Поцелуй тьмы

Джису помогала Розэ собирать вещи, и эта подготовка к поездке выглядела ровно так, как всегда выглядела подготовка к чему-то важному у Розэ: красиво, громко и слегка хаотично, будто в её голове одновременно звучали три разных плана, и все срочно требовали выполнения. По квартире то и дело проносились шаги. Где-то хлопнула дверца шкафа. Потом ящик комода. Потом снова шкаф. Розэ металась из комнаты в комнату в почти маленькой панике, прижимая к груди стопку одежды. — Джису! — крикнула она из спальни, сражаясь с гардеробом. — Ты не видела мои белые топы? Те, новые! Я точно их положила в какое-то очевидное место! Джису, сидевшая на краю дивана у открытого чемодана, подняла голову и спокойно оглядела комнату. Рядом лежала аккуратно сложенная стопка вещей: джинсы, брюки, футболки, бельё, косметичка, всё по категориям. — На верхней левой полке, — спокойно ответила Джису, даже не повышая голос. — На какой ещё верхней? — донеслось в ответ, и в голосе Розэ звучала та самая драматическая интонация, которой она озвучивала любую бытовую проблему, как конец света. Через несколько секунд Розэ вылетела в гостиную с победным видом и с двумя топами в руках. — Нашла! — объявила она торжественно. — Они прятались от меня. Я знала. — Конечно, — сухо ответила Джису, не поднимая глаз от чемодана, и продолжила складывать вещи. Розэ тут же снова исчезла и через минуту вернулась, кинув на кровать пару шорт, настолько коротких, что Джису даже не сразу поняла, как это вообще классифицируется как одежда. Джису мельком посмотрела на них, слегка прищурилась и, не меняя тона, бросила: — Эти шорты можно и не брать. Они слишком короткие. На секунду в квартире повисла тишина, а потом из глубины коридора послышался веселый крик Розэ: — Я не слышу!  Джису невольно усмехнулась коротко, почти незаметно. Улыбка тронула уголки губ и тут же исчезла, как будто она позволила себе её только на секунду. Она ничего не ответила, просто подняла шорты, внимательно осмотрела их, как эксперт, и, всё-таки, аккуратно сложила в чемодан, отдельно, в боковой отсек. Просто на случай. Потому что спорить с Розэ в такие моменты бесполезно, да и не хочется. Розэ тем временем продолжала носиться по квартире, как маленький, светлый ураган. То появлялась на секунду у двери с вопросом «а куда я положила зарядку?», то внезапно вспоминала, что нужно взять «обязательно вот эту штуку», то начинала искать серёжки, без которых она «никуда не поедет». Джису всё это спокойно выдерживала. Она молча складывала вещи, поправляла углы одежды, закрывала баночки в косметичке, проверяла документы, как будто её главная задача была всё держать под контролем. И в какой-то момент шум стих. Розэ вернулась в гостиную и вдруг села прямо за спиной Джису на край дивана. Она не сказала ничего сразу, просто наклонилась и обняла девушку сзади, прижавшись щекой к её волосам, обвив руками так, будто хотела удержать её в себе на секунду дольше. Джису замерла, позволив этому объятию случиться. И в этой короткой паузе было что-то очень интимное, тихое, домашнее. Не громкая страсть, а привычная близость, в которой не нужно доказывать любовь словами. — Ты правда не обижаешься? — спросила Розэ наконец, чуть тише, чем обычно. — Что я поеду с Дженни раньше. Её голос звучал шутливо, но в нём всё равно сквозила осторожность: как будто она боялась, что под слоем суеты и сборов может