Moonlight

      Летний московский вечер обволакивал город липкой духотой и запахом нагретого асфальта. Для Антона этот вечер означал одно — конец мучительной, но невероятно успешной эпопеи. Трек «Moonlight» от Hasnuts взорвал чарты, а общественность до сих пор ломала голову, кто же этот загадочный, дерзкий силуэт на обложке. А Антон знал. И это был он. Воспоминания о том дне накрыли с головой, заставляя вновь испытать то удушающее смущение, что пропитало насквозь всю памятную фотосессию для обложки трека.

***

      Он сидел на перилах заброшенной детской площадки в Кузьминках, куда они забурились в поисках укромного местечка без лишних глаз, в том самом, теперь уже культовом, образе. Узкая чёрная юбка-карандаш из плотной, слегка блестящей ткани, которая заканчивалась неприлично высоко над коленями, и огромный, словно с чужого плеча, чёрный пиджак, что делал его талию невозможной, будучи прихваченным в районе пояса ремнём. Под пиджаком же — ничего. Нежно-розовые ботильоны на ногах завершали строгий образ, внося лёгкий акцент чего-то невинного. Арсений Попов, его личный фотограф, его муза, его вечный раздражитель и, что самое главное, его любимый мужчина, сидел напротив, скрестив ноги, и пил остывший кофе из стакана. Его взгляд, как всегда, был небрежно-оценивающим, скользящим по изгибам тела, которые он сам так виртуозно запечатлел через объектив на свой фотоаппарат. — Ты выглядишь как произведение искусства, Антош, — промурлыкал Арсений, не отрывая глаз. — Слишком дорогое для этой помойки. — Заткнись, — выдохнул Антон, поправляя воротник пиджака. — Я выгляжу как человек, который две недели не спал, пытаясь свести звук, пока ты издевался надо мной своими дурацкими советами. Эта песня — ода моей ненависти к тебе, ты в курсе? Арсений рассмеялся — низко, грудно, и этот звук заставил Антона вздрогнуть. — Конечно в курсе. Потому она и станет хитом. Секс и агрессия всегда продаются. И юбка, кисунь. Юбка — это твоё. Шастун покраснел. Он ненавидел, как легко Арсений мог заставить его чувствовать себя выставленным напоказ. Юбка же была идеей Арсения. Изначально она звучала как шутка, но Попов настоял: «Твои ноги, Антош, просто созданы для подобного образа, грех их скрывать. А в сочетании с этим строгим, мужским пиджаком… Это идеальный контраст. Ты будешь выглядеть невероятно порочно». И он выглядел. — Я хочу снять это немедленно, — прошипел Антон, пытаясь расстегнуть молнию юбки, но пальцы дрожали. Где-то в спортивной сумке рядом с ними лежала нормальная, по мнению Шастуна, одежда, в которую хотелось срочно переодеться обратно. — Ни в коем случае, — Арсений поставил стакан на землю и поднялся. — Мы здесь не просто так, мой дорогой. Наша фотосъёмка должна завершиться иначе. И я хочу, чтобы ты был в полной боевой готовности. Он подошёл к Антону, и разница в их росте, подчёркнутая высоким обхватом ремня на талии, пока тот стоял напротив сидящего Шастуна, возвышаясь над ним, внезапно показалась Антону невыносимой. Арсений был в светлых брюках и простой чёрной футболке, расслабленный, но хищный, как зверь, от чьих лап жертва уже не в состоянии сбежать. — Ты знаешь, что заставил меня почувствовать, когда писал эту песню? — Попов наклонился, его дыхание опалило кожу за ухом Антона. — Ты был таким сердитым, таким сосредоточенным. И я думал только о том, как бы тебя отвлечь. Как бы заставить тебя почувствовать себя нуждающимся в этой твоей сильной и независимой позе. Антон тяжело сглотнул. Он знал, к чему это ведёт. Арсений всегда играл на его чувстве стыда и потребности быть «правильным» перед лицом публики, прекрасно понимая, что тающему Шастуну было нечего противопоставить. — Арс… здесь люди могут быть. — Могут, — подтвердил Арсений, его губы растянулись в тонкой, дьявольской улыбке. — Но мы выбрали идеальное место, не так ли? Заброшенный уголок, высокие кусты, и эти прекрасные, скрипучие, ржавые… Попов кивнул в сторону старых качелей. Две пары, стоящие рядом, с толстыми цепями, которые могли выдержать, казалось, что угодно. — Качели? Серьёзно? — Абсолютно. Ты же хотел острых ощущений, когда надевал эту юбку, верно? Хотел, чтобы я видел тебя… уязвимым. Он протянул руку и провел кончиками пальцев по краю юбки, прямо там, где она соприкасалась с бёдрами, совсем немного залезая под подол, чтобы потом дотронуться до внутренней стороны бедра. Антон вздрогнул. — Пойдём, мой мальчик. Давай отметим наш успех.

