Там, где засыпает луна

Первое путешествие в Тот Город бывает только раз в жизни. Так, конечно, можно сказать про любое «первое». Впервые сделать шаг, впервые пойти в школу, впервые выпуститься, впервые отправиться в путешествие, впервые влюбиться — всё это можно только раз в жизни. Но Тот Город — он особенный. Все на Идзанами ходили в школу, путешествовали или влюблялись. А вот в Том Городе не бывал почти никто. По крайней мере, целиком, и телом, и душой.

Этот фрагмент можно читать под музыку: Yu-Peng Chen, HOYO-MiX — Hanachirusato. Ставьте на повтор

Некоторое время кит плыл навстречу луне, и его прозрачное тело омывали тёмные воды. Всюду, куда ни взгляни, простиралось море. Его солёные брызги вуалью оседали на волосах, а от качки мир казался зыбким, неестественным. Как сон. Даже контуры Касы, и те расплывались: расправив спицы, он летел перед китом, восторженный, будто птенец, покоривший свою первую высоту. Один только Цукиёми ощущался настоящим. Может, всё дело было в том, что он стоял слишком близко, а может, в крепкой хватке — кит мчался быстро, и Цукиёми придерживал Кацуру за плечо. Первой момент перехода почувствовала кожа. Десятки морозных игл прокатились от макушки до самых пят. А вот запястье, отмеченное проклятием, наоборот, обожгло с такой силой, что Кацуре пришлось стиснуть руку в кулак и прижать её к себе. Она не хотела беспокоить Цукиёми. Но он всё равно заметил — и чуть повёл пальцем. Боль отступила. Украдкой осмотрев руку, Кацура заметила, что запястье легонько светится, словно его обернул призрачный браслет. — Спасибо, — сказала она. Цукиёми не ответил. Он вглядывался во мрак — туда, где над чертой горизонта стремительно росли очертания Того Города. Бабушка Кацуры любила называть его изнанкой. Мама же часто говорила, что Тот Город — тайный возлюбленный Идзанами. Тогда бабушка сердилась и называла её богохульницей. Мама сердилась в ответ и уходила со словами: «Чтоб я ещё раз хоть чем-то с тобой поделилась!» Они никогда не ладили, мама и бабушка. Но в одном всё-таки сходились: Тот Город был сокровищем этого мира. Над берегом нависала убывающая луна — такая огромная, что казалось, будто жители Того Города надули гигантский воздушный шар, на котором хотели улететь в космос. Её свет очерчивал дороги и площади, стены и крыши, шпили пагод и башни замков. Тот Город был лунным отражением Идзанами. Её сияющей копией, куда души людей приходили с наступлением ночи. Здесь они бродили в поисках желанных снов, от одного магазина к другому, или же сидели в кофейнях и заказывали сны онлайн. К утру спящие обычно забывали о том, что пережили в Том Городе — зато запоминали сны. И нередко задавались вопросом, почему же их душа совершила такую странную покупку. До недавнего времени Кацура тоже была такой. А теперь кит подплыл к берегу, и она следом за Цукиёми и Касой ступила на чёрные пески Того Города. Голова кружилась. Кацуре чудилось, будто где-то в море она вылетела из тела и теперь наблюдала за ним со стороны. — Скоро пройдёт, — сказал Цукиёми. — Это какая-то адаптация? — пробормотала Кацура. Ни губы, ни голос толком не слушались. Бровь Цукиёми приподнялась. — Тот Город находится на грани жизни и смерти. Смертные не могут к нему «адаптироваться». Передвигаться здесь в физическом теле дано лишь ёкаям и богам. Кацуру повело вбок — вовсе не от таких новостей, о пограничном положении Того Города знали все, — и Цукиёми притянул её к себе, взял под руку. — Я дам тебе кое-что, но пока — терпи. Кацура не закатила глаза только потому, что закатывать глаза мико не позволяется. И ещё потому, что от такого движения и без того нестабильный мир мог окончательно рассыпаться. — Благодарю, мне стало легче. — Вот и славно, — невозмутимо откликнулся Цукиёми. Кацура никогда не напивалась, но подозревала, что именно так чувствуют себя пьяные люди. Они всё видят, но ничего не понимают и просто барахтаются в собственном теле, как марионетки, нити которых подвязали к хвосту игривого щенка. Ноги стали какими-то странными. Пришлось проглотить гордость и навалиться на Цукиёми. Он только усмехнулся и медленно, шаг за шагом, повёл её вдоль побережья. К счастью, идти было недалеко. Кацура, Цукиёми и Каса миновали пустующий причал, у которого со скрипом покачивались лодки, взобрались по настилу из старых досок