скрываться настоящая рана. Джису медленно повернулась. Розэ тут же наклонилась ближе, будто хотела увидеть ответ на лице ещё до того, как он прозвучит. Её глаза блестели: живые, теплые, чуть виноватые. Вместо ответа Джису просто поцеловала её. Нежно. Спокойно. Без спешки. Как будто этим поцелуем она ставила точку в вопросе. Розэ на секунду улыбнулась прямо в поцелуй, и её руки на талии Ким сжались чуть сильнее. Когда Джису отстранилась, её голос был ровным, уверенным: — Конечно, я не обижаюсь. У вас с Дженни давно не было достаточно времени провести вдвоём. Я понимаю, как это для вас важно. Она чуть приподняла бровь, добавив почти буднично: — И я всё равно приеду. Просто немного позже. Розэ выдохнула облегчённо, как человек, который слишком переживал и теперь наконец выдохнул. Она расплылась в улыбке: большой, искренней, почти детской. — Ты просто лучшая, — заявила Розэ безапелляционно, наклоняясь ближе и целуя Джису в щёку. — Серьёзно. Я… я иногда не понимаю, как мне так повезло. Джису тихо усмехнулась: — Тебе повезло, потому что ты очаровательная катастрофа. — Я горжусь этим, — тут же радостно согласилась Розэ и, отстранившись, посмотрела на Джису внимательнее. В её глазах на секунду мелькнуло что-то серьёзное: — Я так хочу, чтобы Дженни также повезло. В этих словах была не только забота, но и что-то глубже, то, что Розэ, возможно, сама не могла объяснить. Джису на секунду задержала взгляд на лице Розэ. Её выражение осталось спокойным, но внутри будто что-то щёлкнуло. — У меня есть просьба, — сказала Джису спокойно. Розэ тут же выпрямилась и, не раздумывая, махнула рукой: — Я согласна на всё. Джису рассмеялась уже чуть заметнее, теплее: — Ты даже не знаешь, о чём я. — Неважно, — с довольным видом ответила Розэ. — Если ты просишь, значит сделаю. Джису чуть наклонилась вперёд, словно собиралась рассказать секрет, и голос её стал чуть мягче: — Сможешь уговорить Дженни взять с собой то винное платье? То, что вы покупали в выпускном классе. И… чтобы она надела его на открытие. Розэ моргнула. Сначала она будто не поняла. Потом на её лице появилось выражение искреннего замешательства. — Винное платье?.. — переспросила она. Розэ нахмурилась, пытаясь быстро прокрутить память: — Дженни, конечно, его хранит. Но… Джису, зачем? Оно же не совсем в её стиле. И вообще… — она скользнула взглядом по Джису, подозрительно прищурившись. — Я не уверена, что оно ей всё ещё в пору. Прошло сколько лет… Джису смотрела на неё спокойно и уверенно: — Просто доверься мне, — сказала Джису тихо. — Пожалуйста. Розэ открыла рот, чтобы возразить, но замолчала. Она снова посмотрела на Джису, уже внимательнее. — Это… важно? — спросила Розэ уже без шуток. — Да, — коротко ответила Джису. Розэ помолчала ещё пару секунд, будто боролась с желанием потребовать объяснений. Потом она тяжело вздохнула, театрально закатила глаза и, наконец, сдалась: — Ладно. Хорошо. Я попробую. Она подняла палец, словно ставя условие: — Но если Дженни на меня посмотрит так, будто я сошла с ума, я скажу, что это была твоя идея. Джису улыбнулась едва заметно, но тепло: — Скажи, — согласилась она. — Мне не навредит. Розэ снова обняла её, уже сбоку, уткнувшись носом в шею, как будто пыталась вытянуть из неё недосказанное. — Ты странная, — пробормотала она. — Но я тебя люблю. Джису аккуратно провела пальцами по её волосам. — Я знаю, — сказала она тихо.

