Там, где засыпает луна

— Доношу до вашего сведения, что сделала вам чай. — Премного благодарен. Я, в свою очередь, подготовил сны для наших многоуважаемых новых клиентов. — Премного благодарна. Хикару оторвался от телефона как раз в тот момент, когда Кацура и Цукиёми, не глядя друг на друга, отвернулись в разные стороны. Кацура занялась распределением снов по ящичкам (Хикару в душе не чаял, что там за система хранения и есть ли она вообще), хлопая дверцами так, будто пыталась вытравить затаившегося ёкая. Цукиёми же с прямой, как палка, спиной скрылся в коридоре. Над подходящим ситуации комментарием Хикару раздумывал недолго. — Нифига. Чё это с ними? Со мной так официально даже на выпускном не разговаривали. Мори вернула ему стаканчик капучино на банановом. Пару минут назад Хикару узнал, что Мори никогда не пробовала капучино на банановом — и поспешил это исправить. А поскольку он не закрывал стаканчик крышкой (экология, все дела), у Мори над губой остались кофейные усы, которых она самозабвенно не замечала. — Поссорились. — Лол, да ладно? Жрица поссорилась со своим богом? Прикол, — Хикару потянулся через стол, стёр Мори усы. — А по поводу? Мори спешно провела над губой ребром ладони. — Если бы я знала! Оба молчат, как воды в рот набрали. Только злятся и постоянно общаются «вот в такой вот», — она передразнила подчёркнуто вежливый тон Цукиёми и Кацуры, — манере. — Дела, — присвистнул Хикару. — У нас тут праздник на носу, а у голубков разлад. Не, не пойдёт. Что делать будем? — Ну, — задумалась Мори, — я могу поговорить с Кацурой. — Тогда я перетру с нашим богом. Из коридора в обнимку с огромным ящиком вышел Рю Сёдзи. — Чего ты там тереть собрался? Я уже всё приготовил. — Нужна какая-то помощь? — сразу откликнулась Кацура. Теперь, когда Цукиёми ушёл, она казалась божьим одуванчиком — но явно не на клумбе у бога луны. — Мне — нет, а вот Хикару что-то тереть собрался. — Ну вы и олд, господин Сёдзи. Честное слово, ещё немного — и я подарю вашей лавке словарик современного сленга. — Ереси нам тут только не хватало! — ужаснулся Рю Сёдзи. Спорить с теми, кто не шарит, Хикару зарёкся ещё в первый год после создания блога. Так что, отмахнувшись от всех разом, он поднялся, сунул телефон в карман и с капучино наперевес отправился на поиски Цукиёми. — Если ты сожжёшь мою кухню, я вздёрну тебя на мачте корабля-призрака! — пригрозил Рю Сёдзи ему вслед. — Тогда эта лавка останется без маркетолога! — Я понятия не имею, что значит это слово! Хикару прошёл уже слишком далеко по коридору, так что обмен шпильками пришлось прекратить. Навстречу ему вышел упитанный кот, пушистый до такой степени, что из торчащей во все стороны шерсти можно было свалять ещё одного упитанного кота. Хикару его помнил: это был Готоку, говорящий ёкай. Его фотография произвела среди подписчиков настоящий фурор, и многие теперь намеревались посетить лавку хотя бы для того, чтобы потискать это удивительное создание. А удивительное создание уселось посреди коридора и выкатило на Хикару свои огромные жёлтые глазищи. — Кис-кис-кис, — позвал Хикару. — Сам ты «кис-кис», мешок костяной. Ты на кухню идёшь? Прихвати колбаски. Нужно же мне как-то притворяться занятым и на законных основаниях избегать беседы со всей той толпой, которую вы сюда затащили. — Мы ведь собираемся на берегу. Если не хочешь никого видеть, просто останься в лавке или пошатайся в другом месте, — заметил Хикару. Готоку наградил его презрительным взглядом. — Оставишь вас без присмотра, как же. С этими словами он вздёрнул разом оба хвоста и с достоинством, на какое способен только древний наглый кот, удалился. Хикару пожал плечами и наконец прошёл через двери на кухню. Цукиёми стоял у дверей, ведущих на террасу, и крутил в руках глиняную чашку с жасминовым чаем. В открытое окно влетал прибрежный ветер. Под его ласковыми порывами пряди волос Цукиёми трепетали, а расшитое серебром хаори тихонько шелестело — ни дать ни взять загадочный герой какого-нибудь старого аниме. Хикару вздохнул. В такие моменты пролегающая между ними с Цукиёми пропасть ощущалась едва ли не физически. Как прикажешь подступаться к тому, кто мыслями вечно блуждает где-то… за горизонтом? — Даров, — сказал Хикару. — Я за колбасой. Цукиёми бросил короткий взгляд через плечо и вернулся к созерцанию моря за окнами. Мда. Вот и поговорили. Хикару порылся в холодильнике, отыскал под залежами продуктов палку колбасы и, подбросив её в руке, подошёл к Цукиёми. Тот по-прежнему молчал. Только его пальцы теперь усиленно гладили края чашки, а корпус чуть повернулся в сторону выхода, будто Цукиёми раздумывал над тем, чтобы убежать. Но всё-таки не убегал. Судя по рассказам деда, это был невиданный для него прогресс. — Деда тоже обещал подойти, — сказал Хикару, но не Цукиёми, а колбасе. — Я буду рад его видеть, — Цукиёми кивнул, но не Хикару, а чашке с жасминовым чаем. Они снова замолчали. — Я… это… рекламу запустил, — опять поделился с колбасой Хикару. — Но с названием у вашего юмедзу, конечно, беда. — А что не так с названием нашего юмедзу? — осведомился Цукиёми у чашки с чаем. — Да блин, брат, кто же называет свою лавку снов «Лавка снов»? — Не вижу проблем, — Цукиёми закрыл глаза и, весь из себя такой строгий и неприступный, заложил руку за спину. В каком веке он вообще раскопал эту манеру держаться? — Это — лавка снов. Поэтому она называется «Лавка снов». Я решительно не понимаю склонности современных дельцов искажать смысл вещей и вводить простой люд в заблуждение. Хикару чуть не схватился за волосы. — Чувак, да это же база! Хочешь продаваться — будь добр потрудиться над названием, личным брендом, скидочками там привлекательными для постоянных клиентов… Цукиёми вздёрнул подбородок. — «Скидки» — ещё одно искажение. Правильнее называть это финансовой схемой или обыкновенным мошенничеством. От подобных заявлений Хикару чуть не уронил челюсть. — Чё? — У всего на свете есть своя строго определённая цена, — лицо Цукиёми оставалось предельно бесстрастным. Хикару бы телефон отдал, лишь бы посмотреть, как он с таким же выражением втирает всю эту дичь преподавателям в университете, из которого Хикару благополучно отчислился. — Прикладываешь ли ты меньше усилий для плетения снов «по скидке»? Нет. Так с какой стати должна уменьшаться цена? Как