на небольшой холм и по тропе, озарённой голубыми огоньками, вышли к обители Цукиёми. Кацура думала, он живёт во дворце. Казалось, его эго могли вместить лишь огромные залы и нескончаемые коридоры, где заблудилось бы даже эхо. Да и потом, храмовые книги изобиловали описаниями божественных дворцов. Скажем, великолепная обитель Аматэрасу насчитывала девять этажей, двенадцать садов и зеркальный лабиринт — один, но размером с половину столицы. А рисовые поля во владениях Инари простирались так далеко, что могли бы укрыть собой всё побережье — самое длинное среди близлежащих миров. Что касается Цукиёми, про него в храмовых книгах писали мало. Может, потому что для смертных он всегда находился по другую сторону сна. Цукиёми жил в доме. Небольшом двухэтажном доме с вывеской над крыльцом. Тропинка к нему пробегала через сад камней. Когда-то давно — ещё до События — Кацура и сама жила в подобном месте. Разве что без вывески и без сада камней. Зато с прудом, где днями напролёт можно было наблюдать за карпами, и с бумажными фонарями, которые мама делала своими руками. Ну и ещё, конечно, дом Кацуры был настоящим. Он пах деревом и бумагой, а в дождливую погоду с его крыши сбегали целые водопады, и в такие моменты по комнатам блуждали ароматы свежести и свободы. Дом Цукиёми не пах ничем — по крайней мере, снаружи. Его контуры сплетались из холодного сияния луны. Как и всё в Том Городе, он был призрачным отголоском реальности. Впрочем, за окнами плескался свет, суливший тепло и уют. Кацура видела, как за занавесками одной из комнат мелькают силуэты. Возможно, там, за занавесками, кто-то ждал Цукиёми домой. — Это ваша лавка? Цукиёми кивнул. Но вместо того, чтобы ступить на крыльцо, потянул Кацуру за угол, по тропе, утопающей в кустах османтуса. От сладкого аромата голова закружилась ещё сильнее, и Кацура уже мечтала лишь об одном — чтобы эта пытка скорее закончилась. Даже если ради этого Цукиёми пришлось бы с головой окунуть её в колодец. Колодец здесь тоже был. В его тёмных глубинах кто-то назойливо свистел. Когда Кацура и Цукиёми проходили мимо, над краем колодца показалась костлявая рука, окутанная белой дымкой, и Цукиёми, не останавливаясь, указал на неё. Свист превратился в вой, и рука исчезла, а створки люка захлопнулись, будто пасть. На дереве расцвел иероглиф. Он принадлежал тому же языку, что и проклятие Кацуры. — Кто… — начала Кацура, но Цукиёми перебил: — Не сейчас. Сосредоточься на том, чтобы сохранить свою целостность. Осмотрев себя, Кацура с ужасом заметила, что края её хаори тоже подёрнулись белой дымкой. Мысли штормовой волной накрыла паника. Но Кацура всё же была мико. А мико с паникой на ты. Поэтому она закрыла глаза — всё равно от них было мало толку — и сосредоточилась на дыхании. Спокойный вдох… Медленный выдох. Раз, два… Три, четыре, пять, шесть. Дыхание не могло обернуть вспять реакцию смертного тела на пребывание в Том Городе, но Кацура считала, что правильно дышать полезно в любой ситуации. Особенно когда начинаешь подозрительно походить на призрака из колодца. Цукиёми ускорил шаг. Они ещё немного поплутали среди клёнов и османтуса — и наконец остановились. Кацура открыла глаза. Цукиёми привёл их к дереву, подобных которому Кацура никогда не видела — ни на Идзанами, ни на фотографиях других миров. Дерево было каменным. Казалось, его полупрозрачный белый ствол отражал туманности, о которых Кацура слышала от путешественников. Филигранно тонкие ветви сплетались изящным кружевом, а с них свисали минералы. Кацура узнала их. Это были лунные камни — мико часто использовали такие в своих ритуалах. Отчего-то все они росли на дереве в форме капель. Будто дерево плакало. Глядя на эту причудливую крону, Кацура сразу вспомнила лицо, с которым Цукиёми смотрел на море. Он без предупреждения отпустил её руку, и она, покачнувшись, еле успела привалиться плечом к стволу. Но ноги всё равно не справились, и Кацура сползла на землю, в равной мере сердитая и беспомощная. Цукиёми не стал просить прощения. Вместо этого он двинулся в обход дерева, не сводя взгляда с его необычных плодов. Каса сочувственно крутанулся вокруг своей оси. — Знаете, — еле ворочая языком, сказала Кацура, — именно это я имела в виду, когда просила вас спрашивать моё мнение. Похоже, занятие Цукиёми (в чём бы оно ни