***

Лиса не была готова. Она думала, что привыкла к голоду. За годы можно привыкнуть к чему угодно: к пустоте после кормёжки, к раздражающему зуду под кожей, к привычному надо, как к дыханию. Она жила на диете достаточно долго, чтобы считать себя сильной. Сдержанной. Дисциплинированной. Но стоило ей увидеть Дженни, пусть даже не в реальности, не в руках, не в своей власти, а всего лишь услышать о ней, почувствовать её существование слишком близко к себе, как эта дисциплина рассыпалась в прах. Голод ударил сразу. Не постепенно. Не волной. А как если бы кто-то открыл внутри неё шлюз и в неё хлынула ледяная чёрная вода, которая одновременно жгла. Это ощущалось физически. В горле появился сухой привкус пепла, такой, будто она долго глотала дым. Во рту стало пусто, язык словно ободрали наждаком. Под рёбрами разгорелся жар: не тёплый, не приятный, а сухой, колючий, как раскалённые иглы. Он поднимался вверх к груди, к ключицам, к шее, и там становился почти невыносимым: будто кожа стала тесной, будто её натянули на слишком горячее тело. Дыхание сбилось. Как только Джису исчезла, её пальцы задрожали, Лиса сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она не чувствовала боли. Она чувствовала только то, что внутри что-то требует: Сейчас. Немедленно. Утоли. И самым страшным было то, что ее голод имел имя. Дженни. Не как просто слово. Как вкус. Как запах. Как точка в мире, к которой тянется вся её природа, даже если разум кричит: «нельзя». Лисе нельзя было её желать. Ей нельзя было даже думать об этом желании, потому что даже мысль сама по себе делала хуже. И всё же образ девушки преследовал её, как заноза под кожей: не уходил, не притуплялся, не растворялся среди тьмы. Лиса пыталась оттолкнуть его. Пыталась заставить себя вспомнить, ради чего она ушла, но против своей природы Лиса, сколько ни ненавидела себя за это, оказалась бессильна. Первые часы после встречи с Джису она просто металась по нижним коридорам, как зверь, которому нельзя в клетку и нельзя на волю. Тьма вокруг реагировала на её состояние: где-то шевелились тени, будто принюхивались. Камень под ногами отдавал глухим эхом, и это эхо будто повторяло её внутреннее: Хочу! Хочу! Хочу! Она дошла до одного из выходов и остановилась. Потому что на границе залов ей почудился запах человеческого тепла. Настоящий. Близкий. На секунду, всего на секунду, тело само рванулось туда и тут же Лиса резко отпрянула, как будто обожглась. Не Дженни. Это была просто смертная где-то наверху, чей сон оказался слишком ярким и открытым. Лиса стиснула зубы и сделала то, что делала всегда, когда не могла выдержать себя: ушла в сны. Но даже сейчас она осталась верна своему главному принципу. Она не спала ни с одним человеком. Ни разу не позволила себе лишней близости в реальности. За несколько ночей она посетила людей бесчестное количество. Не выбирая. Не считая. Не заботясь. Она влезала в каждый сон, который находила, как в открытое окно. Иногда даже не утруждала себя мягким входом: просто проваливалась в чужую картину мира и сразу вонзала зубы в эмоцию, которая казалась самой насыщенной. У одного человека это был страх: чистый, солёный, животный, как кровь во рту. У другого стыд, липкий, тягучий, сладковато-гнилой. У третьего тоска, которая тянулась нитями по всему сну, как туман. У кого-то радость, яркая, блестящая, почти невыносимо «живая». Лиса забирала всё до последней капли. Не оставляя ничего. Люди просыпались пустыми. Лиса чувствовала, как это входит в неё и тут же исчезает. Как вода в песок. Ей хватало на минуту. На пару вдохов. На короткое облегчение, когда жар под рёбрами слегка отступал. И почти сразу голод возвращался вдвое сильнее. Потому что всё было не то. Все эти эмоции были чужими. Они не резонировали с её внутренним. Они не закрывали ту