FAMIGLIA: Cosa Nostra

Дождь в Палермо шёл не переставая третьи сутки. Он не омывал город, а лишь размазывал его грязь по стенам домов цвета выцветшей охры и брусчатым мостовым. Влажный холод проникал под одежду, заставляя ёжиться даже самых стойких. Но для Вико холод был лишь фоном, отстранённым ощущением где-то на периферии сознания. Его мир сейчас состоял из трёх вещей: свинцового веса пистолета «Беретта» в руке, едкого запаха морской соли, смешанного с вонью гниющих водорослей, и прицела, в котором металась фигура японского контрабандиста. Порт был их целью. Крошечный, но стратегически важный кусок побережья, который алчный японский клан Мацуба-кай имел наглость считать своим. Эспозито такого допустить не могли. — Вико, статус, — прозвучал в микрофоне уха спокойный, низкий голос Тэкито. Вико даже не пошевелился, его палец лежал на спусковом крючке. — Южная сторона очищена. Остались крысы в основном ангаре, — монотонно пробурчал он. — Данте хочет, чтобы это было быстро и чисто. Мысль о Данте заставила Вико выпрямить спину. Он не мог его подвести. — Для них это уже не будет быстрым, — безразличным тоном ответил он и плавно нажал на курок. Глухой хлопок, приглушённый глушителем. Японец, кричавший что-то на своём языке, рухнул на мокрый асфальт. Алое пятно быстро расползалось по его жилету. Хладнокровие и эффективность. Именно за это его ценили.

***

В Неаполе солнце пыталось пробиться сквозь пелену смога. Но для Гастона света не существовало в принципе. Только холодная, выжженная равнина ненависти. Он стоял в центре роскошного, но захваченного хаосом ресторана. Битые стекла, перевёрнутые столы, испуганные всхлипывания где-то из-за барной стойки. Перед ним на коленях трясся упитанный итальянец, владелец полдюжины заведений, который решил, что платить клану Каса невыгодно, и попытался переметнуться к ’Ндрангете. — Пожалуйста, Гастон, у меня семья... Я всё верну! Вдвойне! — лепетал мужчина, по щеке его струилась кровь из разбитого носа. Гастон смотрел на него пустым взглядом. Где-то в глубине, в том месте, что он давно замуровал, шевельнулось что-то похожее на жалость. Но он тут же придушил это чувство. Жалость — слабость. Слабость ведёт к смерти. — Ты оскорбил не только наш карман, — тихо, но чётко произнёс Гастон. Его голос был низким и обволакивающе опасным. — Ты оскорбил нашу семью. Наш дом. Он медленно поднял пистолет. Глаза мужчины расширились от ужаса. — Нет... Нет, прошу! Выстрел прозвучал оглушительно громко в тишине зала. Не в голову. В колено. Гастон хладнокровно наблюдал, как мужчина заходился в беззвучном крике, схватившись за раздробленный сустав. — Пусть все знают, — обратился Гастон к своим солдатам, не глядя на дёргающееся на полу тело. — Nessuno osa toccare la nostra casa.

***

В шикарном кабинете частного клуба Палермо царила почти курортная атмосфера. Если не считать того, что Киро с улыбкой до ушей целился из своего «Кольта» в лоб громилы, который был вдвое больше его. — Ну и что же, мой милый Джузеппе? — голос Киро звенел, как колокольчик. — Мы же договорились о проценте? Я люблю, когда люди держат слово. Это так старомодно, но так мило. Владелец казино, тучный мужчина с пурпурным лицом, заикаясь, пытался что-то объяснить, оглядываясь на своих «гостей» — бандитов из соперничающего клана, которых он нанял для защиты. — Киро, понимаешь, ситуация немного изменилась... — О, я обожаю перемены! — воскликнул Киро, его глаза весело искрились. — Особенно когда они связаны с внезапным появлением новых друзей! Ребята, а вы не хотите присоединиться к нашему клубу? Членский взнос — всего одна пуля. — Он тут же рассмеялся, видя, как напряглись наёмники. Один из них резко рванулся к оружию. Казалось бы, ситуация стала граничить со смертельной. Но Киро лишь вздохнул и с преувеличенной грустью покачал головой. — Ах, как же невежливо прерывать деловую беседу… Его выстрел прозвучал первым. Точно в руку. Второй выстрел — в ногу второго громилы. Они рухнули с криками, даже не успев понять, что произошло. Киро подскочил к ним, по-прежнему широко улыбаясь, и забрал их оружие. — Что, ребята, вам так не понравилось, как я танцевал танго с вашим боссом? — он повернулся к бледному как полотно владельцу казино. — Не переживай, Джузеппе, уроки бесплатные. Теперь о наших деньгах. Я думаю, в свете сегодняшних событий твоя доля увеличивается. Скажем, на пятьдесят процентов? В знак нашей крепнущей дружбы. Он подмигнул. В воздухе пахло порохом, кровью и абсурдом. Но Киро дышал этим воздухом, как родным.