по мне, причины для такого могут быть исключительно недобрыми. — «Недобрыми». — Недобрыми, — кивнул Цукиёми. — Возможно, эти сны испорчены. Или прокляты. Или для их создания использовались дешёвые материалы, которые не дадут желаемого результата. Хикару шлёпнул себя по лбу колбасой. — Жесть. Не завидую я Сато Кацуре. Цукиёми сразу изменился в лице. На дне его глаз мелькнула тревога, брови поползли к переносице, а губы сжались в такую тонкую линию, что впору было продевать их в игольное ушко. — При чём тут Сато Кацура? — Ну а на кого ты взвалил миссию по воскрешению лавки? Я бы на её месте тоже сгорел. Названия у вас нет, вывески адекватной тоже, про бонусную программу я вообще молчу. А тут ещё и ты, мой безнадёжно застрявший в древности друг, палки в колёса вставляешь. — Это… она тебе сказала? Ага, спалился! Хикару небрежно подпёр плечом дверь на террасу и снова начал подбрасывать колбасу. Цукиёми смерил её взглядом мученика, но отнимать не стал. Хотя, кажется, очень хотел. И истратил на борьбу с этим желанием столько душевных сил, что пришлось спешно восстанавливать их большим глотком жасминового чая. — Не, это я предполагаю. Вообще говоря, я просто сам на тебя горю, но сейчас не об этом. Что она сказала тебе? Цукиёми нахмурился, потёр брови — с таким выражением, будто его голова превратилась в котелок, по которому усиленно стучали железной ложкой. — Что она «в гробу видела» моё самопожертвование. — Ага… — Хикару весьма кстати вспомнил, что в стаканчике осталось ещё немного кофе. — Ну а ты ей что? — Что это взаимно. — У вас там чё, эстафета жертвенности была? — В каком-то смысле. Хикару ткнулся затылком в дверь. У всех нормальных людей конфликты как конфликты: поругались из-за грязной посуды или пропущенного звонка, забыли про чей-нибудь день рождения. А в этой лавке все на голову отбитые, от владельца до кота. Именно поэтому Хикару здесь так нравилось. — У меня всё было под контролем, — Цукиёми сложил руки на груди. — Но потом она решила подставить себя под удар. А если бы что-нибудь пошло не так? Если бы печать не сработала? Хикару понятия не имел, о чём он толкует, но на всякий случай покивал. Цукиёми стиснул переносицу. — Я же мог её убить. Как она не понимает? «Точно отбитые», — усмехнулся Хикару. — А ты уверен, что злишься на неё? — Разумеется, злюсь, — хмыкнул Цукиёми. — Это был очень самонадеянный и опасный поступок. И далеко не первый на её счету! — Он впервые позволил себе повысить голос и, охваченный чувствами, в которых сам ни черта не понимал, сердито опустился за стол. — То проклятие себе чужое заберёт, то сон сплести попытается, ничего в этом не понимая, то в одержимый дом напросится. Но тогда я хотя бы мог её защитить. А там, в Токоё-но Куни… Что за невозможная жрица! Глядя, как с каждым словом он всё сильнее растекается по столу, Хикару не сдержал смешок и опустился напротив. — Сказал мужик, который выпал из жизни лавки на несколько дней, потому что съел четыре кошмара. — Не съел, а поглотил и нейтрализовал своей энергией. — Что ты там говорил про искажение смыслов? По-моему, ты их натурально схавал. Но я не о высоком тут с тобой спорить пришёл, — заметив, как в глазах Цукиёми вспыхнула мрачная решимость, Хикару примирительно поднял руки — по-прежнему с колбасой и кофе. — Я к тому, что вы друг друга стоите. Ты переживаешь за неё. Но неужели ты думаешь, что после всех твоих выкрутасов она не переживает за тебя? Цукиёми опустил взгляд. — Та-ак, — Хикару сощурился. — Давай, признавайся, что там нашёптывают тараканы в твоей голове? — Нет там никаких тараканов, — Цукиёми рывком поднялся и хотел сразу же уйти, но на полпути передумал и вернулся за чашкой с недопитым чаем. — У меня ещё много дел. Увидимся на берегу. — Вау. Вот это я понимаю, божественное тактическое отступление. Ты все разговоры так сворачиваешь? Эй! — Поскольку Цукиёми бросился к двери со скоростью, с какой по сети распространяется твоя самая дурацкая детская фотография, Хикару пришлось привлечь его внимание шлепком колбасы по столу. — Я в курсе, что мы с тобой не друганы. Но несколько ночей назад ты дал мне совет, который перевернул всю мою жизнь. А теперь мне кажется, совет нужен тебе. Цукиёми с неохотой остановился в дверном проёме, обернулся с таким лицом, будто ему предложили бутерброды с кошмарами. — Ты, дружище, — Хикару указал на него палкой колбасы, — не в том положении, чтобы упрекать её в рискованных действиях или вечном стремлении всех вокруг защитить. Вот она сказала, мол, задолбал ты, Цукиёми, жизнью жертвовать. И что ты, прекратишь? Да сотку ставлю, что нет! Цукиёми сделал шаг за порог. Очевидно, это была бессовестная манипуляция, но Хикару всё же сделал над собой усилие и поубавил количество современных фразочек. — Вы с ней во многом похожи, брат. Сато Кацура — это Сато Кацура, и она не перестанет быть ей просто потому, что ты на неё наругался. Как и ты не перестанешь быть упёртым бараном. Так какой смысл обижаться друг на друга за то, какие вы есть? Лучше просто скажи ей, что чувствуешь на самом деле. Пальцы Цукиёми принялись крутить кольца. Хикару улыбнулся: он вспомнил, как они с дедом сели под белой глицинией и наконец поговорили… обо всём. Пожалуй, никогда прежде Хикару столько не плакал. И никогда прежде не ощущал такого облегчения и единения с самым дорогим на свете человеком. Люди — странные существа. Они ссорятся об одном, но имеют в виду совсем другое. Но раскапывать это «другое» — слишком больно, слишком страшно. Страшнее даже, чем съесть четыре кошмара. Поэтому они продолжают твердить «Я злюсь на тебя» вместо «Я за тебя волнуюсь». Продолжают бежать в разные стороны, хотя больше всего на свете хотят идти плечом к плечу. Чудики. Самые настоящие чудики. И этому закону чудачества подвластны все, даже боги. Хикару усмехнулся, качнул головой. — Вот увидишь: никто тебя за это не съест. Конфликт — это не всегда про выяснение отношений и битьё посуды. Это про вас, Цукиёми. Про то, как вы оба признаёте, что между вами что-то сломалось. И без разговора оно так сломанным и останется — ты разве этого хочешь? Неужто хочешь её потерять, а? Краски сбежали с лица Цукиёми. Пару секунд он не знал, куда деть взгляд и свободную от чашки руку. А затем, так и не дав никакого ответа, развернулся и скрылся за дверью.

