血とのキス

Жестокость и безразличие к окружающему миру всегда преследовали его, постоянно были в его красных холодных глазах. Движения продуманны, слова словно по заученному сценарию. Умен и расчетлив, любопытен. Кагехара Шуичи был таким с самого детства. Нелюдимый, тихий, неразговорчивый. Шмяк! Кирпич, найденный за беседкой, плюхнулся на беспомощную букашку, которая всего лишь пыталась найти укрытие и еду. Полупрозрачная кровь жука брызнула в стороны, оставляя на камне и земле мокрый след. Шуичи интересом рассматривал последствие своих действий, выделяя взглядом мелкие жучьи органы. Разорванные и разрезанные мелкими осколками бутылок тельца валялись по территории небольшого двора детского садика. Содранная в мясо коленка никогда не вызывала паники, а сочащиеся яркой молодой кровью ранки сверстников чертовски привлекали. Не меньше ему нравилось смотреть на слезы маленьких мальчиков. Это напоминало девчонок… За свои «странные» увлечения Кагехара никогда не бывал осужден. Он действовал незаметно, но если все-таки и попадался на расчленении очередной зверушки, слышал лишь «ну, он еще ребенок! Ему интересно! Пускай занимается! Наверное, он еще не знает что хорошо, а что плохо…» И Шуичи не знал. Деление на «хорошо» и на «плохо» всегда казалось ему размытым, странным, бесполезным. В общении с людьми мальчик заинтересован не был, да и те старались обходить этого мутного парня стороной. Всю свою жизнь Кагехара провел в одиноком изучении окружающего мира и мозга человека. Увлечение проблемными мальчиками заиграло новыми красками при переходе в старшую школу… Бонкичи Ома. Жертва домашнего насилия, буллинга в школе, обладатель больших, испуганных фиолетовых глаз и маленького тела. Идеален! Абсолютно хорош! Он явно достоин внимания Шуичи, его заботы, контроля, любви. Бонкичи вышел из школы с уже привычным пинком под нежную задницу, сжался, сгорбился, пытаясь стать еще меньше и незаметнее. Это не сработало. Шуичи перехватил мальчика, отводя его в сторону, движимый мыслью о том, что он не может пройти мимо, оставив бедняжку с красивыми глазками и такой, блять, очаровательной и больной судьбой одного. — Ома-кун! – голос мрачного Шуичи теперь казался слишком громким и возбужденным идеей о том, что он наконец-то разговаривает с этим чистым существом. – Ты в порядке? Так вылетел из дверей, что я испугался… - с неподдельным волнением парень изучал тело Бонкичи, но не подходил слишком близко. Мальчик очень нежный и пугливый, резкий физический контакт точно спугнет его, и тогда все пропало. — А-ам… - Ома отстранился на шаг и отвел взгляд в сторону. – да, все хорошо. — Пойдем домой вместе? Я переживаю за твое благополучие… Ома удивленно кивнул и все же согласился… Ночь опустилась на город холодной, темной пеленой. Ветер покачивал легкие шторы, закрывавшие обзор на половину луны, висевшую в небе как напоминание о том, что теперь жизнь Бонкичи поделена на «до» и «после». «Успокойся». «Расслабься». «Перестань плакать». «Я не смогу помочь тебе, пока ты так стрессуешь». «У тебя нет выбора, Ома-кун». Эти слова преследовали каждый жадный толчок жирного члена в девственную, истекающую смазкой и кровью дырочку. Тело болело. На месте прикосновений Кагехары по-любому останутся синяки. Бонкичи упирался лицом в теплую подушку. Теплую не из-за мирного сна с новым другом, а из-за горячих вздохов, которые он пускал в неё, пытаясь не слышать собственных страданий. Ома не получал никакого удовольствия ни от рук, ни от нового опыта, ни от чего. Мальчику хотелось, чтобы это быстрее закончилось, чтобы его отпустили. Бонкичи чувствовал, будто его тонкое и назло гибкое тело наполняется грязью, отвратительной смесью спермы и изнасилования. Но с другой стороны… Шуичи любит его. Касается. Хочет его. Берет то, чего хочет. Получает удовольствие. Грубость и насилие забываются в мысли о том, что Ома наконец-то нужен кому-то. Чувство извращенной привязанности заставляет попытаться расслабиться и не разочаровывать Кагехару, но блять, это так отвратительно! Покрасневшие от слез глазки смотрели в пол, когда Бонкичи встретился с Шуичи. «Я сильно устал… нагрузка такая большая, что я не сдержался и заплакал… я в порядке, Кагехара-кун, не переживай за меня». Слова об усталости были убедительными лишь до тех пор, пока Шуичи не увидел незнакомые синяки на ножках мальчика. Это раздражает. Бонкичи не имеет права лгать. Так же, как и эти ублюдки не имеют права трогать его драгоценного мальчика. — Ты солгал, - тон Шуичи был угрожающим и разочарованным, когда он взял Ому за плечо и сжал, поворачивая к себе, окидывая дрожащее тело холодным взглядом. — О чем ты говоришь? Я бы никогда… — Синяки. Они новые, Ома-кун. Мне очень грустно, когда ты лжешь, мне это совсем не нравится, - голос сочился презрением и обидой, но что-то доброе все равно можно было различить в словах Кагехары. — Прости! – заикался мальчик, чувствуя, что когда-нибудь точно получит за это по лицу. — Кто? После того, как Бонкичи рассказал о сегодняшних обидчиках, он получил не по лицу, не злость, не оскорбления, а нежные поглаживания по голове, от которых становилось спокойнее. Он пообещал разобраться со злыми сверстниками… Он сделал это… по-своему… Очередной