***

      Качели не были холодными из-за крепких деревянных сидушек, что несомненно радовало. Металлические цепи протяжно скрипнули, когда Арсений усадил Антона на одну из них. Ткань юбки натянулась, демонстрируя каждый изгиб, и Антон инстинктивно попытался прикрыть себя длинным пиджаком, однако Арсений мягко, но настойчиво, оттянул ткань назад. — Не надо прятаться, — прошептал он, опускаясь на колени между ног Шастуна, — я хочу смотреть. И я хочу, чтобы ты чувствовал, насколько открыт. Только для меня одного. Антон крепко обхватил цепи качелей непослушными пальцами, его ладони привычно вспотели, скользя по гладкому металлу. Он чувствовал, как сердце бешено колотилось о рёбра, словно в стремлении пробить грудную клетку насквозь. Это было слишком. Слишком видно, слишком рискованно, слишком-слишком. — Арс, мы на улице… — И? Ты боишься, что кто-то увидит, как ты меня хочешь? — Арсений усмехнулся, его глаза сверкали, отражая свет далёкого фонаря. — Ты же сам написал о том, как ты свободен, как не боишься осуждения. Я думаю, мне тоже зайдёт бельё, что я тебе подарил, — он самодовольно произнёс одну из строчек нового трека. — Покажи мне это. Покажи, что ты не просто мальчик в юбке на обложке скрывающего свою личность исполнителя, а мой собственный, грязный, но такой сладкий мальчик. Он целиком запустил руки под подол юбки, нетерпеливо сжимая под пальцами горячую кожу. Ткань была плотной, но под ней находились только гладкие, открытые ноги Шастуна, не облачённые в тонкий капрон колготок. Ладони поползли выше и не наткнулись на преграду в виде нижнего белья. Арсений издал низкий, довольный звук, наслаждаясь собственными ощущениями. — Ничего. Отлично. Я знал, что ты готов. Его пальцы исследовали внутреннюю поверхность бёдер, дразняще приближаясь к центру. Антон резко выдохнул, его тело мгновенно отреагировало на ласки. Ситуация до жути смущала: сидеть на качелях, чувствуя под собой неустойчивую поверхность и зная, что в любой момент может появиться прохожий, усиливало возбуждение до предела. — Так-то лучше, — пробормотал Попов, когда его пальцы нашли нужное место, проникая внутрь тела. Тугие стенки неохотно поддавались, но на них ещё оставалась смазка, которую не успел смыть с себя Шастун после недавней дрочки. Они слишком долго не виделись с Арсением. — Чувствуешь, как я тебя открываю? Как ты дрожишь, сидя здесь, в моей юбке. — Это не твоя юбка, — прохрипел Антон, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ошибаешься. Я выбрал её, я надел её на тебя, я сделаю этот образ знаменитым в ней. Значит, она моя. И ты — тоже мой. Арсений надавил сильнее, его движения стали уверенными и ритмичными. Антон вцепился в цепи так, что костяшки пальцев побелели. Он вынужден был слегка прогнуться, чтобы дать Арсению лучший доступ, и это движение заставило юбку ещё больше задраться. Следуя очередному страстному порыву, Попов приподнял одну ногу своего парня, закидывая к себе на плечо, чтобы мокро и широко лизнуть острую коленку, переходя укусом по бедру вверх. — Посмотри на себя, — он поднял взгляд, требуя зрительного контакта. — Мой мальчик, весь такой высокий и строгий сверху, в пиджаке. А снизу… такой доступный и мокрый. И всё, что тебя отделяет