* * *

С самого первого дня знакомства Мори считала Кацуру образцом сдержанности и обладательницей самого прочного в мире духовного стержня. Эта скромная жрица ни разу не пожаловалась, что ей пришлось покинуть реальность и перебраться в Тот Город. Она спокойно приняла своё проклятие, она добросовестно приступила к работе в лавке, она самоотверженно помогала Хикару, несмотря на запреты Цукиёми, и не содрогнулась перед кошмарами, которые мучили её, когда Цукиёми лежал без сознания. Казалось, никакие на свете испытания не способны стереть с её лица кроткую улыбку или же доброе, проникнутое теплотой выражение. «Кацура — она как нежный цветок османтуса», — любила повторять Мори всем вокруг. Ох… Как же она ошибалась! В тот день, когда Цукиёми таинственным образом исчез, а затем вернулся с Кодори на руках, Кацура была притихшей и задумчивой. Тогда все хлопотали из-за больного Цукиёми и ослабевшего в схватке с онрё Кодори, вот Кацура и решила «не создавать проблем». А потом будто взорвалась. Случилось это на следующее утро, когда Кацура поговорила с Цукиёми. Никто не знал, что между ними произошло. Конечно, они рассказали о пережитом в Токоё-но Куни, но как-то… скомканно, будто пытались как можно скорее перескочить на другую тему. Мори знала, что Цукиёми подчинили себе онрё, и Кацуре пришлось сразиться с ним, чтобы выиграть время для Кодори. Но разве был в этом какой-то повод для ссоры? Мори искренне недоумевала. А когда попыталась спросить у Кацуры, та сердито тряхнула косой и начала с нездоровым энтузиазмом заваривать жасминовый чай. «Нездоровый энтузиазм» вообще хорошо характеризовал раздражённую Кацуру. То ли нежным лепестком османтуса овладел беспокойный ёкай, то ли к нему приделали пропеллер — Кацура носилась по лавке, с утроенным усердием обслуживала клиентов и много, много убиралась. Нидра Деви ей не мешала. — Да если мы ничего не сделаем, она такими темпами весь Тот Город вычистит! — прошептала Мори, когда Кацура в очередной раз ушла воевать с вывеской над крыльцом. — Пускай. Чем плохо? — Нидра Деви смахнула со стола невидимые пылинки, заглянула в блокнот, где Кацура записывала запросы клиентов. — Подлинное очищение, в особенности духовное, заключается не в уничтожении зла, а в преобразовании его в добро. Это верно не только для демонических сил, но и для негативных эмоций. Вероятно, именно в этот момент вывеска вернулась в своё прежнее дряхлое состояние, потому что с крыльца послышалось гневное бормотание и удар ладонью по дереву. — Да какое уж тут очищение! С ней же явно что-то не так… Нидра Деви подняла руку. — С ней всё «так», Мори. Я бы сказала, мы наконец познакомились с настоящей Сато Кацурой. Эта девочка — не лепесток османтуса, она самый настоящий самурайский клинок. Знаешь, что происходит с клинками, которые достают из ножен спустя очень долгое время? Они рвутся в битву. Так позволь Кацуре окунуться в неё, в свои чувства — и понять, что здесь, с нами, необязательно постоянно сдерживаться. Мори вздохнула, закусила кончик волос. А Нидра Деви протянула смуглые пальцы в многочисленных кольцах, ухватила блокнот и направилась в сторону коридора, на поиски Цукиёми, который после возвращения из Токоё-но Куни много времени проводил у постели Кодори. — Рано или поздно она иссякнет. Дай ей время. И вот, через пару дней после этого разговора, Мори неуверенно брела следом за Кацурой по берегу и думала: а когда оно наступит, это «рано или поздно»? Лавка уже сверкала, сны были разложены по ящичкам в безукоризненном порядке, а запахом жасминового чая пропиталась каждая досочка, но Кацура всё ещё кипела. Цукиёми, впрочем, тоже. Они оба пытались убедить себя, что не желают друг друга видеть — но при этом Кацура то и дело оставляла для Цукиёми чай, а он стал куда чаще появляться в лавке, даже принёс Кацуре гохэй из её храма, хоть и притворился, что побывал там случайно. Как будто можно просто «случайно» побывать в храме, который стоит на отшибе небольшого городка. Мори пожалела, что вернула Хикару эту его «чукапинку на банане». А может, вообще стоило попросить у Рю Сёдзи саке? Она опять вздохнула. — За последние пять минут это десятый твой вздох, — заметила Кацура. — Что такое? Мори неловко потёрла плечо. Говорить с Кацурой, когда она в таком настроении, было всё равно что совать руку в огонь, но чего не сделаешь ради подруги? — Вы с господином Цукиёми… Что всё-таки случилось? Кацура ответила не сразу. Некоторое время они шагали вдоль кромки моря. На чёрном песке оставались следы, которых ласково касалось восходящее солнце. Рабочая ночь уже закончилась, но для друзей, которые решили собраться на берегу, отметить выздоровление Цукиёми и победу Кодори над онрё, всё только начиналось. Кацура несла коробку с украшениями, Мори — корзинку со сливами и персиками. Подступающее утро казалось прекрасным, как позолоченная рассветом стеклянная игрушка, и умиротворённым. Но Кацура была от умиротворения дальше, чем солнце от луны. — Почему… — Казалось, даже песок под ногами шуршит громче её голоса. — Почему он такой, Мори? — «Такой» — это какой? Уточни, пожалуйста, потому что у каждого из нас есть причины на него ворчать, но у всех эти причины разные. Пальцы Кацуры стиснули коробку. — Невозможный. Они обе надолго замолчали. Похоже, предсказание Нидры Деви понемногу сбывалось: Кацура всё ещё злилась, но явно устала держать это в себе. И потому через пару минут выпалила: — Четыре кошмара! Он поглотил четыре кошмара, а до этого ещё шесть моих. И он ничего… — она набрала в грудь побольше воздуха и крикнула морю: — Ничего никому не сказал! Белая птица, которая всё это время неслась над волнами в надежде умыкнуть у людей что-нибудь вкусное, испуганно вспорхнула к небесам. Мори опустила глаза. — Столько времени… — Кацура покачала головой. — Я позволяла другому человеку нести мою ношу. А когда попросила его остановиться, сказала, что справлюсь сама, он отказался! «Продолжай работать, Сато Кацура», — передразнивая Цукиёми, она скривилась, будто её сердце бросили в ведро с гвоздями. — «Чем больше сил у меня будет, тем меньше кошмары будут на меня влиять». Но это ведь мои кошмары. Моё решение, — она с таким ожесточением тряхнула косой, что та ударилась о коробку. — Я столько раз ему говорила, чтобы он спрашивал моё мнение. А он обещал — и не спрашивал о самом главном. Мори сместилась немного вбок, так, чтобы босых ног изредка касалась морская пена. Её прохладное прикосновение напомнило, как они с Кацурой пытались сплести сон для Хикару. И как в тот момент, когда плетение пошло наперекосяк, Кацура оттолкнула Мори со словами: «Я больше никому не позволю умереть ради меня». А ещё… Мори видела её телефон. Видела на обоях (кажется, Хикару называл это именно так) фотографию женщины, от которой Кацура унаследовала свою мягкую улыбку и открытый, полный теплоты взгляд. Сложить два и два оказалось нетрудно. — Господин Цукиёми делает это вовсе не потому, что не уважает твоё мнение или думает, будто ты не справишься, — сказала Мори, хотя подозревала, что Кацура понимает это и сама. — Он переживает за тебя. — Нашёл за кого переживать. Мори остановилась. Кацура прошла ещё несколько шагов — и остановилась тоже. Ниже опустила голову. Мори не видела её лица, но заметила, как напряглись её плечи. — Что ты имеешь в виду? — Да я… — Кацура замялась. — Я же обычная смертная. Просто жрица. А он — бог. — Ну, это не мешает ему привязываться к смертным. Он ведь на самом деле гораздо человечнее, чем пытается показаться. — Я знаю, Мори. Но легче от этого не становится. — Кацура смотрела на коробку, словно надеялась спрятаться среди украшений и до конца дня забыться крепким сном без кошмаров. Следующие