дверь распахнулась с такой силой, что отскочила от противоположной стены. Следом послышался глухой удар и канонада торопливых шагов — это Цукаса влетел в квартиру и на всех парах занесся на кухню.              — Дорогая! — завопил он, направляясь прямиком к Сакуре. Он чуть не опрокинул её вместе со стулом, обвившись вокруг неё, словно удав. — Я до-о-ома!              — Эй! — вякнул Нацухико, отпихнув собственный стул и бросившись оттаскивать Цукасу.              Сакура вздохнула:              — Слезь с меня.              — Но я так безумно скучал! — он скорчил рожу Нацухико и чмокнул Сакуру в щеку.              Она оттолкнула его:              — Иди обними брата.              — Слушаюсь, мэм! — Цукаса отпустил её и вместо этого набросился на Аманэ. — Как спалось, Аманэ? Получше теперь?              Аманэ задергался в его хватке:              — Ты… меня… душишь…              — Ой!              Он откашлялся, возвращая чувствительность горлу, и поморщился:              — Нормально я. Ты вообще где был?              — Угадай.              Аманэ нахмурился:              — В магазине?              — Не-а!              — Гулял?              — Мимо.              — Завтракал?              — Неа.              Он вздохнул:              — Я не знаю, Цукаса, ты не можешь просто… — Аманэ осекся. Он прищурился, глядя на брата, который расплылся в самодовольной ухмылке. Его брат… который был в той же одежде, что и вчера вечером. Его брат, который сейчас вкладывал ключи Аманэ ему в кулак, сжимая его пальцы поверх них.              Его брат.              Предатель.              — Цукаса, — его голос стал низким и мертвенно-тихим. — Где ты был всю ночь?              Цукаса оскалился в широкой и пугающей улыбке, а его глаза блеснули тем особым весельем, которое не сулило адресату ничего, кроме мучений:              — А ты как думаешь? Я исправлял твои косяки!              — Мои…              — Почему бы тебе не пойти и не привести себя в порядок, Аманэ? — перебил Цукаса. — Я даже принес тебе сменную одежду из твоей квартиры! Можешь сходить в душ, если хочешь.              Голос Аманэ отказал. Ужас и ярость в груди наглухо перекрыли все звуки. Улыбка Цукасы стала еще шире.              — Ну же, иди, — он взял его за плечи и мягко подтолкнул к ванной. — Поговорим позже, ладно? Ты же не хочешь пропустить начало дня?              — Я тебя убью, блять, — прохрипел Аманэ. — Клянусь, Цукаса, я тебя…              Цукаса рассмеялся и, распахнув дверь ванной, затолкнул Аманэ внутрь:              — О-о, ладно! Нацухико поможет тебе спрятать мой труп!              — И не надейся! — крикнул Нацухико из кухни.              — Пошел ты.              — И я тебя люблю! — Цукаса сиял. Он захлопнул дверь ванной, оставив Аманэ стоять в полном оцепенении рядом с унитазом.              Не имея другого выбора, Аманэ привел себя в порядок. Голова всё это время шла кругом. О чем, блять, думал Цукаса?! Что он натворил? Какой непоправимый ущерб Цукаса мог нанести его дружбе с Ясиро, который Аманэ еще не нанес сам? Он не мог ничего придумать, но был уверен — Цукаса точно мог. Эта мысль не добавляла уверенности.              Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, когда зашел в комнату Цукасы, чтобы одеться. Он не будет орать. Он будет сама невозмутимость. Он не станет злиться. Это ничего не изменит. Он как раз натягивал джинсы — из-за лихорадочной ходьбы по комнате это выходило плохо, и он чуть не грохнулся, пытаясь влезть в штанину на ходу, — когда дверь открылась и в проеме показалась голова Цукасы.              — Всё путем?              — Ты взял мою машину?! — рявкнул Аманэ. Ну вот и всё. Прощай, план «быть спокойным».              Цукаса вошел и протянул Аманэ контейнер для линз:              — Нашу машину!              — Да плевать! — Аманэ продолжил мерить комнату шагами, вставляя линзы на ощупь. — Ты взял машину! Ты… — он усиленно поморгал, когда зрение сфокусировалось на брате. — Что ты ей наплел?              — А ты как думаешь?              — Что ты ей, блять, наплел?!              Цукаса закатил глаза:              — Аманэ. Она плакала. Ей было так грустно, Аманэ! Бедняжка. Что мне оставалось делать? Друзья не бросают друзей выплакивать все глаза из-за тупых братьев, которые не умеют разговаривать с девушками.              — Она тебе не подруга!              — С каких это пор?! — фыркнул Цукаса. — Чтобы ты знал, мы с Нэнэ-тян теперь лучшие друзья! Мы готовили фруктовый салат на завтрак, и я помог ей вынести мусор!              Ревность ударила в горло при мысли о том, что Цукаса и Ясиро вместе завтракали, а следом по лицу хлестнула волна стыда. Вчера была его очередь выносить мусор. Про график дежурств во всем этом кошмаре, к сожалению, напрочь забыли. Это он должен был сделать. Он должен был выполнять свою часть работы.              Он не должен был оставлять её вот так.              Он вообще не должен был делать ничего из того, что натворил прошлой ночью. Он был таким гребаным куском дерьма.              Аманэ хотелось что-нибудь швырнуть. Хотелось прыгнуть в машину и гнать куда глаза глядят, пока не кончится бензин. Хотелось вернуться домой и сдаться на милость Ясиро. Хотелось пережить вчерашний день заново. Проснуться и приготовить завтрак вместе с ней. Пойти на свидание, помочь ей по хозяйству и зацеловать её до беспамятства прямо у кухонной стойки; пока не удастся заглушить ненависть к себе, хотя бы на мгновение — смыть её и поставить на это место её саму.              Он тряхнул головой. Нет. Это эгоистично. Гадко. Он и так достаточно накосячил — играл с её сердцем, намеренно или нет, поцеловав её снова вчера вечером. Это было похоже на временное помешательство. Он не мог допустить, чтобы это повторилось. Он не смог сдержаться и сделал всё только хуже. Как и всегда.              