дыру, которая имела форму Дженни. И чем больше Лиса брала, тем более неуправляемой становилась. Она знала: такое безразборное поведение не остаётся без последствий. Но в тот момент ей было всё равно. Голод перекрывал разум, как шум перекрывает слова. Он требовал, чтобы она двигалась, брала, искала. Требовал хоть чем-то заглушить желание, которое нельзя осуществить. И последствия действительно не заставили себя ждать. Они пришли в лице Азраила. Это случилось в тот миг, когда Лиса в очередной раз собиралась покинуть нижний зал. Она уже почти растворилась в переходе между колоннами, когда воздух впереди стал плотным, как стена. Не магия. Присутствие. Азраил стоял прямо на линии выхода: спокойный, ровный, как печать. Его невозможно было обойти незаметно: он не перекрывал дорогу телом, он перекрывал её фактом своего существования. Лиса остановилась резко, холодно. — Серьёзно? — выдохнула она с раздражением, пытаясь улыбнуться так, будто ей весело. — Ты решил караулить меня? Азраил не двинулся. Он осмотрел её со слабым подозрением. — Ты, вероятно, решила побить рекорд, — произнёс он спокойно, — по количеству обесточенных смертных за ночь. Лиса вскинула бровь, включила свой репертуар, свою привычную дерзость, как щит. — Это то, что делает каждый лилим, — протянула она лениво. — И кажется, это вовсе не твоё дело. — Соглашусь, — Азраил чуть улыбнулся уголком губ, но конечно радости в этом жесте Лиса не заметила. — Не моё. Лиса уже собиралась пройти мимо, но Азраил продолжил, и голос его стал чуть более острым: — Но ты даёшь хорошую фору всем остальным. Возможно… даже слишком. Лиса почувствовала, как под рёбрами снова поднимается жар. Ей захотелось рявкнуть. Хотелось ударить словами. Хотелось, чтобы он исчез. Потому что его спокойствие было оскорблением в момент, когда Лиса внутри горела. — Зачем ты явился? — резко спросила она. — Неужели просто чтобы снова читать мне морали? Азраил сделал шаг ближе. Очень плавно. Но от этого шага воздух стал холоднее, а тьма вокруг тише, будто всё замерло. — Матерь хочет тебя видеть, — сказал он. У Лисы на секунду сбилось дыхание. Это прозвучало как удар по затылку. Даже голод на мгновение отступил. — Зачем? — спросила Лиса, и на этот раз в голосе не было игры. Азраил слегка качнул головой: — Причина мне неизвестна. Но матерь уже ожидает тебя. И лучше не задерживаться. Лиса стиснула зубы. Внутри метались мысли: острые, беспорядочные. И где-то в глубине, под голодом и страхом, вспыхнуло почти саморазрушительное желание: пусть она уже поставит точку. Пусть уже прекратит эту пытку. Пусть уже сотрёт меня окончательно. — Отлично, — выдохнула Лиса сквозь зубы. — Веди. Она пошла за Азраилом. Подъём в высшие залы ощущался как смена мира. Нижняя тьма оставалась позади: липкая, хищная, шумная шёпотом. С каждым уровнем воздух становился суше, чище. Камень под ногами ровнее. Линии пространства строже, словно сами коридоры подчинялись дисциплине. И всё же голод не исчезал. Он просто затаился, как зверь, который почувствовал более сильного хищника. Он не давил так громко, но внутри всё равно было пусто и жгло: будто Лиса несла в груди раскалённую монету. А потом они вошли туда, где пространство Матери было невозможно спутать ни с чьим другим. Высшие залы… не были богаче. Они были величественнее. В этой части всё поддерживало статус Лилит так, будто сами стены знали, кому принадлежат. Колонны поднимались вверх тонкими, почти невозможными линиями, и казалось, что они не держат потолок, они держат сам закон. Пол был гладким, тёмным, но с тонкими прожилками красного и золотого, как застывшая лава в обсидиане. Эти прожилки не кричали, в отличии от тех, что находились ниже, они светились мягко, утончённо, как дорогая вышивка, сделанная огнём. Огонь здесь был повсюду, но он не плясал в