заключалось) требовало сосредоточенности. Заговорил он лишь после того, как пальцем поманил с дерева приглянувшийся камень. Камень послушно слетел с ветви и плавно опустился ему в ладонь. — То есть ты предпочла бы раствориться? Кацура посмотрела на него в надежде понять, шутит ли он или искренне недоумевает. Надежда оказалась тщетной. У лица Цукиёми и лунного камня в его руках было много общего: оба были бледными, чуть светились во мраке и оставались неизменными вне зависимости от обстоятельств. Кацура вздохнула. Мысли о жасминовом чае не помогли, и она пробормотала — без осуждения, разумеется: — Я предпочла бы, чтобы вы освоили элементарные правила вежливости. Люди ведь следуют примеру богов. Лунный камень воспарил над ладонью Цукиёми. Пальцы второй руки зашевелились так, словно Цукиёми вообразил себя пауком, мечтающим сплести самый изысканный на свете узор. — Людям нужна моя сила, а не вежливость. — А я говорю не о том, чего люди хотят, а о том, про что им не следует забывать. Цукиёми на мгновение оторвался от работы, поднял глаза. — Хорошо, Сато Кацура. Если для тебя это так важно, я прошу у тебя прощения. Надеюсь, в этот раз ты поверишь в мою искренность и без древних ритуалов. Поскольку падать ниже было уже некуда, Кацура всё-таки закатила глаза. Даже несмотря на то, что мико это не позволялось. Как назло, именно в этот момент Цукиёми решил подойти и теперь нависал над Кацурой с ухмылкой — то ли ему нравилось испытывать на прочность её веру, то ли он просто любил раздражать людей. — Для мико ты весьма интересно выстраиваешь диалог с богом. Я бы посмотрел, что бы ты сказала моей сестре. На свете мало существ, способных сбить её с толку, и люди среди них не числятся. Кацура моргнула, вернула глазам нормальное положение. — Аматэрасу? Цукиёми опустился на одно колено и, уже в лучших традициях ни о чём не предупредив, надел на шею Кацуры только что созданное ожерелье с лунным камнем. Цепочка напоминала серебряную, но под гигантской луной Того Города отбрасывала отсветы, в которых ощущалось нечто магическое. Впрочем, куда больше энергии пульсировало в самом камне. Дерево, на котором он рос, тоже источало её, но не до такой степени — Цукиёми напитал камень своей силой. Как только Кацура ощутила его воздействие, мир снова обрёл чёткость, хаори перестало расплываться, а голова наконец полностью прояснилась. — Аматэрасу, да, — сказал Цукиёми. Судя по тому, как он ни в чём не бывало продолжал разговор, он не ждал благодарности за помощь. А Кацура боялась упустить момент. — А ваш брат? — спросила она. Все на Идзанами знали, что у Идзанаги, верховного бога, было трое детей — богиня солнца Аматэрасу, бог луны Цукиёми и покровитель ветра, Сусаноо. — Сусаноо легко сбить с толку? Цукиёми пропустил лунный камень сквозь пальцы. На Кацуру он не смотрел. — Он всегда был болваном. Слышать подобное о боге было странно, но за сегодняшний день случилось столько странных вещей, что Кацура не удивилась. — Думаю, ты бы от души его развеселила. — Он навещает лавку? — поинтересовалась Кацура. Цукиёми поднялся, поднял на ноги Кацуру и, отряхнув руки, отвернулся. — Нет. А теперь слушай внимательно. Лунный камень защитит тебя от разрушительного воздействия Того Города. Пока ты здесь, никогда не снимай его, даже во сне. Разговор о семье отчего-то задел его, и он пытался перевести тему — совсем как обычный человек. Кацура понимала. Она тоже избегала разговоров о семье, даже несмотря на то, что могла говорить о маме вечность. Но молчанию Кацура училась вместе со смирением и ритуалами мико. Потому что без этого в сердце распахивались двери, ведущие в такие бездны, что и думать было страшно. У бога, прожившего тысячи лет, наверняка были свои бездны. Куда глубже и опаснее, чем у смертных. Больше Цукиёми ничего не сказал и сразу — без предупреждения, конечно — сорвался с места. Кацура не стала упрекать его в незнании элементарных правил вежливости. Это последнее, что стоит делать, когда человек нечаянно заглядывает в свою бездну. Даже если этот человек — бог. — Спасибо, — сказала Кацура, поравнявшись с ним. Пальцы гладили край камня, ровный и успокаивающе прохладный. — Будешь благодарить, когда разберёмся с проклятием. — Что же мне теперь, вообще ни за что вас не благодарить? Цукиёми чуть усмехнулся и ничего на это не ответил.