слова дались ей непросто. — Когда мне было одиннадцать, мама пожертвовала ради меня собой. Глаза Мори расширились, но перебивать она не стала. — Она провела ритуал… Обменяла свою жизнь на мою. И с тех пор я… Я каждый день пытаюсь вернуть ей этот долг. И не могу. Даже моя вера не поддерживала силы Цукиёми. Её недостаточно. Моих усилий недостаточно. Мори ужасно хотелось поспорить, но она заставила себя промолчать. Пускай она жила на этой земле не так долго, как Цукиёми, Нидра Деви или Рю Сёдзи, она знала: когда люди смотрят в небо и упрямо видят вместо него потолок, никакие споры тут не помогут. Остаётся только надеяться, что однажды они поднимутся ввысь и наконец осознают, что в своей клетке они удерживали себя сами. — И если из-за меня Цукиёми погибнет или сойдёт с ума… — Кацура опустила голову так низко, что едва не уткнулась лбом в коробку. — Я отниму у людей бога. А значит, буду должна всему миру. Я не уверена, что готова к этому, — её голос задрожал, и она сделала пару глубоких вдохов и долгих выдохов. — Я боюсь его потерять, ужасно боюсь. Но ещё… Я боюсь последствий. Боюсь той пустоты, которая останется после него, не только в моём сердце, но и в сердце всей Идзанами. Я знаю, что не успокоюсь, пока её не заполню. Но знаю и то, что меня никогда на такое не хватит. Прости. Наверное, это ужасно эгоистично. Мори сорвалась с места и уже через пару мгновений обнимала Кацуру вместе с коробкой. — Честно? Не имею ни малейшего понятия. Да и какая разница? Это же твои чувства. Как ни сдерживайся, ты от них никуда не денешься, — отстранившись, Мори заглянула Кацуре в глаза. Кацура сморгнула слёзы, и Мори ласково вытерла их рукавом. — Единственное, что ты можешь — решить, что с этими чувствами делать. Ты не пойми неправильно, я очень рада, что ты со мной поделилась, и готова поговорить когда угодно, хоть посреди дня разбуди! Но я всё-таки думаю, что рассказать об этом стоило не только мне. Или ты думаешь, Цукиёми на тебя всё равно? Кацура повела плечами, попыталась спрятать взгляд. Тогда Мори выпустила её из объятий, повесила корзинку на локоть и хлопком в ладоши призвала биву. Плектр ударил по струнам. Ноты запрыгали под рукой, будто смешные лягушки, и Кацура невольно улыбнулась. — Что ты делаешь? — Ты — одна из на-а-ас, — по-дурацки растягивая слова, запела Мори в такт озорному мотиву. — Сато Кацура — одна из на-а-а-ас! Робкая улыбка Кацуры обернулась звонким смехом. Мори засмеялась в ответ и побежала вперёд, продолжая напевать свою глупую песенку. Кацура мчалась следом: пыталась остановить Мори, пока та не принесла это недоразумение музыкального искусства всем, кто уже подошёл на праздник. Украшения в коробке громыхали, а волны накатывались на песок и снова отступали, отчего казалось, что на берегу вдруг собрался маленький оркестр. — Да что ты делаешь, Мори? — не переставала смеяться Кацура. — Погоди! Если Хикару с Рю Сёдзи это услышат, они мне прохода потом не дадут! — Торжественно обещаю остановиться, — не сбавляя шаг, бросила через плечо Мори. — Но ты должна запомнить, «Сато Кацура-а-а»… — Прекрати! Ну что, что я должна запомнить? Мори наконец замедлилась и, расплывшись в широкой улыбке, зашагала спиной вперёд. В её волосах вспыхнули лучи рассвета, отчего казалось, что солнце улыбается вместе с ней. — Я же тебе спела. Ты — одна из нас. Пускай мы знаем друг друга всего ничего, ты уже успела немало сделать для этой лавки. Но самое главное, — Мори подняла плектр, — ты сделала немало для тех, кому она дорога. Кодори, Такеши, Цукиёми… И я думаю, это только начало. Наша история, Сато Кацура, — плектр указал на Кацуру, на её полное изумления лицо, — только начинается. Поэтому не бойся говорить с нами. Рассказывать, что чувствуешь. Тебе необязательно топить свои печали в жасминовом чае. Какие бы кошмары ни ждали нас дальше, самое главное, что мы в них не одни. Ты не одна. Пару секунд Кацура стояла с приоткрытым ртом. Затем её глаза наполнились тёплым светом, а на губах заиграла улыбка — настолько искренняя, что Мори сразу захотелось превратить её в цветок. Может, не османтуса. Может, отнюдь не такой нежный и хрупкий, как она представляла поначалу. Но всё же по-своему прекрасный. До места общего сбора они шли, крепко держась за руки.               — Давненько мы не собирали столько людей, — Рю Сёдзи высунул от усердия язык и завершил художественную раскладку гёдза россыпью зелени. — И нелюдей. Он отдал тарелку Кацуре, Кацура протянула её Мори, Мори передала её Бирону, а Бирон, в свою очередь, сунул её в руки забывчивому самураю, Фуцунуси. Сдвинув брови, Фуцунуси пару секунд смотрел так, будто забыл, зачем вообще существуют тарелки — но всё же опомнился и торжественно вручил её Нидре Деви. Бирон вытащил салфетки, которые теперь всегда носил с собой, и принялся шумно высмаркиваться. — Я так рад всех вас увидеть! Ах, одна печаль — нет с нами моей дорогой Нисю-онны. Если бы только она от меня не ушла! Обычно после подобных заявлений начиналась атака причитаниями, но с тех пор, как в лавке появилась Кацура, Бирон побаивался устраивать истерики. И потому стал подмечать то, что раньше укрывалось от его замутнённого слезами взора. Скажем, сейчас он обратил внимание на маму-огонёк: она как раз рассадила всех своих детей, вручила каждому по порции гёдза на огнеупорных тарелках и с облегчением устроилась рядом с синим монахом. — Госпожа Асо, у вас в волосах невероятно красивый цветок, — сказал ей Бирон. — Что за вид такой? Никогда таких не встречал. — О, это мы с господином Цукиёми вырастили! — пришла на выручку Мори, потому что мама-огонёк засмущалась и разом растеряла все слова. — Видите ли, госпожа Асо — натура пламенная и в силу природы не может касаться растений. Но ей очень хотелось выращивать цветы… — Ах, цветочки, — хихикала пожилая цветочница, которая успела набраться любимого саке Рю Сёдзи и теперь лежала на песке, мечтательно глядя вверх. — Хочу засадить небо цветочками… Дама с трубкой вытащила трубку изо рта и начала набивать её свежим табаком. На слова подруги она не ответила, но прислонилась спиной к поваленному клёну, который ещё пару лет назад притащил на берег Кодори, и тоже посмотрела в небо. Может, думала о том, какие глупые бывают мечты. А может, представляла, каким было бы небо, если бы на нём росли цветы. — А вот и я! — раздался знакомый бойкий голос. Не успела Кацура даже глаза поднять, как мимо неё молнией пролетело нечто чёрное и пушистое. — КОЛБАСОНЬКА! Хикару сделал шаг назад, но Готоку в два счёта пронёсся над головами остальных гостей и повис на колбасе. Хикару потряс его, но Готоку крепко вцепился в колбасу зубами, и Хикару пришлось выпустить всю палку. Коварно хихикая, Готоку уполз куда-то в кусты, откуда сразу же раздалось потустороннее чавканье. — А где деда? — заозирался Хикару. — Я тут! — позвал Такеши. Кацура обернулась. Такеши и Идзю, огромная обезьяна-ёкай, стояли у кромки воды друг напротив друга, а прямо из воздуха доносился стук деревянных сандалий — невидимка, который каждую ночь играл на улицах Того Города, тоже был здесь. И теперь, судя по устроенной им барабанной дроби, подначивал Такеши и Идзю устроить дуэль. Рядом деловито крутился Каса. — Эм-м… — Хикару почесал затылок. — Дедуль, ты же не собираешься устраивать пьяные драки? — Ну что ты, внучок, — улыбнулся Такеши. — Я не брал в рот ни капли саке. Эта драка будет абсолютно трезвой! Хикару схватился за волосы, но сделать ничего не успел: из ниоткуда грянула бойкая мелодия сямисэна, Каса раскрылся и заплясал в небесах, и Идзю с Такеши приняли боевые стойки. Причём оба, судя по выдержке, были знакомы с боевыми искусствами не понаслышке. Мори уронила челюсть. Бирон заохал