Так что нет. Аманэ не имел права вспоминать, какой мягкой она была в его руках, или тот судорожный вздох, который вырвался у неё в момент прикосновения, или как хорошо — как правильно — это ощущалось в то мгновение между тем, как она прижалась к нему, и тем, как он пришел в себя.              Он не имел права представлять, как прижимает Ясиро к какой-нибудь удобной стене и целует её до тех пор, пока у обоих не поплывет перед глазами. Пока единственной благословенной мыслью в его голове не останется только она, она и еще раз она. Пока… лицо вспыхнуло, когда мозг снова вильнул на протоптанную дорожку фантазий о Ясиро, и ему пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы переключиться. Подобные мысли и были причиной, по которой он оказался в этой заднице. Единственное, что он должен сделать, когда наконец вернется домой — это искренне извиниться за свое отвратительное поведение и молиться, чтобы она всё еще хотела с ним дружить. Молиться, чтобы она поняла, почему он не может согласиться на её — мозг закоротило от одной мысли — желание встречаться с ним. И всё остальное, прошипел её голос в его голове. Он яростно зажмурился. Прекрати.              Потому что, каковы бы ни были его намерения, он знал, что всё закончится слезами. Он всё испортит, как обычно, и сделает ей больно — как сделал прошлой ночью, — и всё рухнет.              И всему придет конец. Что бы они ни делали или не делали, всё закончится плохо, просто потому что он в этом замешан. И он не сомневался, что это его сломает. Он никогда не сможет собрать себя по кусочкам после неё.              Цукаса уселся на кровать, скрестив ноги, и ухмыльнулся:              — Если вежливо попросишь, она, может быть, даст тебе второй шанс.              — Мне не… — Я не заслуживаю второго шанса. — Мне не нужен второй шанс.              — Лжец! — запел Цукаса. — Аманэ — лжец!              — Заткнись!              — Я тут в поте лица тружусь, Аманэ. Бегаю, суечусь, замолвил за тебя словечко перед ней…              — Я тебя об этом не просил.              — Стараюсь, почву прощупываю, чтобы ты потом мог прощупать…              — Заткнись, Цукаса!              Цукаса расхохотался, и Аманэ так сильно захотелось ему врезать, что это его напугало. Ему не хотелось по-настоящему ударить Цукасу — сильнее, чем во время шуточной потасовки — с самого детства. Ему это не нравилось. Весь этот стресс делал его злым. Мстительным. Аманэ рухнул в кресло у стола Цукасы и обхватил голову руками.              — Итак, — сказал Цукаса, когда пришел в себя, — что ты собираешься делать?              — Поеду домой, — пробормотал Аманэ. — Постараюсь удержаться от желания выброситься в окно, а потом извинюсь перед Ясиро за то, что вел себя как последний мудак.              — А потом ты её снова засосешь, да?              — Абсолютно нет.              Цукаса промолчал, пока Аманэ поднимался, но взгляд его был настолько близок к жалости, что Аманэ и так всё понял. Брат считал его идиотом. Брат считал его сумасшедшим мазохистом и самосаботажником. И он, вероятно, был прав.              Но Цукаса в своей жизни и слова-то такого не слышал — «сдержанность». Он ни в чем себе не отказывал и брал от этого мира всё, что хотел, не мучаясь вопросами о том, честно это или нет. Заслужил он это или нет. Потому что Цукаса был младшим братом. Ему не нужно было беспокоиться о таких вещах — это была работа Аманэ. Пусть разница составляла всего три с половиной минуты, Аманэ всё равно был старшим. И учитывая то, сколько Цукаса натерпелся, пока Аманэ болел — пока перепуганные родители день и ночь носились со старшим, а Цукаса жался на заднем плане, стараясь казаться маленьким, чтобы никого не волновать и не отвлекать внимание от Аманэ, — теперь, когда они стали взрослыми, ему точно не стоило об этом париться.              В детстве Аманэ столько раз просыпался в слезах, задыхаясь и ничего не видя перед собой от резкой, раздавливающей боли, когда сердце пыталось его убить. Было до ужаса страшно лежать в темноте, уверенным, что если он снова заснет, эта барахлящая штуковина в груди просто сдастся и он больше никогда не проснется.              И каждый раз он чувствовал, как шевелится одеяло, чувствовал чье-то присутствие рядом — Цукаса забирался к нему под бок, чтобы составить компанию. Он прижимался ухом к спине Аманэ и слушал, пока тот плакал, а его паршивое сердце бешено колотилось, отчаянно пытаясь не остановиться. «Всё хорошо, Аманэ, — шептал маленький голос в темноте. — Я послушаю его за тебя. Просто постарайся уснуть. Я прослежу, чтобы с тобой всё было в порядке». И он следил. Годы больниц, лекарств и заточения в постели, когда не оставалось ничего, кроме как считать удары, отдающиеся в ушах. Цукаса делал себя настолько крошечным, чтобы свернуться калачиком прямо внутри грудной клетки Аманэ и нести там вахту. Дух-хранитель в пижаме с ножками.              Аманэ был рад, что Цукасе больше не нужно так съеживаться. Но в то же время он завидовал ему. Больше всего на свете. Искушение просто взять было дурманящим, непреодолимым. А это, несомненно, означало, что это плохо.              Он и так уже слишком много взял. Внимания, заботы, ресурсов, времени и любви. Поэтому он сдерживал себя. Он тосковал. Он жаждал, отчаянно и полностью — подворовывал крошечные кусочки того, чего хотел, принимая гедонизм микродозами, сколько мог себе позволить, — но он никогда не брал просто так. Если мог этого избежать и никогда слишком много. Он не мог позволить себе взять лишнего. Потому что тогда его поймают, и он окажется ровно там, где начинал.              — Знаешь, ты ей правда нравишься, — сказал Цукаса, провожая Аманэ до прихожей, пока тот обувался. Аманэ помалкивал. Он уже наслушался этого от Сакуры. Ему не нужно было, чтобы еще и Цукаса подливал масла в огонь.              