Конец музыкального фрагмента

Они вернулись к входной двери и наконец поднялись на крыльцо. Кацура бросила взгляд на вывеску. Она ожидала увидеть броское название, которое сразу бы выделило первое на Идзанами юмедзу среди тысяч других, но Цукиёми, похоже, не был знаком концепт маркетинга. «Лавка снов», — гласили уже отчасти стёртые иероглифы. Похоже, вывеску со времён сотворения мира всё-таки обновляли, потому что иероглифы принадлежали новому языку, но положение это не спасало: ни один здравомыслящий человек не стал бы заходить в такой магазин. Потому что даже не узнал бы, что магазин вообще есть. Цукиёми раздвинул двери. — О, забыл предупредить… Договорить он не успел. Прямо в лицо Кацуры ткнулась сковородка. На сковородке шкворчали яйца — так громко, словно им ужасно хотелось внести во всеобщую суматоху свою лепту. Кацура торопливо отодвинула столь опасное орудие от лица и наконец увидела его владельца. Это был крупный мужчина лет сорока. Казалось, над его телосложением трудился опытный скульптор, настолько очерченным был каждый мускул на его обнажённых руках. А вот головой явно занимался художник, перебравший саке. Рыжие волосы напоминали гнездо, потревоженное ураганом и кое-как стянутое резинкой в попытках хоть как-то обуздать это безобразие. Лицо, перекошенное праведной яростью, рассекали глубокие шрамы. В ушах, оттопыренных чуть больше нужного, покачивались пробки от бутылок. Его янтарные глаза смотрели с прищуром, его поросшая щетиной челюсть двигалась влево-вправо, а алая бандана, повязанная на манер шарфа, навевала мысли о пиратах и разбойниках. И в то же время… Он стоял посреди прохода в фартуке с бабочками и готовил ужин, который, правда, больше напоминал завтрак. Кацура всеми силами пыталась сдержаться. Мико не позволяется хихикать в лицо первым встречным, поэтому она прижала к губам кулак и постаралась сосредоточиться на люстре, которая покачивалась у мужчины за спиной. Но боковое зрение оказалось против, и Кацура всё-таки хихикнула. Ей всегда нравились такие противоречивые люди. Они приносили в храм самые нелепые, самые сумасшедшие истории — из тех, которые не случаются со жрицами. Мужчина услышал её смешок и опустил глаза. Он был лишь на самую малость ниже Цукиёми, а в каждом его жесте таилась уверенная сила. Словно огонёк, готовый разгореться по первому зову. Кацура снова хихикнула — и стыдливо спрятала взгляд в пол. Да что с ней такое? Наверное, дело было в дурном влиянии Цукиёми. Этот наглец ни разу в жизни не пользовался понятием «манеры». Но нельзя ведь сваливать всё на богов? Кацура со вздохом сложила перед собой руки и собиралась уже извиниться, когда вдруг лицо мужчины пересекла усмешка, широкая и заразительная. Даже бабочки на его фартуке, казалось, заулыбались. — Добро пожаловать, — сказал он Кацуре. Спокойно и с теплотой. А потом резко вспыхнул и обратился уже к Цукиёми, потрясая сковородкой с таким негодованием, что будущий ужин подлетел и в брызгах соевого соуса шлёпнулся обратно. — Неужели так сложно было сказать заранее? Я понимаю, у тебя со словами сложные отношения, но уж пару предложений ты мог из себя выдавить? Кацура разрывалась между желанием покивать и вопросительно взглянуть на Цукиёми. В конце концов она выбрала переглянуться с Касой. Тот многозначительно закатил глаз — похоже, подобные сцены были в лавке не редкостью. — Вот именно об этом я хотел предупредить, — не меняясь в лице, сказал Цукиёми. — Это Рю Сёдзи. Рю, это Сато Кацура. С сегодняшнего дня она работает в нашей лавке. Рю Сёдзи вздохнул и чуть не пробил себе лоб сковородкой. — Это я уже понял. А мог бы понять заранее — и заранее приготовить завтрак на всех! — Значит, это и правда завтрак, — шепнула Кацура Касе. — По интересному графику вы здесь живёте. Каса закивал. Ну, то есть неистово закачался взад-вперёд. — Можешь отдать мой, я всё равно не буду, — махнул Цукиёми, пройдя мимо Рю Сёдзи к двери справа от входа. В отличие от остальных, из дерева и бумаги, эта дверь была изготовлена из неизвестного чёрного материала — не то камня, не то металла. Посередине на ней серебрилась гравировка полной луны. — С какой стати? — упёр руку в бок Рю Сёдзи. — Я для кого старался? — Для Сато Кацуры, очевидно. — Не паясничай. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Цукиёми повернул ручку двери, и гравировка полной луны сменилась умирающим полумесяцем — таким же, какой отражался в его глазах. — У меня много дел, Рю. — Ты впервые за долгое время получил силы. Это ведь настоящее событие! Не хочешь отпраздновать с нами? Цукиёми помедлил. Его пальцы всё ещё сжимали дверную ручку. — У меня много дел, — повторил он. — Сато Кацура… Кацура накрыла ладонью ожерелье. Всякий раз, когда Цукиёми называл её имя, лунный камень легонько подрагивал. — Устраивайся. Я приду к тебе позже. С этими словами Цукиёми скрылся за дверью. Кацура выглянула из-за плеча Рю Сёдзи, пытаясь уловить хотя бы проблеск его комнаты, но по ту сторону порога разливалась кромешная тьма. Цукиёми растаял в ней, как луна, канувшая в тучи. Каса метнулся через всю лавку и скользнул за дверь прямо перед тем, как она захлопнулась. Рю Сёдзи снова вздохнул и, дёрнув пробку в ухе, похлопал Кацуру по плечу. — Ты не расстраивайся, он у нас… как бы это помягче? — Несоциальный, — подсказала Кацура. — Точно, несоциальный, — просиял Рю Сёдзи. — Хорошее слово — «несоциальный». Нидре понравится. Ну, пойдём. Завтрак-то теперь на столе. А кто мы такие, чтобы оставлять завтрак стынуть?

Этот фрагмент можно читать под музыку: Evan Call — Time Flows Ever Onward. Ставьте на повтор

Бросив последний взгляд на загадочную чёрную дверь, Кацура поспешила за Рю Сёдзи в коридор по левую сторону от входа. Рассмотреть саму лавку, своё будущее рабочее место, ей не удалось — на каждый шаг Рю Сёдзи приходилось делать три, так что путь до кухни превратился из экскурсии в марафон. — Тебе нравится саке, Кацура? — первым делом спросил Рю Сёдзи, как будто по тому, нравится ли человеку саке, можно понять о нём всё. Проблема заключалась в том, что Кацура не знала, нравится ли ей саке. Это как спросить человека, который никогда не ездил в поезде, любит ли он поезда. Кацура начала обучение на мико ещё до того, как стала совершеннолетней, а после ни разу не прикасалась к алкоголю. Даже в магазине, едва заметив полки с бутылками, она ускоряла шаг — во избежание искушения. Не для того она училась смирению, чтобы в один день перечеркнуть все свои усилия и свалиться в бездну, которой так боялась. Так ведь всё и начинается. Ты открываешь саке — а в следующее мгновение понимаешь, что хочешь осуждать, закатывать глаза, щекотать богам нервы, лишать их дыхания… Что ты, возможно, не прочь иногда сбрасывать маску мико и следовать за желаниями, а не долгом. Что ж… Возможно, Рю Сёдзи был прав. Возможно, если к двадцати шести годам ты ни разу не пробовала саке, живя при этом на Идзанами, это и правда много о тебе говорит. — О, прости, — смутился Рю Сёдзи. — Не думал, что мой вопрос может вызвать экзистенциальный кризис. Кацура часто заморгала, дёрнула уголком губ. — Простите. Я, бывает, пропадаю в мыслях. А насчёт саке… Не могу сказать. Мико не позволяется. Бровь Рю Сёдзи поползла вверх, отчего лицо приняло лукавое выражение. Какие бы выводы он ни сделал, он решил придержать их при себе и вместо этого обежал взглядом хаори Кацуры. — Ты, значит, мико? Да уж, давненько я не покидал Тот Город. Жрицы-то нынче другие. — Другие? — Ну да. По-другому одеваются, волосы больше не собирают… Кацура торопливо пригладила торчащие на затылке петухи. Она уже и забыла, сколько испытаний выпало на долю её