Зрительский билет

Очнулась я от вони дезинфекции и тупой, раскалывающей боли в висках. Белый потолок, белые стены, шуршание занавески и противный, навязчивый писк какого-то прибора. Больница. Я закрыла глаза, надеясь, что это кошмар, но когда открыла снова, ничего не изменилось. — Дели-чан, ты наконец очнулась! — надрывный голос матери. Я медленно повернула голову. Мать, заплаканная, и отец с лицом, высеченным из камня. — Как ты себя чувствуешь? — Что случилось? — мой голос прозвучал хрипло и слабо. — Ты упала в обморок на улице, ударилась головой, — объяснил отец. — Сказали, сильное истощение и обезвоживание. И… сотрясение. Я кивнула, и боль пронзила череп с новой силой. Истощение. Да, звучало правдоподобно. Последние несколько недель я почти не ела, проводя дни в слезах после того, как Кейго бросил меня. Сказал, что я «слишком сложная» и «вечно ною». А через день я увидела его в парке с той рыжей засранкой из его группы по английскому. Они целовались, и он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня. Мысль об этом снова вызвала приступ тошноты. Я отвернулась к стене. — Доктор сказал, тебе нужен покой, — сказала мать, гладя меня по руке. Ее прикосновение было таким же мягким и безвольным, как всегда. — Мы договорились, ты поедешь к бабушке, в провинцию Мияги. Сменишь обстановку. В Мияги? Где это вообще? Глушь какая-то. Я хотела возразить, что у меня сессия, что мне нужно искать новую работу, что я не могу все бросить, но сил не было. Да и какая разница? Все равно ничего из этого у меня не получалось. Учеба была скучной, на работу меня не брали, а Кейго… Кейго был моей единственной победой, самым красивым и популярным парнем на курсе. Я так гордилась, что он выбрал меня. А оказалось, что я была для него просто трофеем, этакой милой, но необременительной безделушкой, которую можно выбросить, когда надоест. «Я особенная, — твердила я себе тогда, заливаясь слезами в подушку. — Он просто не понял. Он пожалеет». Но в больничной палате, вдали от своего города, эти слова звучали пусто и жалко. *** Два дня в поезде пролетели в тумане. Я смотрела в окно на проплывающие рисовые поля и уродливые одноэтажные городки, чувствуя себя узником, которого этапируют в ссылку. Бабушка встретила меня на станции «Сендай». Маленькая, сгорбленная старушка с пронзительным, как у сороки, взглядом. — Совсем от рук отбилась, — было первое, что она сказала, окинув меня взглядом. — На диете какой-то сидишь, что ли? На скелет похожа. Я промолчала. Спорить с ней было бесполезно. Ее дом был старым, пахло деревом, татами и пылью. Комната, которую она мне отвела, была крошечной, с видом на соседский забор. Я бросила сумку на пол и упала на футон. Все было плохо. Ужасно. Унизительно. На следующее утро бабушка вручила мне пачку каких-то бумаг. — В местной школе договорилась. Будешь учиться до конца семестра. А то что ты у себя в Токио пропускать будешь? Все равно, вижу, ничего не делаешь. Школа? Опять в школу? Мне было двадцать лет! Я чуть не задохнулась от возмущения, но бабушка одним взглядом пресекла любой протест. Ее воля была железной, в отличие от вязкой, как кисель, воли моих родителей. Так я оказалась в старшей школе Карусуно. Первое, что я увидела, выйдя со станции — гигантское, уродливое здание ворот цвета ржавчины. «Здесь вороны собираются», — прочитала я и фыркнула. Какое пафосное и глупое название. Школа оказалась такой же серой и невзрачной, как и все в этом городишке. Меня представили классу. Тридцать пар безразличных глаз уставились на меня. Я пробормотала что-то невнятное про то, что меня зовут Дели, и что я из Токио. Никакой реакции. Никто не ахнул, не заинтересовался. Я была