***

В роскошном загородном особняке под Неаполем шёл свой спектакль. А его режиссёром был Санто. Он сидел в кресле из тёмного дерева, попивая эспрессо, словно был на дружеской встрече. Напротив него, весь в нервном поту, ёрзал мэр одного из прибрежных городков. Между ними на столе лежала папка с фотографиями: мэр в компрометирующих позах с несовершеннолетним омегой. — Вы понимаете, Альдо, — голос Санто был мягким, почти отеческим. — правительство так не любит скандалы. А педофилия... это уже даже не скандал. Это конец. — Я заплачу! Любые деньги! — выдохнул мэр, его руки дрожали. — Деньги? — Санто мягко улыбнулся, но его глаза оставались холодными, как лёд. — Я не торгую деньгами, Альдо. Я торгую будущим. Твоим будущим. И будущим этого города. Он отпил глоток кофе, не спеша. — Вот тебе будущее. Завтра ты подпишешь указ о передаче участка побережья под строительство моего нового грузового терминала. Все проверки пройдут мгновенно. А затем ты проголосуешь за снижение налогов на логистический бизнес. Для определённых компаний, конечно же. Он поставил чашку с тихим стуком. Звук прозвучал как приговор. — Или эти фотографии увидят твой муж, дети и, что важнее, прокуратура. Выбор за тобой. Я даю тебе шанс остаться «святым» в глазах общества. Я считаю, что это очень милосердно с моей стороны. В его тоне не было ни капли насмешки, только холодная, неоспоримая правда. Он не угрожал — он констатировал. И в этой спокойной уверенности было больше силы, чем в любой ярости.

***

В подвале старой сыроварни, которую Эспозито использовали как одну из временных точек, царила иная атмосфера. Атмосфера молчаливого ужаса. Данте не произнёс ни слова. Он просто смотрел. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, был прикован к человеку, привязанному к стулу. Это был их бывший бухгалтер, попытавшийся скрыть часть доходов от клана. Тэкито стоял в тени, его руки в чёрных перчатках были спокойно сложены за спиной. Он не был палачом. Он был свидетелем и архивариусом. Он фиксировал всё: каждый вздох, каждый мышечный спазм. Бухгалтер Франко рыдал, пытаясь оправдаться. Данте медленно подошёл к нему. Он не спеша снял перчатку и провёл тыльной стороной ладони по щеке мужчины, смахивая слезу. Жест мог бы показаться ласковым, если бы не ледяная пустота в его глазах. — Франко, — наконец заговорил Данте, и его бархатный бас, казалось, заполнил всё помещение. — Мы были тебе семьёй. А семью не предают. Тэкито кивнул одному из солдат. Тот молча поднёс раскалённый докрасна прут. — Ты украл не деньги. Ты украл наше доверие. И за это, Франко, — Данте отступил на шаг, давая место палачу, — нет прощения. Он не отводил взгляда, пока железо впивалось в плоть, а воздух наполнялся запахом горелого мяса и отчаяния. Ни крика, ни угроз. Только молчаливое правосудие. Беспощадное, как закон пустыни и Дон Данте.

***

В сердце Неаполя, в одном из элитных борделей, которыми управлял Ачиль, царила видимость безмятежности. Шёлковые портьеры, приглушённый свет, томная музыка. Сам Ачиль, одетый в идеально сидящий красный атласный костюм, с чашкой чая в руках, обходил залы с хозяйским видом. Его улыбка была оружием, а обаяние — щитом. К нему подошёл один из «гостей», влиятельный банкир, с наглой ухмылкой. — Малыш, а где тут у вас омеги покруче? Чтоб не просто так, а с характером? — его рука потянулась похлопать Ачиля по щеке с панибратской снисходительностью. Рука не опустилась. Ачиль поймал её своими тонкими, но цепкими пальцами. Его улыбка не исчезла, она стала острее, как лезвие бритвы. — Signore, — его голос был сладким, как яд. — Здесь все омеги обладают безупречным характером. В отличие от некоторых гостей. Он не повысил тон, но его глаза, обычно искрящиеся, вспыхнули холодным огнём. Он сжал запястье банкира, заставляя того поморщиться. — Вы заплатите двойной тариф. За беспокойство. И за урок вежливости. А если вы откажетесь… — Ачиль наклонился к его уху и прошептал так тихо, что услышали только они двое, — я расскажу вашему мужу, что вы предпочитаете не омег, а альф. И покажу ему фотографии с вашего последнего визита в Риме. Они очень... выразительные. Он отпустил руку. Банкир был белее мрамора на столешнице бара. Ачиль снова сиял беззаботной улыбкой. — Желаю приятно провести время, signore. И помните, в моём доме платят все.