причёски минувшей ночью. Видела бы это бабушка… — Расслабься, — засмеялся Рю Сёдзи. — Я не хотел тебя пристыдить. Ходи как твоей душеньке угодно. Кацура перестала терзать волосы и опустила руку. — Господин Сёдзи, если мне не изменяет память, в последний раз форму мико меняли около ста двадцати лет назад. Неужели вы… — Что, неплохо сохранился? — со смешком отсалютовал Рю Сёдзи. — Жаль, деньки моей славы позади. К пятому столетию возраст уже даёт о себе знать. Вот, погляди, — он раскопал в хаосе рыжих волос седую прядь, сокрушённо её осмотрел и затолкал поглубже. — Хотел бы я знать, какому морскому чёрту продал душу этот лунатик. Это вообще законно, столько веков сохранять такой безукоризненный цвет? Кацура понятия не имела, как можно поддержать того, кто прожил четыре столетия и при этом всё ещё сокрушается из-за цвета волос, поэтому сказала первое, что пришло на ум: — А вы думаете, чем он занимается в своей комнате? Наверняка красится. Может, ещё флакон оборачивает в бумажку с подписью «Божественное величие», чтобы никто не узнал. Долю секунды Рю Сёдзи смотрел на неё — а потом расхохотался так, что яйца не выдержали натиска и соскользнули на пол. — Пресвятой пьяница! Ты мне нравишься, девочка. — А как же завтрак? — спросила Кацура, потому что Рю Сёдзи как ни в чём не бывало двинулся дальше по коридору. — Ну, как можно сравнивать человека с завтраком! Подобным развлекаются только зловредные ёкаи, а я не из таких, — сообразив, что Кацура отстала, он обернулся. — А, ты про этот завтрак… Оставь. Готоку съест. — Кто? Рю Сёдзи не ответил. Подкидывая в руке опустевшую сковородку, он наконец добрался до нужной двери и открыл её так лихо, будто пытался взять кухню на абордаж. — Готоку, еда! Из кухни вылетел кот. Большой чёрный котяра с вытаращенными жёлтыми глазами и таким выражением морды, словно и лавка, и весь Тот Город на самом деле принадлежали ему. В общем, классический представитель рода кошачьих — разве что необычайно пушистый и с раздвоенным хвостом. В два прыжка кот оказался рядом, и в его распахнутой пасти разверзлась жуткая тёмная пучина. Яйца пропали в ней за мгновение ока — Кацура даже не успела сказать «Хороший котик». Оно, наверное, к лучшему. С «хорошего котика» сталось бы проглотить её и не заметить. Невозмутимо усевшись посреди коридора, Готоку принялся вылизывать лапу, но ощутил взгляд Кацуры и воззрился в ответ. — Что? — Здравствуйте, — сказала Кацура, ведь что ещё можно сказать коту, способному за одну секунду поглотить шесть яиц? — Я не готов к социализации, — объявил Готоку и, дёрнув сразу двумя хвостами, скрылся за ближайшей дверью. — Он у нас тоже… несоциальный, — доверительно сообщил Рю Сёдзи. Он явно смаковал новое слово, будто саке с необычной добавкой. — Оно и неудивительно. По-моему, Готоку был здесь с самого начала. С тех пор, как Цукиёми стал богом. — Хотите сказать, Цукиёми был богом не всегда? Рю Сёдзи развёл руками. — Боги появились по воле людей — по их же воле и исчезнут. — Во имя Луны, Рю, ты ещё даже не выпил, а уже философствуешь, — раздался из кухни женский голос. — Хватит топтаться на пороге, девочка и так наверняка устала после перехода. — Пардон, — залился краской Рю Сёдзи и, поклонившись, замахал сковородкой — приглашал Кацуру зайти первой. Мама любила повторять, что кухня — это сердце дома, ведь это перекрёсток всех комнат, место, где неизбежно собираются все жильцы, где ведётся больше всего разговоров и звучит больше всего историй. Рю Сёдзи составлял портреты людей по саке. Мама же судила о людях по их кухням. «Гляди, какой тут тёплый свет, — бывало, говорила она, когда они с Кацурой шагали по вечерней столице. — Наверное, здесь живут очень тёплые люди». А как-то раз, вернувшись от коллеги, она со вздохом сказала: «Бедняжка. У неё на кухне только один вид