просто новым предметом мебели. Моя «особенность» здесь никого не волновала. Уроки были скучными до зубной боли. Преподаватели бубнили что-то о классической литературе и интегралах, а я смотрела в окно, думая о Кейго. Наверное, он сейчас с ней. Целуется. Смеется над моими дурацкими смс, которые я отправляла ему первые дни после расставания. На большой перемене я пошла в столовую. Проходя мимо спортзала, услышала оглушительные крики и звуки ударов по мячу. Я приоткрыла дверь. Внутри царило какое-то безумие. Десяток высоких парней в черной форме носились по площадке, как угорелые. Мяч летал с такой скоростью, что за ним было сложно уследить. Один, маленький и рыжий, подпрыгнул с криком «Выходи!» так высоко, что казалось, он сейчас ударится головой о потолок. Другой, высокий, с иссиня-черными волосами и злым лицом, вколотил мяч в пол на стороне противника с такой силой, что звук удара эхом отозвался в моих ушах. Это был волейбол. Но не тот, что показывали по телевизору — размеренный, почти ленивый. Это была война. Я смотрела на их лица, искаженные усилием, на пот, стекающий по вискам, на горящие глаза. Они горели. Каждый из них. Им было больно, они падали, поднимались и снова бросались в бой, крича друг на друга, подбадривая, ругаясь. И мне стало противно. Какая примитивная, животная энергия. Зачем так напрягаться? Зачем так сильно хотеть чего-то, особенно чего-то такого бессмысленного, как забить мяч через сетку? Выглядело это отталкивающе и глупо. Я закрыла дверь и пошла дальше, в столовую. Купила себе бутылку чая и булочку. Сидела одна за столом, глядя, как другие ученики болтают и смеются. Мне было одиноко. Ужасно одиноко. Но мысль подойти к кому-то первой, завести разговор, казалась невыносимой. Они должны были подойти ко мне. Я же новая. Я из Токио. Я особенная. Но никто не подошел. *** Дни слились в одно серое пятно. Школа, дом бабушки, комната. Я лежала на футоне, листая ленту соцсетей, наблюдая за счастливыми жизнями моих бывших одноклассников. Все двигались вперед. Кто-то устроился на стажировку, кто-то поехал учиться за границу, кто-то просто весело проводил время. А я застряла в этой дыре, и мой главный «достижением» была победа над Кейго, которая оказалась фарсом. Иногда, по дороге домой, я снова видела этих волейболистов. Они шли гурьбой, громко разговаривая, смеясь. Тот, злой брюнет, всегда шел чуть поодаль, с наушниками в ушах. Его звали Кагэяма, как я узнала из разговоров в классе. А рыжего — Хината. Они были центром какой-то своей вселенной, вокруг которой вращались остальные. Однажды я увидела их после проигранного матча. Они шли с опущенными головами, у некоторых на глазах блестели слезы. Хината, обычно сиявший, как солнце, был похож на погасшую лампочку. А Кагэяма смотрел перед собой с таким выражением ярости и боли, что мне стало не по себе. «Вот видите, — с горьким удовлетворением подумала я. — Вот к чему приводят все эти усилия. К боли и разочарованию. Лучше вообще ничего не хотеть». Я решила, что буду просто отбывать номер. Пережду здесь этот несчастный семестр, вернусь в Токио и все начнется с чистого листа. Я найду нового парня, лучше Кейго. Меня возьмут на работу в модный журнал. Все устроится само собой. Нужно было просто подождать. Я даже попробовала записаться в литературный кружок, надеясь найти там хоть кого-то похожего на меня. Но на первом же собрании все говорили о каких-то местных поэтах, которых я не знала, и о планах на школьный фестиваль. Я сидела молча, чувствуя себя чужой, и в итоге просто перестала ходить. Бабушка наблюдала за мной своим колючим взглядом, но ничего не говорила. Только как-то раз, когда я в очередной раз ковырялась