и, прикладывая платок к глазам, от волнения одарил госпожу Асо ещё парой комплиментов. Та вспыхнула ярче прежнего, чуть не подпалив рукав Рю Сёдзи. Дети-огоньки в полном восторге закричали наперебой — принялись доказывать друг другу, за кого лучше болеть. Дама с трубкой вскинула бровь. Фуцунуси спрятал улыбку за пиалой с чаем. — Ладно, парни, — Рю Сёдзи помешал суп и положил добавки Нидре Деви. — До первого упавшего. И смотрите, не переборщите! Все затаили дыхание. Хикару, всё ещё с пальцами в волосах, плюхнулся на песок рядом с Кацурой. Но за дуэлянтами она не следила — даже когда между Идзю с Такеши началась нешуточная драка, которую впору было показывать на выставках боевых искусств. Она ждала. Цукиёми и Кодори до сих пор не пришли. — Нет нужды переживать. Цукиёми отличает безукоризненная пунктуальность — но лишь в критические моменты. А во все остальные он абсолютно безнадёжен. Кацура вздрогнула, повернула голову. Увлечённая своими мыслями, она и не заметила, когда к ней подсел Фуцунуси. Сегодня он пришёл на берег без шлема и вместо самурайского костюма отдал предпочтение изысканному одеянию в красно-золотых тонах. На его лице царило умиротворение, а уголки губ не покидала мягкая улыбка. — Вам сегодня лучше? — Я прикладываю все возможные усилия. — Фуцунуси опустил руку в карман и показал листок с записями. Каждый иероглиф был выведен тщательно, но в то же время легко и мог служить эталоном в каллиграфических школах. — Вот. Оставил себе пометки. Когда что-то забываю, обращаюсь к ним… если не забываю, — он усмехнулся, вернул листок в карман. — А что насчёт тебя? Вижу, твои мысли омрачают тени. Кацура коснулась лунного камня на шее. — Нет, я… Она хотела привычно заверить, что всё в порядке, но вспомнила нелепую песню Мори. Может, мико и не позволялось взваливать свои проблемы на плечи самураев, которые едва помнят собственное прошлое — но сейчас, в лавке, Кацура перестала быть мико. По крайней мере, той мико, что пряталась в храме, сбегала покричать в бамбуковой роще и терпеливо отдирала от скамеек жвачки. Она и сама пока не знала, в кого её превращает эта работа, но твёрдо решила, что сегодня не хочет сдерживаться. — Мне страшно, господин Фуцунуси. — Из-за кошмаров? Кацура медленно кивнула. — В последние дни господину Цукиёми стало лучше, но они ведь никуда не делись. И скоро мы наверняка столкнёмся с их очередным проявлением. — Наверняка. Такие противники легко не сдаются. — Это меня и беспокоит. Кошмары не сдаются. Но и Цукиёми тоже. Меня не оставляет чувство, что их борьба приведёт к чему-то ужасному. Необратимому. Что всё это утро… — Кацура взглянула на Такеши с Идзю, которые стояли на ногах только потому, что держались друг за друга, на открывшего рот Хикару, на Мори, которая показывала Нидре Деви милую рожицу на онигири, пока Рю Сёдзи посмеивался. — Просто растает, как мимолётный сон. Фуцунуси поднёс к губам пиалу. По запаху Кацура поняла, что чай в ней жасминовый. Отчего-то от мысли об этом на душе стало теплее. — Меня тоже не оставляет это чувство. Кацура вскинула брови: такого ответа она не ожидала. Фуцунуси сделал глоток, со вздохом отставил пиалу на песок. — Каждый раз, когда ко мне возвращается сознание, я думаю о том, что скоро опять погружусь во мрак забвения. Моменты, подобные этому, недолговечны. Они вспыхивают ярко, как крылья залетевшей в костёр бабочки, и столь же легко обращаются в пепел. — Я не представляю, как вы живёте. Фуцунуси поднял глаза к небу. — От одного момента к другому. Но именно от того, как быстро они утекают сквозь пальцы, мне так хочется ими наслаждаться. Со временем я просто перестал тратить это время на тяжёлые думы. Оно слишком драгоценно, оно — главное, что у меня есть. — Он положил ладонь на сердце, и Кацура заметила, что его руку опутывают многочисленные шрамы. — Пускай события идут своим чередом. Пускай за светлой волной приходит тёмная. Но пока я здесь, в этом моменте, я хочу жить именно им, а не будущим, которое ещё не случилось. Кацура слегка улыбнулась. Фуцунуси тоже — и вдруг повернул голову, словно песок донёс до него чью-то поступь. Кацура проследила за его взглядом. — Я ведь говорил: нет нужды переживать, — Фуцунуси махнул Цукиёми и Кодори, поднялся, чтобы их поприветствовать, но поскольку они были ещё далеко, взглянул на Кацуру. — Не зови битву раньше срока. Пир перед ней — это не прощание с жизнью. Это и есть жизнь. — Спасибо вам, господин Фуцунуси. — За что? — удивился тот. Удивился искренне, и Кацура, мигом сообразив, что произошло, указала ему на карман, где покоился листок с пометками. Фуцунуси успел перечитать его как раз к тому моменту, как подошли Цукиёми и Кодори. Смотреть на Цукиёми было ужасно неловко, поэтому Кацура сосредоточила всё внимание на Кодори. Последние несколько дней он восстанавливался после битвы с онрё и почти не выходил из комнаты. Мори традиционно относила ему бенто, да и остальные жители лавки неустанно забегали проверить его самочувствие, но Кодори в основном спал. Кацуре, впрочем, удалось поймать момент, когда он лежал на футоне и на вытянутой руке рассматривал маску, явно предназначенную для нижней половины лица. Они проговорили около получаса. Кодори рассказал, что теперь, когда рай Токоё-но Куни рухнул, он хочет отстроить его другим. — Мне бы не хотелось, чтобы он оставался идеальной картинкой, которая существует лишь для того, чтобы завесить от онрё реальность, — Кодори с Кацурой сидели на футоне плечом к плечу, и Кодори неотрывно наблюдал, как за окном плещутся волны. — Может, если Токоё-но Куни станет чуть более честным, чуть более… настоящим, онрё перестанут злиться от любого моего проявления эмоций. Они будут знать, что трудности — это не конец рая, а лишь испытание, которое возможно преодолеть. И стать сильнее. — Или же они будут злиться всегда. Кодори кивнул. — Не исключено. В конце концов, я не слышал ни об одном случае, когда человеку удавалось подружиться с онрё. Но знаешь… — На его лице не было улыбки, но глаза пылали светом и затаённой надеждой. — Даже после всего, что между нами случилось, я не могу перестать видеть в них жителей моей деревни. Тэнгу, которым я должен. Тэнгу, которых я любил. Поэтому я не перестану бороться за них, даже если они не одобрят моих действий или попытаются мне помешать. Сегодня усталость немного отпустила Кодори. Тени под его глазами посветлели, на бледное лицо вернулись краски, а тело больше не казалось изломанным и ослабевшим. Он снова напоминал того Кодори, которого Кацура впервые встретила в одержимом доме — решительного и храброго профессионала, который защищался от влияния кошмаров, выводя иероглифы на собственной руке. И в то же время что-то в нём неуловимо изменилось. Может, дело было в непривычно расслабленной и открытой одежде: он пришёл в рубашке с закатанными рукавами. А может, в улыбке, в которой больше не ощущалось натянутости. Так или иначе, было видно, что многолетний груз наконец покинул его, а чувство вины трансформировалось в принятие и решимость бороться не только за других, но и за себя тоже. Кодори перехватил взгляд Кацуры. Она улыбнулась, и спустя всего долю секунды он улыбнулся в ответ. А потом обратился разом ко всем, чьё внимание не занимала дуэль Такеши и Идзю: — Что мы пропустили? — Горячее перестало быть горячим, но это поправимо, — ответил Рю Сёдзи. — С возвращением, парень. — Рады, что ты наконец встал на ноги, милый, — добавила Нидра Деви. — И теперь, кажется, стоишь куда твёрже, чем раньше, — Фуцунуси оторвался от листка с пометками. Кодори опустил руку в карман — и тоже достал листок. Почерк у него был не таким каллиграфическим, но всё же отличался аккуратностью и чистотой. Не