Аманэ вышел на утренний воздух и внутренне приготовился к тому, что ему предстояло. Но Цукаса еще не закончил:              — Знаешь, Аманэ. Она понимает тебя лучше, чем ты думаешь. Она шарит. Во всем этом твоем… — он неопределенно помахал рукой в его сторону, — «тебе».              — К чему ты клонишь? — Неужели он не слышит, что звучит точь-в-точь как Сакура? Сакура, чей голос незваным и нежеланным всплыл в глубине сознания: Такие люди, как она, не страдают от нехватки компании. Если она выбирает проводить время с тобой, значит, она этого хочет.              — Я просто говорю. — Цукаса переключил внимание на птицу на дальней ветке, которая прыгала туда-сюда, истошно требуя внимания. — Она видит тебя настоящего. И ты ей всё равно нравишься. Может, это что-то да значит. А может, я просто несу чушь. Тебе решать!              Аманэ обернулся, чтобы сердито взглянуть на брата, но Цукаса уже закрыл дверь, оставив его одного на дорожке под ранним июньским солнцем — печального, измотанного, с голосами Цукасы и Сакуры, звенящими в ушах.              Он тряхнул головой. Пофиг. Это не важно. Он пойдет и извинится. Сначала извинения. А всё, что будет потом… нет. Нет. Он разберется с этим «потом», когда оно наступит. В лучшем случае они поговорят, и он сможет объясниться — ну, или попытается. И она поймет. Она всё поймет. А потом всё закончится, и они смогут вернуться к тому, как всё было раньше. Ведь именно этого он хотел. Верно?              Конечно, нет. Но то, чего он хотел, не имело значения. Нужно просто сохранять рассудок, и всё будет нормально. Аманэ засунул руки в карманы и направился вниз, к парковке.              ***              Первоначальный план состоял в том, чтобы потратить всё утро на наведение «мстительной красоты». Нэнэ хотела быть первым, что увидит Аманэ, когда вернется от Цукасы — сияющей, неземной и сокрушительно, ослепительно недосягаемой.              Вместо этого она один раз взглянула на себя в зеркало и решила, что это слишком много мороки.              Нэнэ проснулась в то утро, свернувшись калачиком рядом с вырубившимся Цукасой; она прижималась спиной к его бедру, пока он полусидел, прислонившись к изголовью её кровати — спал мертвым сном. Он даже не встал, чтобы взять одеяло. Просто сполз, уронив подбородок на грудь, и решил, что и так сойдет.              Она случайно трижды заехала ему локтем, пытаясь выбраться из своего кокона жалости к себе, но он был в полной отключке. В конце концов ей пришлось силой трясти его, чтобы заставить проснуться и пойти завтракать.              Ему не обязательно было оставаться. Но она была рада, что он остался. Утро, проведенное под его бодрые скачки по дому, помогало ей чувствовать себя не такой близкой к нервному срыву. Не такой… уже сломанной.              План под названием «выглядеть так чертовски хорошо, просто чтобы Аманэ стало херово» она придумала за завтраком и попыталась обсудить его с Цукасой — на случай, если вслух это прозвучит совсем уж глупо. Но тот лишь пожал плечами с набитым дыней ртом и сказал:              — Если хочешь!              — Ты думаешь, это тупо.              — Я этого не говорил! Он тупеет, когда ты вся такая нафуфыренная. Но, знаешь… с ним труднее разговаривать, когда он тупит.              И вот, сверля себя взглядом в зеркале в ванной после его ухода, она увидела глубокие тени под глазами, припухлость, блеск готовых сорваться слез на ресницах — и вздохнула. Понадобилось бы слишком много косметики, чтобы скрыть следы её истерики. А у неё больше не было сил притворяться сильной, храброй или красивой.              Так что Нэнэ просто умылась, почистила зубы, причесалась и приготовилась к обычному, скучному воскресенью. Она натянула старую футболку — ту, что подарил ей Лемон, с милой маленькой лягушкой, выглядывающей из нагрудного кармана, — надела шорты и решила, что хватит. Повернулась перед зеркалом, чтобы осмотреть себя. Выглядела она не ахти как.              Просто Нэнэ.              Она свернулась калачиком в своем привычном углу дивана и достала телефон. Там висела пачка непрочитанных сообщений от Аой, на которые Нэнэ даже не знала, как начать отвечать.              ♡ Аой ♡:              Ну что, всё прошло нормально?!              ♡ Аой ♡:              Ему понравился твой наряд?              ♡ Аой ♡:              Нэнэ, я профессиональная сплетница, ты не можешь меня так игнорировать (люблю тебя, я просто дурачусь, не переживай)              ♡ Аой ♡:              Ни одного сообщения за всю ночь~ неужели всё прошло настолько хорошо?              ♡ Аой ♡:              *эмодзи глаз*              Она не могла заставить себя признать, как паршиво всё закончилось. Жаловаться Аой на всё это казалось каким-то сучеством. К тому же она была уверена, что Аой тут же устроит Аманэ головомойку, как только всё услышит. А Нэнэ этого не хотела. Это была её проблема. Её недо-отношения. Она хотела быть той, кто всё исправит, хотя бы в этот раз. Она расскажет Аой всё позже, когда в голове станет не так муторно.              Когда входная дверь наконец открылась, возвращая Аманэ в её поле зрения без лишнего пафоса, Нэнэ оцепенела. Последние десять минут она просидела на диване, пытаясь придумать, что ему сказать. И не придумала ничего. В голове был только шум. Ни единой связной мысли. Сплошной словесный салат. Сердце колотилось так быстро, что она не слышала собственного голоса в голове, даже если бы там и были какие-то рассуждения.              Аманэ замер, скидывая обувь и проходя в квартиру. Он уставился на неё. Нэнэ не ответила тем же. Она не отрывала взгляда от телефона, лишь краем глаза следя за ним.              — С возвращением.              — У-гу.              В груди заныло. Она чувствовала его взгляд на себе и втайне надеялась, что не выглядит слишком ужасно. Но уверенности не было. Она подобрала ноги под старый плед, проклиная себя за то, что не надела гольфы, чтобы спрятать хотя бы лодыжки.              