в тарелке с ужином, бросила: — Ждешь, пока жизнь сама тебя накормит? Так и сдохнешь с голоду. Я промолчала, как всегда. *** Как-то раз, ближе к концу моего «ссылки», я задержалась в школе, пытаясь найти в библиотеке книгу, которой там, разумеется, не оказалось. Возвращалась уже вечером. Школа была почти пуста. Проходя мимо спортзала, я снова услышала звуки ударов. Одиноких, методичных. Любопытство заставило меня заглянуть внутрь. На площадке был только Кагэяма. Он был один. Мокрый от пота майка прилипла к его спине. Он снова и снова подбрасывал мяч и бил по нему, отправляя его в дальний угол площадки. Потом бежал за ним, подбирал и делал то же самое. Его лицо было искажено не злостью, а каким-то фанатичным сосредоточением. Он дышал так тяжело, что я слышала его хриплые вдохи даже через дверь. Он повторял это снова, и снова, и снова. Казалось, это будет длиться вечно. И вдруг он промахнулся. Мяч ударился в сетку и отскочил. Кагэяма замер на секунду, затем изо всех сил пнул мяч, который отлетел к стене с глухим стуком. Он схватился за волосы и издал какой-то рычащий, полный отчаяния звук. Это был не просто промах. Это было что-то большее. Это была агония. И в этот момент я поняла разницу между нами. Он боролся. Со своим гневом, со своими недостатками, с миром, который отказывался подчиняться его воле. Он вкладывал в это всю свою душу, и когда у него не получалось, он страдал по-настоящему, до крика, до ярости. А я? Я просто плыла по течению, тихо ненавидя все вокруг и жалея себя. Мои страдания были мелкими, дешевыми, как слезы в плохой мелодраме. Я даже страдать по-настоящему не умела. Кагэяма снова подобрал мяч и продолжил. Удар. Удар. Удар. Я развернулась и пошла прочь. На душе было гадко и пусто. Я впервые задумалась: а что, если бабушка права? Что если я и вправду просто жду, когда мне все принесут на блюдечке? И что если это блюдечко так и не принесут? Но мысль была слишком неприятной. Я прогнала ее. «Он просто фанатик. У него нет других интересов в жизни. А у меня они есть. Я просто еще не нашла свое». *** Наступил мой последний день в Карусуно. Билет на поезд был у меня в кармане. Бабушка проводила меня до станции. Она молча сунула мне в руку коробочку с обедом — рисовые шарики онигири. — Не задерживайся в пути, — только и сказала она. Я кивнула и села в поезд. Когда он тронулся, я с облегчением выдохнула. Наконец-то я покидала эту дыру. Возвращаюсь к своей жизни. В Токио все было по-старому, но по-другому. Город казался шумнее, суетливее. Друзья, которых я не видела несколько месяцев, встретили меня радостно, расспрашивали о провинции. Я отшучивалась, рассказывала про «деревенщину», но в их глазах не виделось настоящего интереса. За эти месяцы их жизни пошли вперед, а моя — остановилась. Я попыталась наверстать упущенное в учебе, но отстала слишком сильно. Преподаватели смотрели на меня с безразличием. Я рассылала резюме, но мне не отвечали. Однажды я даже увидела Кейго. Он шел по улице, держа за руку ту самую рыжую. Они смеялись. Он выглядел по-настоящему счастливым. Счастливым без меня. И тогда во мне что-то надломилось окончательно. Я сидела в своей комнате в квартире, которую снимали мои родители, и смотрела в окно на ночной город. Мириады огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то борьбой, чьей-то победой или поражением. Я вспомнила Кагэяму в пустом спортзале. Его ярость. Его упорство. Его одинокую битву с самим собой. А что было у меня? Ничего. Ни одной битвы. Ни одной настоящей попытки. Только ожидание. Ожидание, что мир заметит мою «особенность» и вознаградит меня за нее. Но мир был слеп и глух. Миру не было дела до моих мечтаний. Миру