отличии от других залов. Он стоял. В чашах вдоль стен горели языки пламени, ровные, высокие, без дыма, без треска, как будто кто-то приказал ему быть красивым. Свет был тёплым, но не уютным, он был церемониальным. Воздух пах раскалённым металлом и древними благовониями. Это был запах силы, которая не нуждается в демонстрации. Лиса шла за Азраилом по этим коридорам, и с каждым шагом мысли становились ещё более хаотичными. А голод в груди тихо шевелился, как напоминание: даже если матерь прикажет остановиться, Лиса не уверена, что сможет. В конце коридора показались двери. Они были массивные, не просто высокие, а такие, что казалось за ними начинается другой слой реальности. Тёмные, почти чёрные створки с прожилками красного. В них не было украшений, но каждая линия говорила о статусе: строгая геометрия, металл на ребрах, узоры, будто выжженные огнём, а не вырезанные. Азраил остановился. Лиса почувствовала, как воздух вокруг стал ещё плотнее. Как будто коридор сам задержал дыхание. Азраил поднял руку и дважды стукнул, не громко, но так, что звук разошёлся по камню чисто и отчётливо, как печать. — Матерь, — произнёс он ровно, ни на тон не повышая голос. — Лиса здесь. Прошла доля секунды… и в этой доле секунды Лиса успела продумать десятки вариантов развития событий и ни один не заканчивался хорошо. Двери открылись почти бесшумно, но ощущение было такое, будто в коридоре раздвинули сам закон. Азраил успел только наклонить голову, почти по-человечески, и коротко сказать: — Удачи. И в следующий миг двери сомкнулись. Плотно. Окончательно. Оставив Лису одну. Внутри было иначе. Зал Матери не светился, он жил огнём, но не низшим, не хищным, не пляшущим. Здесь огонь был утончённым: золотистым, ровным, как ткань дорогого платья. Он не трещал и не дымил. Он горел так, как горят вещи, которые знают себе цену. Колонны поднимались вверх, тонкие и высокие, будто их вытянули из самой идеи величия. По стенам шли узоры, словно нервные линии пламени, вплетённые в камень. Пол отражал свет мягко, как чёрное стекло: ты видел в нём пламя и собственный силуэт, и от этого становилось ясно, скрыться тут невозможно. Здесь всё видит тебя. Лиса сделала шаг. Потом ещё. Её шаги звучали почти неприлично громко из-за тишины вокруг. Эта тишина была не пустой, а внимательной. Тишина, которая оценивает. В конце зала, чуть выше по ступеням, стоял трон. Он не выглядел тяжёлым, наоборот, был изящным. По краям тонко светились прожилки, как раскалённые линии, подчёркивающие форму. И на нём сидела Лилит. Матерь. Её невозможно было спутать ни с кем, даже если закрыть глаза: она ощущалась как давление на кожу и как вкус металла на языке. Величие в ней не было позой. Это было состояние. Лилит сидела спокойно, будто никого и не ждала. В руках у неё была книга. Старая, плотная, черная, с золотым узором, который Лиса узнала мгновенно. Её книга. Та самая. Через которую Дженни призвала её. Лиса не сдвинулась ни на миллиметр, но внутри что-то вздрогнуло. Лилит задумчиво листала страницы, не глядя на Лису. Её пальцы двигались медленно, уверенно, будто она перелистывает не бумагу, а судьбы. И эти несколько долгих мгновений, пока Лилит не говорила, были пыткой.  Наконец она начала. Голос её не был громким, но его было невозможно не услышать. Он не резал пространство, он заполнял его. — Мне всегда нравилась именно эта книга, — произнесла она, всё ещё глядя в страницу. — В ней есть… вкус. Лиса молчала. Лилит перелистнула ещё один лист. — Когда я писала её, — продолжала она спокойно, — и представляла, какой именно получится лилим… я была довольна своей работой как никогда. — А когда ты появилась, — Лилит усмехнулась, поглаживая страницу, — ты превзошла все мои ожидания. — Ты всегда была выше простых лилимов, — сказала Матерь. — Не такой дикой. Не