чета каракулям Рю Сёдзи, в которых Кацура однажды на свою беду попыталась разобраться. — Помните, вы давали мне задание написать стихотворение? Вот, — Кодори протянул листок Фуцунуси. Тот бережно принял его, пробежался глазами по строкам. Каждая чёрточка его лица наполнилась теплотой, и хотя он явно не помнил, как давал Кодори задание, результат его впечатлил. Когда он поднял взгляд, Кацуре показалось, что в нём пылает гордость. — Это прекрасные слова, Кодори. Уверен, твои сородичи бы их оценили. Улыбка Кодори стала шире. Цукиёми опустил руку ему на плечо, легонько сжал — так, будто пытался передать, что тоже им гордится. Но вместо этого сказал: — Поприветствуй остальных. Они с нетерпением ждали возможности поговорить с тобой и передать свои поздравления. — Не хочу отвлекать их от дуэли, — усмехнулся Кодори. — Не отвлечёшь. Дуэль скоро закончится. Такеши победит. Кацуре было ужасно любопытно, как он это понял. Не то чтобы она собиралась спрашивать, но глаза невольно скользнули к Цукиёми. А он, оказывается, тоже на неё смотрел — Кацура не знала, как долго, и оттого к лицу прилил жар. — Мы можем поговорить? — выпалили они одновременно. Казалось, в щеках поселилось по онрё. Кацура спешно спрятала их, а когда всё-таки решилась поднять голову, обнаружила, что Цукиёми протягивает ей руку. Фуцунуси отвернулся, Нидра Деви прикинулась, что крайне удивлена содержимому своей пиалы, а Рю Сёдзи тактически замахал перед носом у Кодори сковородкой. Даже чавканье Готоку в кустах, и то стало громче. Кацура кашлянула, приняла предложенную ладонь, и Цукиёми поднял её на ноги. Они сразу отпустили друг друга. Кацура переплела руки в замок, Цукиёми — спрятал за спину. Она прикинулась скромной жрицей, он — строгим богом, но привычные маски уже трещали по швам, обнажая встревоженные лица. — Если ты не против, я хотел бы пройтись. — Я только за. Цукиёми кивнул и первым сдвинулся с места. Похоже, ему просто нравилось говорить на ходу: так можно было законно смотреть на что угодно, кроме собеседника. — Прошу простить, что оторвал от праздника, — обратился он к морю. — Ничего страшного. — Ты… хотела поговорить? — Нет-нет, пожалуйста, начинайте вы. — Ты уверена? Я бы не хотел, чтобы мои слова повлияли на то, что ты собиралась сказать. — Ну, а я не хотела бы, чтобы мои слова повлияли на вас. Пожалуйста, господин Цукиёми, — Кацура принялась нервно перебирать ожерелье с лунным камнем. — Говорите. — Хорошо. В таком случае… Он тихо вздохнул. Немного помолчал, собираясь с духом. Удивительно: он не колебался, отдаваясь во власть онрё или вступая в противостояние с кошмарами, но одна только мысль об откровенном разговоре приводила его в смятение. Кацура, впрочем, понимала. Она всегда охотно поддерживала разговоры о других людях, помогала им разбираться в своих чувствах и переживаниях — но залезать внутрь собственного сердца было всё равно что вставать перед виселицей. Жутко и с ожиданием неизбежного конца. — Я должен попросить прощения, — сказал наконец Цукиёми. — Мне не следовало повышать на тебя голос. Или полагать, что я вправе указывать тебе, что делать. Когда ты вернула мне дыхание и стала драться со мной, несмотря на опасность, я разозлился. Но не потому, что ты поступила мне наперекор, и не потому, что я считал, будто ты помешала моим планам. Если честно… — Его руки, сцепленные за спиной, на мгновение сжались — но вдруг опали вдоль тела, словно он снял какие-то внутренние оковы, но ещё не научился жить без них. — Мне нравится эта твоя черта. Кацура опустила глаза, сосредоточила внимание на серебряных узорах на рукавах его хаори. — Мешать вашим планам? — Поступать мне наперекор. Говорить, что я дурак, когда я совершаю глупые поступки. Возражать мне, спорить, делать то, что ты считаешь нужным. Когда исполняешь божественные обязанности, люди часто соглашаются с тобой просто потому, что считают тебя авторитетом. Но это отнюдь не значит, что ты принимаешь верные решения или в принципе знаешь, что делаешь. Кацура осторожно подняла взгляд. Цукиёми смотрел не на неё, а на лунный камень у неё на шее. — Причина, по которой я разозлился, заключалась в том, что мне… Мне было страшно. Я боялся, что мог тебя убить. И я… Я не думаю, что смог бы… — Его глаза забегали, пальцы закрутили кольца, а в голосе появилась лёгкая дрожь. — Ты… хорошая сотрудница. И хороший друг. Я не хотел бы вычёркивать тебя из жизни лавки, из… из моей жизни. Щёки Кацуры вспыхнули. — И уж тем более я никогда не смог бы простить себя за такое, — добавил Цукиёми: судя по тону, эти слова ему пришлось выталкивать из себя силой. — Больше всего на свете я боюсь разрушить то, что мне дорого, собственными руками. «Дорого»… Это слово вспорхнуло между ними, как подхваченный ветром лепесток османтуса, и осело где-то в недрах души. Кацура рискнула протянуть руку и взять Цукиёми за рукав хаори. Он не стал её касаться, но положил ладонь рядом, отвернул голову к морю. В их дистанции ощущалась неловкость, переплетённая с теплотой и молчаливым взаимопониманием. Теперь, когда Цукиёми наконец озвучил свои терзания, Кацура знала, что в момент ссоры их мучили одинаковые мысли. — Прости, — сказал Цукиёми. Кацура помотала головой. — Я понимаю, что вы чувствуете. Он выдохнул, но говорить ничего не стал, только спустился ладонью по хаори, и их с Кацурой пальцы переплелись — медленно, будто они погружались в миры друг друга, как в воды незнакомой реки. — Я злилась по той же самой причине. И когда я говорила с вами… Мне кажется, на самом деле я обращалась не к вам. — Ты… думала о своей матери? Кацура кивнула. — Вы уже знаете, что она умерла, но я ни разу не рассказывала полную историю. Когда мне было семь, со мной вдруг что-то случилось. Не знаю, как правильно это назвать… Меня просто постоянно оставляли силы, иногда до такой степени, что я не могла встать с кровати или падала посреди улицы. Признаваться в этом было отчего-то стыдно, и Кацура попыталась высвободить руку, но Цукиёми её удержал — мягко, но уверенно. — Болезнь? Или проклятие? — Я до сих пор не знаю. Мы обращались к самым разным специалистам, к врачам, к жрецам, даже к паранормальным агентствам, но все просто… качали головами. Говорили, я здорова, никто меня не проклинал, ёкаи не привязывались, а дом наш чист от зловредной энергии. Некоторые даже уверяли, будто это «психосоматика» или что я всё придумала. Да только с каждым месяцем я чувствовала себя всё хуже, и к тому моменту, как мне исполнилось одиннадцать, я уже с трудом находила силы выйти на крыльцо. Цукиёми сдвинул брови, но придержал мысли при себе. — Моя бабушка — верховная жрица Идзанами. Она хотела, чтобы мама унаследовала её дело, но мама всегда мечтала вести яркую жизнь в большом городе, поэтому уехала. И всё же в отчаянии она решила обратиться к древним ритуалам. С губ Цукиёми слетел вздох. Он сразу же подумал о том, что теперь, после окончания обучения и опыта в несколько лет, прекрасно понимала и Кацура: древняя магия новичкам не по зубам. Вся она зиждется на сложных законах и деталях, которые современному человеку очень сложно осознать. Подобные случаи были на Идзанами не редкостью. Люди раскапывали старинные книги и решали — из нужды или любопытства — опробовать записанные там ритуалы. Такие истории заканчивались хорошо лишь в том случае, когда книги оказывались подделкой. — Мама выросла при храме и знала, как опасно заигрывать с древней магией, — Кацура часто заморгала, посмотрела в небо. — Поэтому попросила о помощи мою бабушку. Но бабушка отказалась. И тогда мама рискнула провести ритуал сама. Итог… вы прекрасно знаете. Перед тем, как заговорить, Цукиёми думал не меньше минуты. — Ты чувствуешь свою вину? — Я