13/13

Енджуну было непонятно. Бомгю как будто был собой, но его как будто не было. Уморительно игривые, смешные и живые ответы на каждую реплику, как под камерами, так и вне, теплая и знакома забота, никакой обиды или недовольства. Всё как будто было как всегда, но спинным мозгом ощущалось изменение. Бомгю как будто стало десть процентов от того, сколько было раньше. Это сложно объяснить. И если бы Енджун попробовал спросить его напрямую, тот бы хлопнул глазами и очень честно сказал, что не понимает, о чём старший говорит. Конечно, он бы понимал. Он всегда понимает. Теоретически Енджун догадывается, в чем причина. Бомгю с первого касания был как открытая книга. Нет, как открытый колодец – ты можешь запустить в него руки так глубоко, как захочешь, но до дна даже близко не достанешь. Это было привлекательно, это немного пугало, это путало и выбивало почву из-под ног. Это не вписывалось в план. Было не очень понятно, как с этим взаимодействовать. Бомгю смотрел, не отводя взгляд, касался уверено, но так, что можно было легко увернуться, говорил каким-то гипнотизирующим тембром и улыбался так, будто знает все на свете. Бомгю нажимал на все кнопки, даже те, о которых Енджун не знал, что было редкостью, а от этого еще более необычно. А еще он сам подставлял все свои кнопки и странно кайфовал по боли от на них нажатия. Бомгю не было нужно ничего, кроме всего. Енджун хотел слишком много. Запустить руки в его тупые блестящие волосы, заломать за спину его тонкие дурацкие руки, вжаться в его угловатое, но складное тело. Енджуну хотелось убежать от этого как можно дальше, с чем он успешно справлялся.  У него не было на это времени. *** У Бомгю было все время во вселенной. Поэтому он просто наблюдал. Наверное, это тоже форма избегания, но кто его осудит? Енджун с самого начала был угрозой. Сжатой пружиной, в которой есть вообще все, что бывает в людях, все возможные противоположности: от абсолютной открытости до трехметровых стен, от выматывающей нежности до колкой грубости, от сладкой властности до игривой податливости. Такие люди Бомгю противопоказаны, ведь он чувствует все эти крайности, но и все тонкие нюансы между. Естественно, к таким же людям его больше всего и тянуло. Как для танцора, Енджун паршиво держал ритм: то напирал, то смирялся, то исчезал, то появлялся, то смотрел так, что подгибались колени, то сутками не смотрел вообще. Енджун выматывал. Бомгю правда ничего не просил, просто что-то типа быть. И не понимал, почему это так сложно. Почему ширина канала на выход и на вход должна так сильно отличаться, почему ткань взаимодействия, которую он постоянно латает частичками себя, должна снова и снова обрываться. Как будто Енджуну было просто по приколу. Бомгю прикол не понимал. Поэтому он принял единственное возможное решение – забрать свою энергию с этого взаимодействия. Потому что она утекала как в бездонное провалье, портила сон и давила на грудь. Потому что было непонятно, зачем заполнять собой пробелы, когда их объём только увеличивается. Бомгю видел растерянность Енджуна, но не видел попыток к изменению. Поэтому, имея все время мира, он наблюдал.