такой… дешёвой. Она чуть улыбнулась: — И источала уверенное обаяние так, что не оставалось сомнений: ты — одна из лучших моих работ. Лиса стояла неподвижно. Её лицо привычно спокойное. Внутри напряжение, как струна. Матерь наконец подняла взгляд. И этот взгляд был как огонь в лицо: не обжигающий, но заставляющий помнить своё место. Он прошёлся по Лисе медленно, оценивающе. Как мастер смотрит на своё творение, возможно не с любовью, но точно с удовлетворением. — Возможно, — произнесла Лилит мягко, почти задумчиво, — Я даже перестаралась. Вложила в тебя больше, чем нужно было. Она закрыла книгу и отложила её на низкий столик рядом с троном, так бережно, будто это корона. Потом поднялась. Лилит была… красивой не просто человеческой красотой. Это была красота власти: точная линия лица, спокойная осанка, движения медленные, как у хищника, который не спешит, потому что всё равно победит. Её волосы казались тёмными, но в свете огня в них пробегали тонкие красные нити, будто там пряталась жара. Кожа гладкая, светлая, и она не отражала свет как обычная кожа: она его принимала, как принимают поклон. Её глаза были огнём, но не низшим. В них не было хаоса. В них был ум, азарт, бесконечное владение. Этот взгляд мог ласкать и уничтожать одинаково легко. Она подошла ближе. Лиса не отступила. Их разделяло всего несколько шагов, но Лиса чувствовала: здесь расстояние ничего не значит. Матерь остановилась перед ней, изучая. — Глаза снова светятся золотом, — заметила она с лёгким удовольствием. — Красиво. Лиса не ответила. Только выдержала взгляд. Лилит улыбнулась, совсем чуть-чуть. — Мне нравится в тебе то, что ты всегда смотришь в глаза, — произнесла она. — Другие боятся поднять взгляд. Она наклонила голову, словно вспоминая старое удовольствие: — А ты, нет. Ты всегда была своенравна. Лиса позволила себе говорить лишь тогда, когда почувствовала, что молчание уже будет выглядеть как слабость. — Матерь, — сказала она уважительно, но твёрдо. — Зачем вы желали меня видеть? Лилит чуть отстранилась, как будто вопрос её забавлял. Она повернула голову в сторону, будто рассматривая огонь в одной из чаш. — Последнее время ты, кажется, забыла свой статус, — произнесла она спокойно. — И решила питаться всем подряд, даже не перебирая. Это не гоже для лилима твоего уровня. Лиса почувствовала, как в груди снова поднимается раздражение, почти защитная реакция. — Я утоляю голод как умею, — ответила она низко. Лилит повернула к ней взгляд. — Это не так, — сказала она мягко, и от этой мягкости по коже Лисы прошёл холод. — Я знаю, что ты давно уже не питаешься близостью. Лиса молчала. — А это, — продолжила Лилит, — противоречит твоей сущности. Она сделала шаг ближе, и расстояние исчезло окончательно: — Ты ведь можешь просто найти хозяина. Спокойно питаться через него. Так устроен твой вид. Так устроена ты. Лиса стиснула зубы. Слова «хозяин» и «питаться» звучали сейчас особенно грязно, потому что внутри у неё стояло одно имя, и оно не было просто «хозяином». — Я не хочу, — коротко сказала Лиса. Это было почти детское упрямство, но в нём чувствовалось железо. Лилит подошла вплотную. Её взгляд стал тяжёлым, проникновенным, будто она заглядывала Лисе под кожу, в самую глубину. Лиса впервые за долгое время почувствовала себя совершенно беззащитной. Лилит произнесла медленно, отчётливо: — Ты хочешь к ней, не так ли? Лиса не ответила. Внутри всё сжалось. Голод поднялся, как волна, как и неожиданный страх. Но Лиса стояла неподвижно, удерживая лицо, удерживая дыхание. Лилит чуть улыбнулась. — Нет смысла мне врать, — сказала она почти ласково. — Я вижу тебя насквозь. Лиса заставила себя говорить. Медленно. Глухо. — Нет. Лилит улыбнулась шире, слишком идеально. Слишком ровно. — Забавно, — произнесла она. — Ты сгораешь от голода изнутри, но всё