от любопытных глаз — это эта тонкая полоска ткани. Слова Арсения были грязными, но не отталкивающими. Шастун мог стесняться и отрекаться от этого всеми силами, вот только в действительности млел от подобного обращения к себе. Это были их грязные словечки, создающие интимный мир, где стыд и желание переплетались в тугой узел. — Я хочу, чтобы ты был громче, — потребовал Арсений, ускоряя темп, но не добавляя ещё пальцев, остановившись на двух, — хочу, чтобы каждый ржавый скрип этой качели напоминал тебе, где ты сейчас и что ты делаешь. Антон попытался прикусить губу, чтобы сдержать стон, но Арсений был быстрее. Он поднялся обратно на ноги, не вынимая из того пальцы, наклонился и настойчиво поцеловал в шею, тут же отстраняясь. — Нет, кисунь. Звуки. Мне нужны твои звуки. Попов отстранился на мгновение, чтобы расстегнуть ширинку своих брюк. Антон наблюдал за этим движением, его глаза горели от подступивших слёз наслаждения. Он чувствовал себя на грани, подвешенным между отчаянным удовольствием и ужасом быть пойманным. — А теперь, — сказал Арсений, вынимая свой член из белья и штанов, что спустил лишь немного вниз, не раздеваясь полностью, — ты будешь качаться. Он дёрнул юбку до конца наверх, открывая абсолютно голые ягодицы и возбуждённый член, быстро приставил себя к Антону, крепко сжимая его талию обеими руками для опоры. Ощущение проникновения было резким и глубоким. Антон неестественно высоко застонал, и этот звук эхом отозвался от металлических конструкций и пустоты вокруг. — Тихо, тихо, — прошептал Арсений, смещая одну ладонь ниже, придерживая его за бёдра. — Мы же не хотим, чтобы нас услышали. Хотя, если честно, мне бы понравилось. Он начал размеренно двигаться. Качели под Антоном заскрипели, издавая ритмичный, нарастающий звук, который идеально соответствовал их темпу. Каждый толчок Попова слегка отталкивал Антона назад, и ему приходилось цепляться за цепи, чтобы сохранить равновесие. Эта нестабильность, словно он парил в невесомости, была невероятно возбуждающей. — Ты чувствуешь, как ты открыт? — Арсений дышал тяжело, его лоб прижался к плечу Антона. — Твоя юбка задрана, твои ноги разведены. Твоя задница почти касается сиденья, которое стало невероятно горячим лишь от тебя самого. И ты стонешь. Показательно стонешь в общественном месте. Тебе это нравится, признайся. — Да, — выдохнул Антон, его голос был едва слышен. Слов не хватало для более чёткого ответа, из головы вылетело абсолютно всё — даже то, кто они и где находятся, — нравится, когда ты так… доминируешь. — Доминирую? Нравится, когда тобой управляют? Я твой коллега, фотограф, твой любовник. Почти всю музыку ты пишешь для меня. Я заставил тебя надеть эту юбку и сделать это фото достоянием общественности. И теперь я заставляю тебя кончать на этих грязных качелях. Арсений схватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его глаза были тёмными, полными голода и триумфа. — Ты думаешь, ты сможешь без меня, да? Писать песни про то, как я тебя бешу? Но ты же знаешь, что это всё… любовь. Вот такая, порочная и громкая. Он наклонился и впился в губы Антона, это был глубокий, отчаянный поцелуй, который заглушил всё вокруг, включая стоны и всхлипы, но не заглушил нарастающий