чая». Когда Кацура задалась закономерным вопросом, о чём же тут жалеть, мама горько улыбнулась: «Это значит, что у неё не бывает гостей». На следующих выходных они с Кацурой навестили коллегу вместе и притащили ей большой чайный набор. Таким уж человеком была мама. Она всегда переживала о чужих кухнях. И хотела, чтобы в каждой горел тёплый свет. Свет на кухне Цукиёми был тёплым, но ему не хватало уверенности — он исходил только от ламп над столом и над гарнитуром. Дальние уголки, особенно выход на террасу, утопали в холодной, скудно озарённой луной полутьме. Едва Кацура пересекла порог, оттуда вынырнула женщина со стеклянным чайником. — Вот и ты, — сказала она таким тоном, словно Кацура всегда жила в лавке, просто отошла за заваркой и нечаянно провалилась во времени. — Здравствуй. Меня зовут Нидра Деви. Говорила женщина с лёгким акцентом. Да и в целом на уроженку Идзанами она не походила: у неё было смуглое лицо и большие миндалевидные глаза, а волосы спадали до пояса крупными локонами цвета кофейных зёрен. Как и Кацура, она носила хаори, только длинное, расшитое журавлями, взлетающими к луне. В ушах поблёскивали серьги-полумесяцы с лунными камнями, а на шее — тяжёлое колье. Найти такое на Идзанами можно было разве что в магазинах, где продавались сувениры из других миров. «Нидра Деви». Само её имя звучало… иначе, но Кацура не стала озвучивать эту мысль. Приставать к людям с подобными расспросами в первую же минуту знакомства невежливо, а Нидра Деви производила впечатление человека, который мог бы носить вежливость вместо драгоценных камней. — Здравствуйте, — поклонилась Кацура. — Приятно познакомиться, меня зовут Сато Кацура. — Слыхала, Нидра? — Рю Сёдзи водрузил сковородку на плиту, да так, что Кацура вздрогнула, а бровь Нидры Деви выгнулась до такой степени, что стала напоминать горную вершину. — У тебя, выходит, теперь есть ученица. — Выходит, что так, — сдержанно ответила Нидра Деви. Она явно была не слишком этим довольна, но безукоризненно владела собой. — Молодец лунатик. Не даёт тебе поставить жизнь на стоп. Нидра Деви посмотрела на чайник в своих руках — с таким выражением, будто раздумывала, поместится ли там лохматая голова Рю Сёдзи. — Во-первых, не «лунатик», а «господин Цукиёми». А во-вторых, мы можем поговорить об этом позже. Кацура не имеет к моей проблеме никакого отношения, и я не хочу нечаянно привить этому и без того омрачённому проклятием дитя чувство вины. Кацура напомнила себе, как важно оставаться вежливой и не ударяться в расспросы. — Мы редко принимаем гостей, поэтому чая у нас немного, — сказала Нидра Деви чайнику, потому что всё ещё сердилась на Рю Сёдзи и не хотела это показывать. Похоже, в реальности роль мико подошла бы ей даже больше, чем Кацуре. — Ты пьёшь жасминовый? Это был момент, когда Кацура поняла, что, несмотря на всю строгость Нидры Деви, они найдут общий язык. Нидра Деви настояла на том, чтобы Кацура устраивалась и ни о чём не переживала. Рю Сёдзи выставил на стол четыре тарелки, а ещё одну порцию переложил в бенто. Кацура уже хотела поинтересоваться, для кого она, когда вдруг через распахнутые двери пронёсся ураган, который на поверку оказался девушкой лет двадцати. Впрочем, Кацура уже поняла, что доверять глазам в Том Городе не следует. Девушка вполне могла оказаться даже старше Рю Сёдзи. — О-о-о! — первым делом не то воскликнула, не то пропела она. — Добро пожаловать! Во имя Луны, какая же ты красавица! Надеюсь, тебе у нас понравится! Кацура, несколько вдавленная в стул таким обилием восклицательных знаков, улыбнулась. — Привет. Я Кацура. — О-о-о! — опять воскликнула девушка, как будто в том, чтобы быть Кацурой, таилось величайшее достижение человечества. — А я Мори! — Ради Луны, Морине, чуть потише, — взмолилась Нидра Деви. — Прошу прощения, — кашлянула