долгий школьный день окончен. Ома радостно шел рядом со своим любимым другом и рассказывал о том, как хорошо было, ведь те суки, которые вечно его задирали, не пришли, и он был в полной безопасности. Разговоры будто лишили Бонкичи зрения. Погруженный в диалог с Кагехарой, мальчик совсем не заметил, как столкнулся с пухлым мужчиной, проходившим мимо, как уронил все, что тот нес в руках. Волнуясь о том, что может получить проблемы, Ома стал собирать вещи и возвращать их владельцу, извиняясь за свою невнимательность. Мужчина лишь поблагодарил за помощь, сказал о том, что все в порядке, ласково улыбнулся и ушел прочь. Раздражает. Больше радостные разговоры не продолжились, сменившись угнетающим, тяжелым молчанием. Острая тянущая боль появилась на затылке. Сильная рука сжала волосы сзади. Кагехара со злостью, вызванной ревностью, тащил Ому к подъезду, смотря лишь вперед. «Остановись!» «Пожалуйста, хватит, мне больно!» Бонкичи ревел и пытался убежать, избежать очередного тяжелого удара, поражавшего тонкие руки. Кости в маленьких пальчиках хрустели, высокий визг прорезал пространство, оповещая о том, насколько Оме больно. Но он заслужил. Заслужил сломанные пальцы, горящую кожу, охрипшее горло и заточение в этой холодной, уже тошнотворной квартире. В напоминание о том, что Ома больше никогда не выйдет на улицу, все окна были забиты. Теперь существовать здесь, в пустом, пыльном помещении было отвратительно и выматывающе. Желание сбежать, пропасть из поля зрения было невыносимым, но останавливала эта необъяснимая любовь к контролю, к самому Шуичи. Прогулки теперь проходили исключительно по балкону, ведь свежий воздух полезен для здоровья, в отличие от контакта с людьми. Ома радовался каждый раз, когда снова видел лучики солнца, ему нравилось высовываться из окна, даже если впоследствие его голова снова болела из-за грубой хватки, которая тянула его обратно. Даже если потом на столе валялись отрубленные руки и вырезанные глаза соседей, которые смотрели на Бонкичи снизу. Игнорируя тошноту, Ома старался хорошо вести быт и регулярно проводил уборки. Сломанные пальцы не позволяли делать это достаточно хорошо. Грязное пятно на зеркале конкретно вывело Шуичи из себя. — Возвращаясь домой после учебы я рассчитываю увидеть дом чистым, а тебя радостным. – Кагехара угрожающе смотрит на своего возлюбленного. – вот это, - он указал на пятно. – меня совершенно не удовлетворяет. В отличие от тебя, Ома-кун — Нет… - Бонкичи заикается, чувствуя тревогу, понимая, что сейчас ему снова будет больно. – я сейчас же все исправлю! Кагехара-кун, нет! Мальчик заткнулся. Щека горела. Тело снова пронизывала острая боль меж ягодиц. Это повторяется. Снова. Изо дня в день. Ома знал тело своего насильника наизусть. Знал повадки. Знал куда упадет его рука в этот раз. Знал, что просить пощады бессмысленно. Секс с Шуичи больше не приносил боли в процессе. Мальчик привык к тому, что чувствует. Привык к тому, что любое его «неправильное» действие приводит к насилию. Отвратительно. Грязно. Невыносимо. Тяжело. Бонкичи терпел эти прикосновения и тогда, когда у Кагехары появлялись новые безумные идеи. Было ощущение, что в его голове совокупляются лоси, которые бьют рогами по извилинам и заставляют рождаться такие отвратительные причины для того, чтобы очередной раз трахнуть Ому. Сперма вытекала из тела, словно суп, приготовленный на обед. Задница разрывалась, как порванная одежда. Кровь текла из ран, как вода по глубокому каньону из какой-то тупой документалки. Это невероятно заводило Шуичи, и единственное, что оставалось Бонкичи – это терпеть, молчать, поддакивать. Возвращение Кагехары домой после учебы было настоящим кошмаром. Он злился буквально на все! — Я дома, Ома-кун! – с радостью в голосе Шуичи крикнул это вглубь квартиры. Отсутствие мальчика, встречающего его под дверью, немного разочаровывает. Он прошел в комнату. Веселье тут же пропало из его глаз и голоса. – ты не встретил меня. Не рад тому, что я вернулся? — Прости… - Бонкичи медленно поднял голову с подушки. – прошлый вечер был болезненным. У меня нет сил, я очень устал и, у меня совершенно нет настроения… — Больно? О, милый, ты еще не знаешь что такое «больно», - угрожающе проговорил наполняемый злобой Шуичи Не непривычный вид партнера напугал Ому, он попытался закрыть тело руками, но это было глупо, это еще больше разозлило Кагехару. Схватив мальчика за запястья, Шуичи завел их за его спину, уложил его на живот и врезался коленом в измученную задницу, наклоняясь к уху Бонкичи. — Разве я не делаю тебя счастливым? Мне больно видеть тебя таким несчастным, когда я возвращаюсь… будет немного неприятно, но ты понимаешь почему это происходит, да, Ома-кун, милый? Кулак прошелся по спине. Шлепки по голове, по лицу. Жестокость, смешанная с нежными поцелуями в больные места не давала Бонкичи понять что он чувствует к этому парню. Любит. Ненавидит. Любит, не хочет потерять! Ненавидит, лучше сбежать, чем провести тут еще хоть день… Любит, стерпит все. Научится быть хорошим. Сделает Шуичи счастливым. Сделает все, на что способен, даже если будет больно. Даже если хочется исчезнуть. Он не сможет уйти, потому что безоговорочно влюблен.