равно сопротивляешься. Такая выдержка достойна гордости. Она прошлась взглядом по лицу Лисы, словно любуясь трещинами, которых не было видно, но которые она чувствовала. — Не волнуйся, — добавила Лилит. — Я не собираюсь вредить смертной. Пауза. Её голос стал чуть тише: — Меня сейчас волнуешь ты. Лилит снова повторила, мягко, но неизбежно: — Ты хочешь к ней, не так ли? Лиса замерла, затаив дыхание. Она пыталась понять, к чему ведёт Матерь. В аду ничто не предлагается просто так. Матерь продолжила, не дожидаясь ответа: — Если я предложу тебе сделку… — сказала она ровно, — и позволю побыть с ней… пойдёшь ли ты на риск? Глаза Лисы загорелись ярче против её воли. Золото вспыхнуло, как искра в сухой траве, выдавая то, что она пыталась спрятать. Лилит даже не стала уточнять. Её улыбка стала азартной. — Конечно, — произнесла она, как будто ответ уже был подписан. И в этот момент пламя в чашах будто стало ярче. Лиса, собрав остатки сил, сказала резко: — Я не буду подвергать её риску. Лилит не изменилась в лице. Лишь наклонила голову чуть-чуть, как будто услышала милую шутку. — Кто сказал, что я отправлю тебя в образе демона? — произнесла она загадочно. Лиса нахмурилась. — Что… — начала она, но Лилит подняла руку, и слова остались в горле. Голос её стал монотонным, почти официальным, так читают условия договора. — Я предлагаю тебе подняться туда в образе смертной, — сказала она. — И дать ей возможность вспомнить тебя самостоятельно. Лиса застыла. — Если она сможет, — продолжала Лилит без эмоций, — ты сможешь остаться. — Если же нет, — взгляд Лилит стал холоднее, — ты вернёшься и будешь добросовестно выполнять все свои функции. Как раньше. Мир на секунду качнулся. Лиса ожидала чего угодно: наказания, цепей, унижения, изгнания, даже смерти. Но не этого. Эта сделка была слишком… заманчивой. Слишком красивой. Слишком похожей на ловушку, чтобы быть правдой. И всё же она была произнесена ровно и официально. Лилит улыбалась всё так же идеально. И в её руке, как будто из воздуха, уже был договор. Тонкий, тёмный лист, на котором линии огня складывались в текст. Он выглядел живым, будто слова на нём дышали. — Подписывай, — сказала Лилит мягко. Лиса смотрела на договор, и голод внутри поднимался, как зверь, которому показали мясо. Кровью. Ей нужно было подписать кровью. Лиса почувствовала странную ясность, ей ведь и правда терять нечего. Она уже и так живёт как наказанная. Она прокусила палец резко, без колебаний. Кровь выступила тёмной каплей на коже. Лиса прижала её к договору. И линия огня тут же впитала кровь, как если бы бумага была жаждущей. Текст вспыхнул на секунду и успокоился, будто соглашение закрепилось в самой ткани мира. Лилит удовлетворённо кивнула и отступила на шаг. Потом отвела руку в сторону, приглашающим жестом. Из-за одной из колонн вышла Джису. Тихо, собранно, как всегда. Но сейчас даже её спокойствие казалось напряжённым: она знала, что произошло нечто огромнее, чем просто встреча. Лилит посмотрела на Джису, потом на Лису. — Она проведёт тебя через границу, — сказала Матерь. И добавила, почти лениво: — Но осталась небольшая деталь. Лиса снова напряглась. Лилит не торопилась, будто смакуя момент. Её взгляд скользнул к спине Лисы. — Твои крылья, — произнесла она ровно. Лиса инстинктивно дёрнула плечами, словно крылья могли спрятаться. — Они всё ещё при тебе, — продолжала Лилит. — А с ними ты никак не сможешь пройти границу как смертная. Лиса нахмурилась. Лилит обошла её кругом медленно, как хищник, не нуждающийся в спешке. Подошла к её спине и положила ладони на основания крыльев, туда, где сходятся кости и сила. — Забыла уточнить, — сказала Лилит почти буднично. — У тебя две недели. И ни дня больше. Лиса резко обернулась. — Две…?! — сорвалось с губ, и она отключилась, не успев даже закончить.