были нужны действия. И я поняла страшную вещь. Я не была особенной. Я была обычной. Самой обычной. С обычной внешностью, обычными способностями и обычной, заурядной судьбой. И все мои несчастья были не следствием злого рока, а прямым результатом моего бездействия. Моего выбора — не выбирать, не бороться, не хотеть по-настоящему. Кейго бросил меня не потому, что я была «сложной». Он бросил меня потому, что я была скучной. Пустой. В моей душе не горел тот огонь, который горел в глазах у тех волейболистов из Карусуно. Я была красивой, но безжизненной куклой. Я достала телефон, нашла страницу Кейго. Последнее фото — он с ней на каком-то фестивале. Я хотела написать ему. Написать, что я все поняла, что я изменилась, что мы можем начать все сначала. Но пальцы замерли над экраном. А что я могла ему предложить? Что во мне изменилось? Ничего. Я все та же Дели, которая ждет, что ее спасут, полюбят, поймут без слов. Я убрала телефон. Прошло еще несколько месяцев. Я так и не нашла работу. Учеба окончательно разладилась. Родители, наконец, взбунтовались и сказали, что пора «найти себя» и начать зарабатывать, иначе они перестанут оплачивать мою долю аренды. Я устроилась официанткой в дешевое кафе. Это было унизительно. Мне приходилось улыбаться сварливым клиентам, терпеть похабные шутки повара и мыть полы после закрытия. Я ненавидела каждую минуту. Как-то раз, во время обеденного перерыва, по маленькому телевизору в углу кафе показывали репортаж о школьном волейбольном турнире. И я их увидела. Команда Карусуно. Они были на Национальном первенстве. Они проигрывали, но сражались за каждый мяч. Кагэяма и Хината совершали свои сумасшедшие комбинации, их глаза по-прежнему горели. Они не выиграли тот матч. Но они сражались до последней точки. И когда они уходили с площадки, плача от досады, в их позах не было сломленности. Была только ярость и решимость вернуться и стать сильнее. Я стояла с подносом в руках и смотрела на экран. И впервые за долгое время я заплакала. Не из-за жалости к себе, а от осознания всей пропасти, что лежала между нами. Они проживали свою жизнь с полной отдачей, а я просто существовала, как пыль на подокне. Я плакала тихо, чтобы никто не увидел. Потом вытерла слезы и пошла разносить заказы. *** Сейчас мне двадцать пять. Я все еще работаю официанткой, но уже в более приличном месте. Я сменила несколько парней. Последний, с которым я встречалась полгода, бросил меня, сказав, что я «эмоционально недоступна» и «не горю ничем». Он был прав. Иногда, в особенно скучные вечерние смены, я достаю телефон и смотрю старые фото. Вот я в Карусуно, на фоне тех самых ржавых ворот. Вот я в токийском университете, с сияющими глазами, полными наивной веры в свою особенность. А потом я нахожу в интернете фото тех парней. Кагэяма Тобио играет в профессиональной лиге. Его называют «гением связки». Хината Сёё где-то за границей, в Бразилии, и его аккаунт полон фото с пляжа и невероятных трюков с мячом. Другие ребята из той команды тоже добились своего. Кто-то стал тренером, кто-то играет в университетской лиге. Они реализовали свои мечты. Потому что они за них боролись. Каждый день. Каждую секунду. А я? Я так и осталась Дели. Дели, которая ждала. Ждала, что мечты сбудутся сами. Ждала, что любовь придет сама. Ждала, что жизнь наконец-то начнется. Но жизнь уже давно идет. Она проходит мимо, как тот поезд из Сендая, увозящий тебя от чего-то важного, что ты так и не сумел разглядеть. Иногда мне снится тот пустой спортзал и звук одинокого мяча, бьющего по полу. Удар. Удар. Удар. Это звук чьей-то борьбы. Чьей-то жизни. А я лежу на своем футоне и слушаю его. Все так же лежу. И все так же жду.