Тишина становилась невыносимой. Нэнэ сжалась.              Аманэ откашлялся:              — Можно мне…? — он указал на диван. Нэнэ кивнула, и он сел, сжав кулаки на коленях.              Они сидели так долгое время, как два ковбоя перед дуэлью в полдень.              Он сломался первым.              — Ясиро, я… — он опустил голову и ссутулился. — Блять, мне так жаль. Я вел себя… как придурок. Я не должен был… — он глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Прости, что я тебя поцеловал. Это было лишним, и теперь…              — А мне не жаль.              Аманэ моргнул:              — Что? — он повернулся к ней, и Нэнэ густо покраснела. Зачем она это сказала?! Просто ляпнула как идиотка!              Но она ведь уже зашла так далеко, верно? Смысла в намеках больше не было. Так что, действительно, почему бы не выложить все карты на стол? Нэнэ села прямо и подалась вперед, сосредоточив всё внимание на нем. Она заметила легкий румянец на его скулах, напряженную морщинку между бровей. Она проследила взглядом линию его челюсти, отметила карий цвет глаз с золотисто-медовыми искорками, в которых плескалась почти паника.              — Мне не жаль, — повторила она, четко выговаривая каждое слово, чтобы дрожь в голосе её не выдала. Ей нужно было, чтобы он понял. — Тебе стоит целовать меня постоянно. Когда захочешь, правда. Мне понравилось.              Аманэ покраснел до самых корней волос, румянец ушел даже под воротник рубашки:              — Ч-что? Ты… нет, — он сжал кулаки. — Нет, не стоит. И я не буду. Обещаю. — Он немного отодвинулся. — Так что я, пожалуй…              Страх прошил позвоночник Нэнэ, когда он шевельнулся. Он уходил. Он хотел покончить с этим разговором. Покончить с ней. Он сейчас встанет, уйдет и закроется в своей комнате, и она больше никогда не сможет поднять эту тему. Если она не выскажется сейчас, этого не случится никогда. Почему он не может просто послушать то, что она говорит?! Он вбил себе в голову, прозвучал в её ушах голос Цукасы, что он плохой человек. Что он не может сделать тебя счастливой.              — Нет! — Нэнэ схватила его за плечи и с силой вжала обратно в диван.              — Ясиро?!              — Слушай меня, Аманэ-кун! Ты не имеешь права… не имеешь права говорить такое дерьмо и просто уходить! Я пытаюсь сказать тебе что-то важное! Так что ты останешься здесь, и мы об этом поговорим! — На глазах снова выступили слезы, и она раздраженно их смахнула. — Понял?!              Его взгляд затравленно метался по комнате:              — Я не… в смысле…              Нэнэ сжала его рубашку в кулаке и потянула на себя, лишая его любой возможности сбежать. Она хорошо знала Аманэ. Она была его другом, и она любила его. Но разговор с Цукасой прояснил одну вещь: если она хочет получить от него ответы, если хочет пробиться сквозь гору ненависти к себе, которой он себя окружил, ей придется применить силу.              — Ты меня любишь?              Он покраснел еще гуще:              — А?!              — Ты хочешь со мной встречаться?              — Я не знаю, о чем…              — Ты считаешь меня красивой?!              — Я… ну…              — Ты думаешь обо мне, даже когда пьян и не можешь связать и двух слов? — прорычала она. — Ты ждёшь возвращения домой каждый вечер только потому, что знаешь, что я здесь? Я снюсь тебе, и тебе… больно осознавать, что это не по-настоящему, когда ты просыпаешься?              Теперь уже она заливалась краской. Она не хотела признаваться во всем этом именно так, но он не оставил ей выбора. Она слегка встряхнула его:              — Потому что… потому что именно это чувствую я! Я смотрю на тебя и чувствую, что расхожусь по швам, и я устала не знать, одинока ли я в этом! Я устала притворяться, что этого нет! — Она замолчала, жадно хватая ртом воздух. — А ты разве нет?!              Слезы катились по её щекам, пока он смотрел на неё, разинув рот, совершенно ошарашенный. Его челюсть судорожно двигалась — он пытался придумать ответ, какое-то оправдание или шутку, чтобы выкрутиться. Он был на грани срыва.              Она видела это.              Его мозг несся в тысяче разных направлений, оставив тело пригвожденным к месту неспособностью решить, за какой мыслью следовать.              Нэнэ стиснула зубы и дернула его за рубашку, пытаясь вернуть на землю. Её ногти впились ему в грудь, и он шикнул, но она не отступила. Ей нужно было услышать это от него.              — Аманэ-кун! Ты меня любишь?!              — Да! — Он крепко схватил её за плечи. — Да! Ладно! Люблю!              — Тогда почему ты не хочешь с этим ничего делать?!              Он поморщился и отвел взгляд, всё еще крепко её удерживая:              — Я просто… ты заслуживаешь кого-то, кто сможет сделать тебя счастливой.              — Ты делаешь меня счастливой, — тихо сказала Нэнэ. Как само собой разумеющееся. Она вытерла глаза. Потянулась к своим плечам и взяла его ладони в свои. — Ты делаешь меня очень счастливой, Аманэ-кун.              Аманэ горько усмехнулся:              — Ага, как вчера вечером? Или… или до этого? С твоим групповым проектом? — Он покачал головой. — Я заставил тебя плакать, Ясиро. Я постоянно это делаю. Я довожу тебя до слез, я бешу тебя, я ставлю тебя в неловкое положение, а иногда делаю это специально. Я… я как гребаный детсадовец, который влюбился и дергает тебя за косички просто ради того, чтобы ты обратила на меня внимание.              Она смотрела на него, на его понурые плечи, на горькую складку губ. Ей нестерпимо захотелось снова поцеловать его — просто чтобы эта складка исчезла. Чтобы она растворилась под её губами.              — Ты и правда так думаешь?              — Нет, я… — он вздохнул, всё ещё избегая её взгляда. — Да. Да, так и есть. Ты заслуживаешь кого-то получше меня, понимаешь? И тебе стоит его найти. Тебе не следует… ну, знаешь, оставаться здесь ради меня. Ты заслуживаешь лучшей жизни, какую только можно представить.              — Ты, — она со вздохом сжала его пальцы, — просто пиздец какой упрямый.              — Я… — но окончание фразы превратилось в невнятное бормотание, когда Нэнэ перекинула ногу через него и решительно уселась к нему на колени. Аманэ инстинктивно дернулся, чтобы обхватить её за талию, но замер в последнюю секунду; его пальцы, зависшие по обе стороны от её бёдер, дрогнули, не решаясь коснуться кожи.              Она не знала, было ли это последним проблеском храбрости или она просто дошла до крайней степени отчаяния, но Нэнэ не собиралась упускать преимущество. Это было её последнее средство. «Тяжёлая артиллерия», как выразился Цукаса. Она обхватила его лицо ладонями, заставляя посмотреть на неё, и грустно улыбнулась, жадно впитывая каждую черточку его лица. На всякий случай — если он всё-таки не послушает. На случай, если у неё больше не будет такого шанса.              — Мне плевать, чего я заслуживаю, — сказала она. — Мне плевать, что ты там себе вообразил о моих поисках или о том, чего заслуживаешь ты. Мне нравишься ты. И пускай я из тех девушек, что влюбляются в каждого встречного, я не пустышка. Я не собираюсь менять своё мнение. Мне не нужен кто-то другой. Ты делаешь меня счастливой; с тобой я чувствую себя в безопасности; с тобой я чувствую… — она издала короткий смешок и сморгнула подступившие слёзы, — будто я чего-то стою. Будто я достойна того, чтобы обо мне заботились. И я хочу быть тем человеком, который заставит тебя чувствовать то же самое.              Аманэ смотрел на неё, и в каждой черточке его лица читались благоговение, любовь и какой-то пугающий проблеск надежды. Он смотрел на неё так, будто она сотворила для него луну. Будто она предложила дотянуться до неба и сорвать Плеяды специально для него.              — Ты позволишь мне это? Пожалуйста?              Он сглотнул, его глаза тревожно забегали:              — Я… я не… эм…              Сейчас или никогда. Нэнэ глубоко вдохнула, собирая остатки сил, мысленно скрестила пальцы на удачу и наклонилась, касаясь своим носом его носа. Аманэ замер, не отрывая взгляда от её лица. Он даже не дышал.              — Будет… будет нормально, — спросила она, робко и испуганно, несмотря на всё то очевидное преимущество, которое давала ей позиция на его коленях, — если я поцелую тебя снова?              Он издал звук, похожий на тихий скулеж, и зажмурился, уже кивая, не в силах остановиться. Нэнэ мысленно поблагодарила всех богов на свете и подалась вперед, сокращая расстояние.              Поцелуй был мягким. Тихим. Ничего похожего на то пьяное столкновение, которым был их первый раз, или на тот панический, отчаянный удар, ставший вторым. Она почувствовала, как из его спины уходит напряжение, почувствовала, как он тает, и его рука скользнула вверх, чтобы придержать её лицо — с такой нежностью, в которой сквозил почти страх. Он целовал её сладко и нерешительно, будто она могла рассыпаться в прах, посмей он коснуться её хоть каплей силы. Будто она была чем-то бесценным.              Нэнэ выдохнула ему в губы, почти светясь от счастья, что наконец-то может целовать его именно так, как ей хотелось. Её рука скользнула к затылку, запуская пальцы в его волосы. Аманэ вздрогнул, издал какой-то придушенный стон, и на долю секунды Нэнэ почувствовала, как он сломался.              Он рванулся ей навстречу, жадно впиваясь пальцами в её волосы и обхватывая за талию. Каждая линия его тела кричала о желании, когда стены наконец рухнули — сплошной голод и головокружительная нужда. Нэнэ уперлась руками в диван, готовясь к тому, что её сейчас зацелуют просто до полного одурения.              — Блять… — он отпрянул, тяжело дыша и покраснев до самых ушей. — Я не могу… я…              Сука, какой же он упрямый. Но Нэнэ была не менее упрямой. Она уже вцепилась в него когтями. Она его не отпустит.              — Что? — она снова обхватила его лицо. — Почему нет? Почему ты не можешь?              — Я просто не могу… это… это плохая затея.              Ей хотелось встряхнуть его хорошенько:              — Да чего ты так боишься?!              — Вот это! — вскричал он. — Поняла? Вот это! — он указал на те жалкие пару сантиметров между ними. — Этого не должно происходить! Ты… я просто… я не хочу, чтобы ты сделала выбор, о котором потом пожалеешь. Потому что… потому что…              — Потому что — что?              — Потому что я не смогу тебя отпустить! — он выглядел униженным. Растерянным, раздираемым противоречиями и совершенно сбитым с толку. Нэнэ почувствовала, как в груди вспыхнуло что-то жаркое и собственническое. — Я не смогу… я знаю, что не смогу, и ничего не могу с собой поделать, я просто… — он поднял на неё взгляд, и она увидела момент, когда его глаза опустились к её губам, увидела, как расширились его зрачки. — Твою мать, прости, я…              Нэнэ пискнула, когда он рванулся вперед. Его пальцы крепко обхватили её талию, чтобы она не свалилась с его колен, и он поцеловал её.              До Аманэ Нэнэ всегда относилась к поцелуям просто… благосклонно. Ей всегда нравилась сама идея поцелуя больше, чем процесс, потому что в реальности поцелуй всегда оказывался просто «каким-то делом», которое нужно сделать. Её первый поцелуй — тот самый, из-за которого она так волновалась, что растрепала всем знакомым — оказался настолько разочаровывающим, что вытряс все мысли о горячей романтической близости прямо из её головы, отправив их обратно в список вещей, которые в эротических романах всегда выходят лучше, чем в жизни.              Не то чтобы она была совсем уж разочарована в любви. Она целовалась и раньше, и ей это нравилось. Она целовалась со своим первым парнем, и это было мило, хотя и не особо захватывающе. Она целовалась с Иори и всегда нервничала, что делает что-то не так, потому что Иори всегда целовал её так, будто она ему наскучила. Что, оглядываясь назад, наверняка так и было.              