Мори. — А что там насчёт еды? Уже готово? А для Кодори? Я, может, сразу отнесу? — Сядь, — хором велели Нидра Деви и Рю Сёдзи. Мори села. Нидра Деви и Рю Сёдзи обменялись взглядами и сразу друг от друга отвернулись. Нидра Деви, безукоризненно владея собой, засыпала в чайник жасминовый чай. Рю Сёдзи дорезал салат — и улыбался. Хоть и не смел показать это Нидре Деви. — У нас так давно не было новых лиц, — поделилась Мори. Кацура с любопытством её изучила. Мори носила белое кимоно, расшитое ветвями сакуры и охваченное на поясе верёвкой симэнава — такими обвязывали в храмах священные деревья. В её длинные светло-изумрудные волосы то тут, то там были вплетены колосья риса и нежные луговые цветы, а прямо на голове росли веточки, похожие на озорные рожки. Глаза у Мори были огромными, искрились любопытством и неподдельной радостью, как будто где-то внутри у неё сияло летнее солнце. Этот свет пробивался наружу с каждым её выдохом, с каждым движением и словом — рядом с Мори легко было почувствовать себя так, словно оказался на самой лучшей кухне на свете. — Честно говоря, мы и не думали, что господин Цукиёми решит нанять ещё одного сотрудника, — продолжила она. — У нас тут почти нет посетителей. Но он, видимо, сильно впечатлился тем, как ты разожгла веру в Ацуко Анно. В нынешние дни такое непросто! — Как по мне, он встревожился из-за проклятия, — заметила Нидра Деви. — Если его и правда нельзя снять, привести Кацуру в лавку было единственным верным решением. — Мы с господином Цукиёми заключили сделку, — объяснила Кацура, потому что «увидел возможность» подходило Цукиёми куда больше, чем «впечатлился» или «встревожился». — Он со всеми заключает сделки, — отмахнулся Рю Сёдзи. — Это его способ коммуницировать с людьми. Мори и Нидра Деви покивали. — Нет-нет, нас с господином Цукиёми связывают исключительно деловые отношения! — поспешила прояснить ситуацию Кацура. — Он поможет мне с проклятием, а я взамен должна вернуть лавке, как он выразился, «былую славу».

Конец музыкального фрагмента

На кухне стало очень, очень тихо. Рю Сёдзи не донёс салат до стола. Нидра Деви не донесла кипяток до чайника. Мори не донесла конфету до рта. Кацура стиснула хаори. Она только сейчас поняла, как, должно быть, звучали для остальных работников лавки её слова. «Цукиёми привёл меня, потому что вы не справляетесь». — Простите. Рю Сёдзи заметил в руках Мори конфету и конфисковал её прежде, чем пострадал один аппетит. Ход времени возобновился. Кипяток вторгся в обитель чайных листьев. Тарелка салата воссоединилась со столом. Конфета отправилась в вазочку к своим товарищам — до десерта. — За что? — спросил Рю Сёдзи. — Как будто это твоя вина, что лавка находится в упадке. Кацура стиснула хаори ещё сильнее. — Расслабься, мико, — улыбнулся ей Рю Сёдзи. — Тут никто в этом не виноват. Мы все делаем, что можем. Просто так иногда случается. Сколько ни старайся, выше головы не прыгнешь и реки времени вспять не обернёшь. Кацура опустила голову. Она могла долго говорить на эту тему, но промолчала. Будто прошла мимо полок с бутылками в магазине. Мори, поразмыслив, потянулась через стол и бережно сжала Кацуре локоть. — При всём уважении к господину Цукиёми, он не должен был взваливать на тебя такую ответственность. Как может один человек вернуть целому миру веру в бога? — Он в отчаянии, — тихо сказала Нидра Деви. Все посмотрели на неё. Нидра Деви разлила по кружкам жасминовый чай и, опустившись за стол, посмотрела Кацуре в глаза. — Он не сказал тебе, да? Кацура погладила лунный камень на шее. — Не сказал о чём? Нидра Деви вздохнула и закрыла глаза, как если бы от того, что тяжёлые новости сообщались с закрытыми глазами, они становились легче. — Если через месяц ситуация не изменится… верховный бог, Идзанаги, закроет лавку Цукиёми навсегда.