ритм в их телах. Антон почувствовал, как напряжение достигло критической точки. Он был полностью во власти Арсения, во власти этой ситуации. Это было унизительно и возвышенно одновременно, так, как нравилось им двоим. — Арс… я сейчас… — Давай, мой мальчик, — Арсений сделал несколько сильных, глубоких толчков, — покажи мне, как сильно ты меня хочешь. Покажи, как ты кончаешь, будучи настолько разбитым, насколько ненавидишь так себя чувствовать обычно, без меня. Издав громкий, прерывистый стон, который был частично заглушён плечом Арсения, обтянутым футболкой, он кончил, его тело сжалось, и Антон безвольно повис на цепях, тяжело дыша. Арсений последовал за ним мгновением позже, все мышцы напряглись, и он издал низкий, удовлетворенный рык. Он остался внутри Антона, прижимая его к себе. *** Несколько минут они просто сидели, восстанавливая дыхание. Качели размеренно двигались, издавая тихий, мелодичный лязг. Они успели поменяться местами и теперь Попов восседал на сидушке, пока на нём всё ещё находился Антон. Арсений медленно вышел, и Шастун почувствовал, как холодный воздух касается его влажной кожи, по ягодицам потекла липкая сперма, капая на землю. Он инстинктивно потянулся к пиджаку, чтобы прикрыться, но Арсений остановил его. — Нет. Посиди так. Ты идеален. Он достал влажную салфетку из кармана брюк и, игнорируя протесты Антона, начал аккуратно вытирать его. Это был интимный, нежный жест, контрастирующий с предыдущей грубостью. — Ты знаешь, почему я тебя бешу? — тихо спросил Арсений, глядя на Антона снизу вверх. Антон покачал головой. — Потому что ты не можешь контролировать свою реакцию на меня, — Арсений улыбнулся, но на этот раз улыбка была мягкой. — Ты можешь быть самым высоким, самым саркастичным, самым неприступным. Но когда я говорю тебе, что ты мой, и заставляю тебя чувствовать себя выставленным напоказ таким, какой ты есть… ты сдаёшься. И это самое прекрасное, Антош. Он застегнул свои брюки, затем поднялся, чтобы поправить юбку Антона. Опустил подол и разгладил складки. — Никто не узнает, что наш хит был записан в приступе ярости, а отмечен в приступе похоти на старой площадке. Это наш секрет. Твой и мой. И этой юбки. Шастун искренне негромко рассмеялся, уже жалея этот многострадальный элемент одежды. Когда Попов помог парню слезть со своих колен, Антон почувствовал себя уставшим, но невероятно живым. Он обнял Арсения, прижимаясь к его груди. — Я люблю тебя, придурок, — пробормотал он в футболку Арсения. — Я знаю, — тот поцеловал его в макушку. — И я люблю тебя, твои заскоки, и твою музыку, и твою способность выглядеть так чертовски горячо в любой ситуации. Они постояли так ещё минуту, слушая тишину улицы. Антон чувствовал, как его тело медленно остывает, но внутри него до сих пор горел огонь, зажжённый Арсением. — Поехали домой, — сказал Арсений, беря его за руку и хватая уже ненужную сумку со сменной одеждой. — И да, ты можешь снять юбку. Но только дома. И только для меня. Шастун кивнул, крепко сжимая ладонь Арсения. Он шёл по асфальту, чувствуя на себе плотную ткань юбки и объёмный пиджак, и впервые за вечер ощутил, что этот образ принадлежит ему. Он был желанным и любимым. И это было их идеальное, счастливое завершение.