Но Аманэ. Аманэ целовал её так, будто больше никогда не хотел заниматься ничем другим. Будто он хотел вжечь себя в неё настолько полностью, чтобы они никогда не смогли разделиться. Будто если он хоть раз отпустит её, то больше никогда не получит шанса поцеловать её снова. Это было глупо. Она хотела, чтобы он целовал её как можно больше. Это тоскливое, отчаянное обожание вибрировало в его губах и уходило ей в позвоночник, и было совершенно неважно, что голова наклонена под странным углом; неважно, что его хватка на её талии была чуть крепче, чем нужно для комфорта, или что она сидела слишком высоко, из-за чего всё это выглядело немного неуклюже. Это был он. И этого ей было более чем достаточно.              — П-прости, — пробормотал он ей в губы. — Прости, я… блять, — он не дал себе закончить фразу, просто продолжал целовать её так, будто от этого зависела его жизнь, будто он умрет, если позволит ей отстраниться хотя бы на расстояние ладони. И всё это время он выдыхал извинения в те редкие мгновения, когда они прерывались, чтобы глотнуть воздуха — потому что этот идиот, конечно же, пытался отговорить себя от поцелуев прямо во время самих поцелуев.              — Я…              — Аманэ-кун, — прикрикнула Нэнэ и дернула его за воротник, чтобы привлечь внимание. — Ты должен… ммф! — она отстранилась, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, и ей пришлось упереться ладонью в его грудь и буквально вжать его в диван, чтобы он не потянулся за ней следом. — Перестань извиняться!              О, он был таким красным. Красным от шеи до кончиков ушей, и он наотрез отказывался смотреть на неё. Пялился куда-то вниз и в сторону, как надутый ребенок, хотя одна его рука пробралась под её задравшуюся футболку и покоилась на позвоночнике, а другая вцепилась в её правое бедро мертвой хваткой, так что пальцы впивались в кожу чуть ниже края шорт.              — Ты мне очень нравишься, Аманэ-кун, — она уткнулась своим лбом в его, чтобы скрыть румянец. Недели прямых признаний, слов «я тебя люблю» в лицо — и именно это «ты мне очень нравишься» чуть не сломило её решимость. — Мне нужно, чтобы ты мне поверил. Я хочу… — тебя, но это было слишком смело, слишком заряжено для её внезапно ставшей хрупкой уверенности; если она надавит так сильно, то рискует превратить их обоих в пунцовых идиотов, и тогда дело вообще не сдвинется с мертвой точки. — …вот этого.              Он сглотнул:              — Тебе не стоит этого хотеть.              — Но я хочу.              Она видела, как его стойкость начинает рушиться. Он всматривался в её лицо — открытый, печальный и отчаянно, до боли надеющийся на что-то.              — …Правда?              Она кивнула. Аманэ моргнул. Посмотрел на свою руку, сжимающую её бедро, и вспыхнул:              — Ты уверена…?              — Разумеется, я уверена, — фыркнула она. — Я очень уверена. Понятно? Я твержу тебе об этом уже несколько недель. Я имею в виду, — она хихикнула, — я практически вешаюсь на тебя, так что… Да. Я серьезно.              — Нет, но… — он снова поднял на неё взгляд, и в его глазах было столько страха. — Ты должна быть уверена до конца. Я… я не могу… слушай. Если для тебя это просто… «легко» — это не по моей части.              — Я не хочу «легко», — отрезала она. — И я уверена.              — Я серьезно, Ясиро, — он поморщился. — На то есть куча причин, и я… блять. Блять. — Он с силой откинул голову на спинку дивана и застонал. — Я здесь. Я… я всё время рядом, так? И этот поцелуй… в пляжном домике. Я не хочу, чтобы ты просто… довольствовалась малым. Мной.              — Я что, похожа на человека, который «довольствуется малым»? — она нахмурилась. Он пожал плечами, всё еще дуясь. — Но если ты именно об этом переживаешь, то мне, наверное, стоит сказать, что ты нравишься мне уже очень-очень давно.              Его глаза округлились:              — Что? С… с каких это пор?!              Она принялась теребить торчащую нитку на его рубашке:              — Наверное, я поняла это, когда… помнишь выпускной? Когда мы смотрели «Годзиллу»? Оно просто как-то… щелкнуло. Но, не знаю, мне кажется, ты нравился мне намного дольше.              — Мы сейчас о Годзилле говорим, Ясиро, — произнес Аманэ со всей серьезностью. — Он внушает обожание везде, где появляется. Вполне логично, что ты перенесла это обожание на ближайший доступный объект…              Нэнэ ущипнула его за бок, и он взвизгнул.              — Заткнись. Не шути. Мы сейчас не шутим. Пожалуйста.              Он сглотнул.              — …Ладно.              — Я просто хочу, чтобы ты иногда действительно говорил мне, о чём ты беспокоишься, — пробормотала она. — Я хочу знать. Пожалуйста?              Аманэ молча смотрел на неё. Она ждала, видя, как кривится его рот, как он стонет, морщится и корчит рожи.              — Проклятье, ну почему я не могу сказать тебе «нет»? Слушай. Ладно. Я просто… я тебя не заслуживаю. Не могу. И… — он скривился и наотрез отказался смотреть ей в глаза, вместо этого уткнувшись головой ей в плечо. Он прижал её к себе крепко, настолько близко, насколько возможно, и его слова звучали глухо из-за ткани её футболки: — Для меня ты… ты та самая. Единственная. Так что… — Его руки сжались вокруг неё еще сильнее, и он глубоко вздохнул, всё ещё пряча лицо у неё на шее. — Пожалуйста. Не заставляй меня это делать.              Нэнэ сглотнула. Она почувствовала себя так, словно пропустила последнюю ступеньку на лестнице. Это внезапное ощущение падения. Словно наступила в лужу и обнаружила, что провалилась по колено в дождевую воду. Это было гораздо больше, чем она ожидала. То, как крепко он её обнимал, дрожь в его голосе. Ты та самая. Будто он никогда не любил никого другого и никогда не полюбит. Он звучал вымотанным и до смерти напуганным. И пока она сидела там, обнимая его, чувствуя, как его сердце колотится о её грудь, ей захотелось плакать от того, что им обоим потребовалось так много времени, чтобы прийти к этому.              