не могу убежать от этого чувства, господин Цукиёми. Примерно как Кодори не может убежать от Токоё-но Куни. В моей душе нет онрё, и моя мама, по вашим словам, обрела покой, но… Я всё ещё чувствую себя так, будто она тут. Ждёт, когда я верну долг. Когда сделаю хоть что-нибудь, чтобы оправдать её жертву. Цукиёми резко остановился, развернул Кацуру к себе, заглянул ей в глаза. Она впервые обратила внимание, что полумесяцы на его радужке теперь смотрят в другую сторону. Как и в реальном мире, умирающая луна переродилась. — Тебе не нужно ничего оправдывать. Это было её решение. — Ей бы не пришлось принимать его, если бы я не заболела. — Ты никак не могла на это повлиять. Кацура спрятала взгляд, начала тереть метку проклятия — с такой силой, что на коже оставались красные следы. — Но может, если бы я была сильнее… Или начала бы верить в вас ещё тогда… Цукиёми обхватил ладонями её лицо. Он стоял так близко, что Кацура чувствовала его дыхание на своих щеках. Казалось, её слова вонзились ему в сердце осколками зеркала. — Ничего бы не изменилось, потому что я снотворец, а не врачеватель. А ты была просто маленькой девочкой, которой сильно, сильно не повезло и которая ничего не могла с этим поделать. Послушай, — он перешёл на шёпот, прижался лбом к её лбу — так же, как делал в Токоё-но Куни. — Твоя мама сделала это, потому что очень любила тебя и боялась потерять. Скажи… Когда ты забирала себе проклятие Ацуко Анно, когда рисковала собой ради Хикару, Кодори, меня… Ты ждала что-нибудь в ответ? Кацура закрыла глаза. Она пыталась подавить слёзы. — Наверное, я ждала, что кто-нибудь из вас сможет наконец простить меня вместо неё. Сказать, что я сделала достаточно, вместо неё. — Хорошо. Но хотела ли ты, чтобы после твоей жертвы мы пошли и отдали свои жизни ради кого-то другого? — Нет! Конечно, нет. — Тогда почему ты думаешь, что твоя мама хотела бы такой участи для тебя? — Голос Цукиёми стал таким мягким, что Кацура всё же не выдержала и заплакала. А он бережными движениями убрал от лица её волосы, чуть улыбнулся, провёл большими пальцами под глазами. — Ты ждала этого, поэтому позволь сказать. Ты сделала достаточно. Но не потому, что бросалась вперёд сломя голову и защищала всех, не жалея себя. А потому что сделала для своей мамы главное: выросла хорошим человеком с добрым сердцем. Человеком, которым можно гордиться. Кацура спрятала лицо в рукавах, и Цукиёми прижал её к себе. — А вот прощать тебя вместо неё я не стану. Потому что… — Пальцы Кацуры скомкали ткань его хаори. Он провёл рукой по её волосам, расчесал спутанные ветром пряди. — Тебе не за что просить прощения. Она не ответила. Хотела бы, но слёзы душили, лишали голоса. Кацуре было ужасно стыдно плакать в объятиях бога, ведь у Цукиёми и без того хватало забот, но в то же время она была рада, что он здесь, что держит её, что говорит эти слова. Она много раз задумывалась о них сама. Но всегда ругала себя, полагая, что тем самым лишь убегает от ответственности за мамину смерть. Кацура сильнее зарылась в его одежду, обняла в ответ. — Спасибо вам. И простите. Я ведь тоже на вас накричала. И ещё хотела броситься в вас чайником… Он тихо засмеялся. — Ну, я это заслужил. Но лишиться чайника было бы досадно. Уж лучше заварить в нём жасминовый чай, не правда ли? — Или чай ходзича. — Или чай ходзича, — Цукиёми немного отстранился, взял Кацуру за руку. — Пойдём. Раз уж ты поведала мне фрагмент своей истории… Я думаю, мне стоит отплатить тебе тем же.       

Этот фрагмент можно читать под музыку: Evan Call — A Sunrise Worth Seeing. Ставьте на повтор

       Кацура зашагала за ним, вытирая слёзы. Они миновали лавку, прошли мимо того места, где Кацура не сумела сплести сон для Хикару. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом и теперь обнимало и море, и берег, и кусты османтуса, нежный запах которого напоминал о первой ночи Кацуры в Том Городе. Цукиёми шёл чуть впереди. Золотые лучи тянулись и к его волосам, но среди тёмных прядей терялись и меркли — казалось, луне и солнцу просто не по силам касаться друг друга. Кацуре о многом хотелось у него спросить. Но в то же время тишина, которая воцарилась между ними, была полна гармонии и теплоты. Ещё никогда и ни с кем Кацуре не было настолько комфортно просто… молчать. Просто идти, даже толком не зная, куда. Наконец впереди, неподалёку от кромки воды, показалась хокора — маленькое святилище. Кацура и Кодори видели такие в бамбуковой роще, только там они были заросшими, покинутыми. Никто не вычищал их от опавшей листвы, не оставлял подношений, не обновлял изношенные талисманы. За этой же хокорой явно ухаживали постоянно и тщательно. Кацуре сразу вспомнилось, как каждое утро, под конец смены, Цукиёми спускался с крыльца и направлялся к морю. — Это место… — начала она. Подобрать слова не получилось. Вряд ли хокора нужна была Цукиёми, чтобы молиться какому-то богу — в конце концов, он был богом сам. А значит, она имела для него памятное значение. Цукиёми выпустил руку Кацуры, прошёл к хокоре, поклонился ей, как человеку. Затем, опустившись на колени, извлёк из кармана небольшую бутылочку саке и поставил её среди ваз с ликорисами. Задержал руку на горлышке. Его пальцы слегка подрагивали, а в глазах под опущенными ресницами теснилась печаль. Возможно, впервые он не пытался скрыть её, лишь поглаживал бутылку, будто соприкасался с невидимыми образами из далёкого прошлого. Кацура приблизилась, тоже отвесила хокоре поклон, села на песок рядом с Цукиёми, подобрав под себя ноги. В ожидании взглянула на него. — В свою первую ночь в лавке ты спросила, приходит ли Сусаноо, мой старший брат, в лавку. Я сказал, что нет, но не объяснял причин. — Цукиёми наконец выпустил бутылку и стал в задумчивости перебирать цветы, отыскивая в них высохшие лепестки. — Ты когда-нибудь задумывалась, как на Идзанами сломалась смерть? Кацура решила помочь ему, занявшись букетом во второй вазе. — Бывало. Но храмовые книги рассказывают слишком разные легенды, и я не думаю, что хоть одна из них правдива. — Да. Мы… Я и мой отец… Мы не хотели, чтобы люди знали правду. Она бы лишь напугала их, лишила уверенности в будущем, а когда на смену привычной смерти пришла Ночь тысячи кайданов, Идзанами и без того переживала непростые времена. — Цукиёми набрал в ладонь пригоршню высохших багряных лепестков. Ветер подхватил их и понёс в сторону моря. — Около пяти веков назад Сусаноо не стало. Кацура чуть не уронила ликорис на песок. — Сусаноо… умер? Цукиёми кивнул. — Он был не только богом ветра. Он повелевал морем, всем тем, что лежит между луной и солнцем. Берегом живых… — Цукиёми обвёл рукой далёкие очертания Того Города. — И берегом мёртвых. — Его палец указал на восходящее солнце. — Сусаноо провожал души умерших и помогал им перерождаться. Он был чудесным проводником. И чудесным братом, — уголки его губ задрожали, и он попробовал нарисовать на лице улыбку. — Смерть сломалась, потому что море лишилось своего лодочника. Увы, это произошло в ту эпоху, когда вера на Идзанами уже начала угасать, и потому нового бога, способного заменить Сусаноо, не появилось. Чтобы провожать души, требовалось немало сил, которыми владели только мы с сестрой да наш отец, Идзанаги. Но бросить свои обязанности никто из нас не мог. Поэтому мы придумали Ночь тысячи кайданов. Наверное, на современном языке это назвали бы «оптимизацией». Кацура погладила стебель ликориса, вернула его в вазу. — Почему он умер? Что случилось? — Угасание веры, — повёл плечами Цукиёми. — Он… — его глаза на миг остекленели, обратились к морю. — Он боролся до конца. Он был сильным, очень сильным. Но порой этого недостаточно. Особенно когда не можешь повлиять