Она вдохнула и потянулась к нему, прижимая его голову к своему плечу, перебирая пальцами его волосы, и коснулась губами его виска.              — Прости, — она улыбнулась ему, когда он поднял голову и посмотрел на неё, хлопая ресницами; он выглядел таким маленьким, что ей захотелось просто укутать его во что-нибудь и вечно оберегать. — Ты же знаешь, я живу ради того, чтобы усложнять тебе жизнь.              Он закрыл глаза, пытаясь отыскать хоть какие-то крохи самоконтроля, который так окончательно его покинул:              — Ясиро, пожалуйста.              Нэнэ пожала плечами, её улыбка была немного влажной и дрожащей. Она провела большим пальцем по его щеке.              — Я во многом не уверена: чем хочу заниматься в жизни, каким человеком хочу быть… что мне съесть на ужин. Но в этом я уверена. И не потому, что я «довольствуется малым». Не потому, что ты тут, под рукой, и ты единственный парень, которого я знаю. И не потому, что мне больше не на что тратить время. А потому, что я люблю тебя. И я хочу тебя любить. Я знаю, это страшно, но… — она подняла руку между ними, оттопырив мизинец, немного краснея от того, как глупо это, должно быть, выглядит. — Поверишь мне в этом? Всего один раз?              — Я… — он уставился на неё, затем на её руку. Наступила тишина. Мгновение, когда она была уверена, что он снова отстранится, уйдет в свою непробиваемую ракушку и больше никогда оттуда не выйдет. Но затем, словно по волшебству, рука у неё на спине шевельнулась. Он поднял её, и она увидела едва заметную дрожь в его пальцах, когда он соединил их руки и осторожно сцепился своим мизинцем с её. Он сглотнул. Воздух с шумом вышел из его легких, и он кивнул: — Я могу попробовать.              — Мне этого достаточно, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать его.              И, судя по всему, ему этого тоже было достаточно. Потому что Аманэ выпрямился, переплел свои пальцы с её и ответил на поцелуй.              Она вложила в этот поцелуй всю себя — не желая оставлять ничего на волю случая. Нэнэ целовала его медленно, открыто и нежно, вкладывая в это каждое мгновение желания и преданности, что было в её теле. Отдала ему всё, что у неё было, и даже больше. Своё сердце, душу, даже само дыхание в лёгких — он мог забрать всё. Она отдала бы это с радостью, если бы это значило, что она наконец-то может оставить его себе.              Ясиро Нэнэ, по словам её бывших, была «чересчур». Слишком нуждающейся; слишком прилипчивой; слишком безнадёжной романтичкой. Она прыгала в омут с головой, даже не потрудившись сначала туда заглянуть. Это приносило ей больше душевной боли, чем что-либо другое. Поэтому, когда дело дошло до Аманэ, она тратила почти все свои силы, пытаясь подавить этот инстинкт. Пытаясь удержаться от того, чтобы не увлечься окончательно и бесповоротно — ведь что, если она всё испортит? Что, если её «избыточность» отпугнёт его?              Аманэ отпустил её руку, чтобы запустить пальцы в её волосы, и она почувствовала, как каждый нерв в её теле превращается в желе от того жадного звука, что вырвался из его горла. И, возможно, подумала она, пока он прижимал её к себе — руки на талии, под коленом, под футболкой, очерчивая линию челюсти, — будто он не мог решить, за что ему хочется держаться больше всего; будто тот факт, что у него всего две руки, был самым суровым наказанием в мире... возможно, он не против того, что её слишком много. Может быть, его тоже «слишком много». Слишком напряжённый, слишком серьёзный, слишком неистовый. Она улыбнулась ему в губы и прикусила его нижнюю губу — едва ли это была угроза, но он всё равно ахнул, будто она вонзила в него нож.              Может быть, они могли бы быть этим «слишком» вместе.              — Ясиро, — пробормотал он. — Нэнэ, я... блять.              Нэнэ уткнулась лбом в его плечо, запыхавшаяся и странно дрожащая всем телом.              — М-м-м?              Он зацепился большими пальцами за шлевки её шорт; заёрзал, занервничал, не в силах усидеть на месте. Она хихикнула. Он, кажется, осознал, что делает, и резко отдёрнул от неё руки, принявшись вместо этого барабанить пальцами по подушкам дивана.              — Ты... ты хочешь... эм. Сходить со мной в кино? Или... или ещё куда.              Она замерла. Аманэ откашлялся.              — Ясиро?              Нэнэ фыркнула.              — Ясиро?! — Он звучал панически — как курица без головы. Она потянулась и схватила его за щеки, глубоко запустив пальцы в его тёмные волосы, и оторвала голову от его плеча, чтобы сердито на него посмотреть.              — Конечно, хочу! — Она рассмеялась. — Тебе правда нужно спрашивать?! Я сижу здесь — верхом у тебя на коленях, и у тебя хватает наглости...              — Это ты хотела пойти на свидание!              — ...наглости даже допускать мысль, что я тебе откажу! Серьёзно?! — Она поцеловала его. — Ты... — поцелуй, — большой... — поцелуй, — гребаный... — поцелуй, — дурак!              Аманэ покраснел, и глупый, остекленевший взгляд тут же выдал его с потрохами, но он всё же попытался сохранить лицо:              — Боже, ну и скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.              — Я тебя обожаю, — сказала она. Почувствовав прилив смелости, она прижалась губами к изгибу его челюсти и почувствовала, как он подавил дрожь. — Даже если ты этого не видишь. Даже если ты ещё не совсем в это веришь. Всё в порядке. Я просто буду напоминать тебе об этом, пока ты не поверишь.              — Звучит как куча работы, — сокрушённо пробормотал он. Но она заметила, что он всё равно чуть-чуть приподнял подбородок, давая ей больше места для поцелуев.              