на обстоятельства, — Цукиёми перевёл взгляд на Кацуру. Его улыбка угасла, взгляд стал таким, словно он пытался вырваться из плена тысячи ножей, но в то же время черты лица хранили тепло. — Ты тоже не могла повлиять на обстоятельства, Кацура. Плохие вещи порой просто случаются, и предотвратить их — не в твоей власти. Неистовая борьба закончится лишь отчаянием, а оно порой приводит к ужасным результатам, и мне не хотелось бы, чтобы ты… — Он посмотрел на ликорисы в своих руках и вдруг, словно алые стебли стали раскалёнными, спешно вернул их в вазу. — Я не хотел бы молиться у этой хокоры за две разбитых души. Поэтому очень надеюсь, что ты направишь свою неукротимую энергию на то, чтобы жить. Жить в полную силу, как того хотела бы твоя мама. Заметив его дрожь, Кацура положила ладонь ему на плечо. Он не отвёл взгляд. Может, дело было в солнечных лучах, но свет, который источали полумесяцы в его глазах, казался согревающим и ласковым. — Я очень постараюсь. И надеюсь, что вы тоже. Думаю, Сусаноо был бы этому рад. Цукиёми закрыл глаза и ничего на это не ответил. — Я бы хотела помолиться, — Кацура сложила руки перед собой. — Но не вам, не Аматэрасу и, наверное, даже не Идзанаги. Просто… жизни. Чтобы она одаривала нас своим благословением, и чтобы до тех пор, пока мы дышим, мы в полной мере проживали каждое мгновение. Вы… — Кацура повернула голову к Цукиёми и одарила его улыбкой. — Вы помолитесь вместе со мной, господин Цукиёми? Он смотрел на неё. Ветер развевал его волосы, солнце полосами ложилось на бледную кожу, а губы слегка приоткрылись в изумлении. Как и всегда, он быстро взял себя в руки. Но потом, вопреки обыкновению, улыбнулся в ответ — широко и искренне, совсем не так, как улыбался обычно. Маска бога окончательно треснула — и, разлетевшись вдребезги, показала скрытое под ней лицо человека, который каждый день боролся с болью прошлого и страхом будущего. Он сложил руки. Склонил голову, глядя на хокору с печалью и нежностью одновременно. И тихо шепнул — не то хокоре, не то морю, не то Кацуре: — Спасибо.               Когда они вернулись к остальным, дуэль уже закончилась. Такеши, размахивая тарелкой вкусностей, которые Рю Сёдзи быстро приготовил специально для победителя, угощал Идзю, и они бурно обсуждали свои боевые секреты. Глаз Касы с любопытством перебегал между ними, а слушал он так внимательно, словно тоже мечтал вызвать кого-нибудь на дуэль. Нидра Деви пробовала саке из закромов Рю Сёдзи. Мори и невидимка в деревянных сандалиях развлекали песнями детей-огоньков, а их мама общалась с Бироном. Кодори и Фуцунуси сидели чуть поодаль, смотрели на море и, кажется, придумывали стихи. Синий монах демонстрировал даме с трубкой и пожилой цветочнице заклятия, о которых Кацура не читала даже в древних книгах. Хикару валялся на песке и, почёсывая Готоку, наблюдал, как по небу плывут облака. Видеть его в столь статичном, неторопливом состоянии было непривычно. Цукиёми, вероятно, подумал о том же самом, потому что сказал: — Неужели ты наконец сбавил темпы своей жизни, юный Маруяма? — Неужели ты наконец перестал дуться и поговорил с нашей мико по душам? — парировал Хикару. Он сел, увидел, как Цукиёми с Кацурой обменялись быстрыми взглядами, и усмехнулся. — Ну, я рад. — Эй, лунатик! — окликнул Рю Сёдзи. — Останешься с нами? Все повернули головы к Цукиёми. О его манере сбегать с общих посиделок знали и работники, и клиенты. Он не оставался даже на ужин, который на самом деле был завтраком — что уж говорить о таком большом и шумном сборище? Но Цукиёми вдруг прошёл к костру, который недавно развёл Кодори, и опустился на песок. — Останусь. Каса радостно затряс спицами. Готоку фыркнул, потянулся, ткнув обоими хвостами в лицо Хикару. Идзю с синим монахом оживились, разом подступили к костру, закричали наперебой: — А поединок со мной устроишь? — А старинным ритуалам меня научишь? Цукиёми принял пиалу с чаем, которую протянула ему Нидра Деви, сделал глоток и с усмешкой ответил: — Нет. Все засмеялись. Рю Сёдзи подал Цукиёми тарелку с угощениями. Тот помедлил. Но затем всё же взял её, поставил себе на колени, двигаясь слегка растерянно, будто не до конца понимал, как вообще люди обходятся с едой. Кацура села рядом, легонько коснулась его плечом. — Попробуйте гёдза. Ой, или, может, лучше начать с онигири? Ох, тут ещё темпура есть… Глаза разбегаются! Цукиёми отдал ей палочки. — Закрой глаза. Что возьмёшь, то и попробую. Кацура часто заморгала, изумлённая такой неожиданной игривостью, но палочки всё-таки взяла и, зажмурившись, подхватила ими первое, что попалось под руку. Это оказался шарик такояки. Кацура хотела передать палочки Цукиёми, но быстро обнаружила, что это жутко неудобно и что она вот-вот подчерпнёт рукавом соус с его тарелки. Тогда Цукиёми наклонился и съел шарик прямо так, из палочек у неё в руках. Кацура залилась краской. — Ничего. Вкусно. — Цукиёми протянул руку, высвободил палочки из её застывших пальцев. — Попробуешь тоже? «Почему ты спрашиваешь об этом после того, как забрал у меня палочки?!» — ещё сильнее раскраснелась Кацура. К счастью, на выручку подоспел Хикару. — Кстати! Чуть не забыл. Я вам подарок принёс. — Он порылся в рюкзаке и достал оттуда несколько рамок с фотографиями. — Вы ж тут все деды. Вот я и решил, что фотка на телефон — это для вас типа минус вайб. Цукиёми наставил на него палочки. — Извини, извини! — отмахнулся Хикару. — Говорю, подумал, что вам больше понравятся фотографии, которые можно потрогать руками. Вот и распечатал каждому по экземпляру. Кацура приняла у него рамку. Это была та самая фотография, которую Хикару сделал после своего примирения с Такеши. Нелепая, смешная, с кусающимся Готоку, не причесавшимся Такеши, сморщившейся Мори, Цукиёми, который пытался потихоньку улизнуть из кадра. Пожалуй, ещё ни одна фотография Кацуры не оборачивалась такой катастрофой. Но в то же время… Это была её катастрофа. Маленький хаос, который вторгся в жизнь сдержанной жрицы и привёл её сюда, на свет костра, к людям, рядом с которыми ей так часто хотелось улыбаться. Она прижала рамку к себе. — Спасибо, Хикару. Он улыбнулся, посмотрел на Цукиёми. А тот неотрывно глядел на фотографию в своих руках. Его лицо пряталось за завесой волос, и никто не знал, о чём он думает, но его палец едва уловимо поглаживал край рамки — так, будто он держал величайшую на свете драгоценность. — Ты… — Он усмехнулся. — Возможно, не так безнадёжен, как я думал, юный Маруяма.

Конец музыкального фрагмента

Хикару фыркнул, но ответить не успел — на берегу вдруг показалась женщина в жёлтом дождевике. Судя по всему, она бежала к месту сбора со всех ног, потому что волосы её растрепались, а дождевик распахнулся и почти что слетал с плеча. Кацура и Цукиёми одновременно поднялись. Нидра Деви звала женщину в дождевике присоединиться к празднику ещё пару дней назад, и та вроде согласилась, но почему-то не пришла. Видимо, что-то задержало её в реальном мире. Кацура была рада, что женщина всё-таки добралась, вот только… Почему она пришла одна? Женщина добежала до места сбора, попыталась показать что-то жестами, но слишком суетилась и бросила эту затею. Тогда Кодори протянул ей листок со своим стихотворением. Обратная его сторона была чистой, и женщина, выхватив у Фуцунуси карандаш, принялась лихорадочно что-то строчить. Все ждали, охваченные тяжёлым предчувствием. Пальцы Цукиёми нашли запястье Кацуры, отмечённое меткой кошмара, и крепко его сжали. Наконец карандаш полетел на песок, упал рядом с испуганным Бироном. С глазами, полными слёз, женщина показала листок — всем, но в первую очередь Цукиёми. Крупные, судорожные иероглифы на нём гласили:

Помогите! Моего сына похитили!