Она промычала:              — Это не работа, если мне нравится это делать.              — Я довольно упрямый.              — Так и есть, — она поцеловала его в яремную вену, чувствуя, как изменился его пульс, — но я думаю, что смогу составить тебе конкуренцию.              — Это вызов?              Нэнэ хмыкнула и отстранилась, чтобы победно улыбнуться ему:              — Тебе лучше не превращать это в вызов. Я выиграю.              — Какая уверенность, — усмехнулся он.              — Запредельная.              — Ты думаешь, что ты упрямее меня?              — Я думаю, что сломаю тебя за месяц.              У него отвисла челюсть. Густой румянец расцвел на его щеках, и Нэнэ захотелось провалиться в другое измерение. Что, блять, она только что ляпнула?! Дура, дура, дура!              — О боже... — Она закрыла рот руками и зарылась лицом в его плечо, чтобы спрятаться. — Мне так жаль! Прости, это было... О нет, я не это имела в виду...              — Блять... — его голос прямо у её уха звучал так, будто он сто лет не пил воды или только что сорвал связки в крике. — Ты и понятия не имеешь, как это было горячо.              — Что?!              Он рухнул обратно на диван, словно больше не мог держаться прямо. Одну руку он прижал к глазам — то ли от смущения, то ли от избытка чувств, Нэнэ не могла разобрать. Он шумно выдохнул сквозь зубы и убрал руку ниже, прикрывая рот. Он уставился на неё; зрачки были огромными, почти полностью затопив янтарную радужку.              — Я так на тебя запал.              — Аманэ-кун! — она попыталась натянуть воротник футболки повыше, чтобы спрятать лицо.              — Ну нет, нет, нет! Погоди-ка, разве не этого ты хотела?! — он подхватил её под бёдра и опрокинул их обоих на подушки. — Или я снова упускаю что-то очевидное?              Его локоть упёрся в диван рядом с её головой. Она пискнула, во все глаза глядя на него. И только спустя секунду до неё дошло, что смотрит она на него снизу вверх именно потому, что он, вообще-то, оказался сверху. Он нависал над ней, балансируя на локте, и выглядел на удивление застенчиво для парня, который только что провернул такой смелый маневр. Нэнэ вспыхнула и закрыла лицо руками. Это было слишком для её бедного сердца. Она всего лишь женщина! Есть предел тому, что она может выдержать!              — Значит, ты неделями твердишь, что любишь меня, а как только я это признаю — у меня неприятности? Где справедливость? — Обиженный тон сменился его привычным сарказмом. — Только не говори мне, что ты уже струсила, Ясиро. Я думал, ты у нас «крутая девчонка».              Но она слышала нервные нотки в его голосе. Когда она выглянула из-за пальцев, то увидела ту самую робкую ухмылку, которая означала, что он не до конца уверен, позволено ли ему так себя вести. Он поморщился, чуть приподнимаясь.              — …Слишком много?              — Н-нет, — пробормотала она. — Я просто… не привыкла.              — Ага, — он хмыкнул. — Добро пожаловать в клуб.              — В клуб «я-не-знаю-что-делать-теперь-когда-встречаюсь-со-своим-крашем»?              — Нам точно нужно придумать название получше.              — Может, Лемон-кун что-нибудь предложит, — сказала она, улыбаясь. — Ты знал, что за нашими спинами они называют нас Аманэнэ?              Аманэ фыркнул. Его губы дрогнули. Нэнэ с восторгом наблюдала, как он безуспешно пытается сдержать смех. Он тяжело навалился на локоть и уткнулся лбом в её плечо, открыто и искренне рассмеявшись. Его вторая рука осторожно легла ей на бедро.              — Ты — ты серьезно?              Она кивнула. Его снова пробрало на хохот.              — Это так тупо!              Нэнэ хихикнула и потянулась к нему, чтобы обнять.              — Они так делают еще со второго класса! — смеялась она.              — Но почему это звучит так складно? — хмыкал он. — Мне даже нравится.              — Нет-нет, замолчи, ничего не складно, — протестовала она. — Это ужасно глупо, Аманэ-кун, нельзя позволять ему такое спускать с рук.              — Не знаю, — протянул он. — Это лучше, чем альтернатива. Какая там была? Нэнэнэ? Вот уж нет. Наверное, Ямабуки — тайный гений, ты об этом не думала?              — Нет! — она боднула его головой, и он рассмеялся. — Я отказываюсь это признавать! Ни за что!              — Поздно, я уже включил это в свою картину мира. Ямабуки — тайный вундеркинд. — Аманэ поцеловал её в щеку и приподнялся, чтобы с ухмылкой посмотреть на неё сверху вниз. — Знаешь, я не уверен, что ты до конца продумала всю эту затею со «встречаться со мной». Тебе теперь придется иметь дело с моим дерьмом в разы чаще. Ты уверена, что готова?              Она рассмеялась. Он был упрямым. Он боялся. Она тоже была упрямой и боялась больше, чем готова была признать, но это было нормально. Он пообещал, что попробует. Ради неё. И пускай строить такие отношения на «обещании на мизинчиках» было глупо, Нэнэ всегда была немного глупой. И она решила, что это имеет значение.              Это имело значение, потому что он был напуган. Потому что его руки дрожали. Потому что даже если он считал себя «недостаточно хорошим» или нес какую-то другую чушь, он был готов довериться тому, что она всё равно сможет его любить.              Он улыбнулся — мягко, нервно и робко-счастливо. Она не могла не улыбнуться в ответ. Он любил её, и этого было вполне достаточно. И пока он сам не вобьет это себе в голову, она будет доказывать ему, что его доверие оправдано. Она не против. Она может быть храброй за них обоих, пока он смотрит на неё вот так.              Нэнэ взъерошила его волосы и снова потянула его к себе.              — Всё в порядке, — сказала она и поцеловала его один раз. — Я уже привыкла к этому моменту.              Второй раз, теперь медленнее, и она издала тихий звук в глубине горла, когда его пальцы неосознанно сжались на её бедре.              — Думаю, я справлюсь.