Ночной гость

      Грохот пушек стих лишь к полуночи, оставив после себя лишь эхо в оглушенной тишине. Наполеон, измотанный многочасовым начертанием карт, отдачей приказов и подписанием указов, рухнул на походную кровать в своем шатре. Мундир был снят небрежно, сапоги валялись где-то в углу, а на столе горела свеча, отбрасывая причудливые тени на стены из грубого холста. Он заснул, едва голова коснулась жесткой подушки, сном глубоким, без сновидений, каким спят лишь люди, отдавшие себя битве без остатка.       Иоахим Мюрат, верный кавалерийский командир, вошел в шатер бесшумно, будто тень. Сердце еще колотилось от недавнего боя, но не столько от жара сражения, сколько от предвкушения, от смелости, граничащей с безумием, от той самой страсти, что гнала его всегда вперед на врага, и что теперь влекла к его Императору.       Он стоял у кровати, рассматривая спящего Бонапарта. Лицо, обычно строгое и непроницаемое, во сне казалось моложе и почти невинным. Ресницы подрагивали, губы были чуть приоткрыты. Мюрат опустился на колени, его дыхание стало прерывистым. Запах пороха и пота смешивался с едва уловимым ароматом одеколона, которым Наполеон пользовался ежедневно, даже на поле боя.       Рука Мюрата, слегка мозолистая от меча и поводьев, осторожно коснулась одеяла. Он скользнул взглядом по груди Наполеона, по животу, остановившись на выпуклости, заметной сквозь ткань брюк. Волна пробежала по телу Мюрата. Это было безумие. Непростительное. Но он не мог остановиться. Иоахим слишком долго боготворил этого человека, слишком долго подавлял чувства, которые выходили за рамки солдатской преданности.       Дрожащими пальцами он расстегнул пуговицы на брюках Наполеона, стараясь не разбудить его. Ткань соскользнула, открывая то, что скрывалось под ней. Мюрат склонился ниже, его щеки горели. Бархатистая кожа, пульсирующая жизнь под его прикосновением. Он не думал о последствиях, не думал о чести, о суде. Он думал исключительно о моменте, о запретной близости, о возможности дать человеку снизу хоть толику наслаждения, которого, как знал, у того было мало в жизни, полной амбиций и тревог.       Мюрат осторожно взял Наполеона в рот. Чувство было ошеломляющим – горячим, упругим, живым. Иоахим двигался размеренно, руководствуясь инстинктом и чистым желанием. Наполеон слабо застонал во сне, бедро дернулось. Мюрат замер, сердце сжалось от страха. Но Наполеон лишь шевельнул ногой, его дыхание оставалось ровным. Иоахим продолжил смелее. Он слышал собственное прерывистое дыхание, ощущал жар, разливающийся по собственному телу. Он чувствовал, как Наполеон напрягается, как его стоны становятся глубже, сладостнее. Все длилось несколько минут, но для Иоахима это была вечность, сотканная из запретного экстаза и отчаянной нежности.       Наконец Наполеон слегка выгнулся, издав хриплый, но довольный звук. Мюрат отстранился. Сквозь туман возбуждения прорвалось осознание. Он быстро застегнул брюки Наполеона, разгладил складки. Снова проверил, спит ли Император. Тот спал глубоким сном, но лицо выражало теперь какое-то удивительное умиротворение.       Мюрат поднялся на ноги, колени подгибались. Бросив последний взгляд на Наполеона, он выскользнул из шатра в холодную предрассветную темноту, оставив за собой легкое послевкусие в воздухе.

***

      Наполеон проснулся с первыми лучами солнца, которые пробивались через холщовую стену шатра, и потянулся, ощущая необычайную легкость, несмотря на вчерашнюю усталость. По телу разливалось странное, приятное тепло, а в сознании пульсировало яркое воспоминание.       Сон. Определенно сон. Но какой реальный! Настолько, что он чувствовал фантомное прикосновение, влажность и настойчивое удовольствие. Бонапарт нахмурился. Во сне его ласкали так, как никогда раньше. Это было не похоже на Жозефину, с ее кокетливой, поверхностной чувственностью. Это было что-то дикое, необузданное, но при этом невероятно сосредоточенное на нем.       — Кто бы это мог быть? — пробормотал Бонапарт под нос, садясь на кровати.       Аналитический ум мгновенно включился. Если это сон, то он отражает его подсознательные желания. Но чье лицо он видел? Наполеон пытался вспомнить, но образ был расплывчатым, силуэтом, скрытым в тумане возбуждения.       Женщина? Конечно, это должна быть женщина. Но какая? Не одна из тех легкомысленных любовниц, которых ему подсовывали придворные. Это было слишком интенсивно, слишком... преданно. Он чувствовал в этом сне какую-то отчаянную, даже жертвенную страсть.       Мысли вертелись в голове, мешая сосредоточиться на планах на день. Генералы уже ждали его. Ночная «галлюцинация» не давала ему покоя. Он чувствовал, что это не просто фантазия, а нечто, рожденное из глубины собственного окружения.       И вдруг, как вспышка, в голове пронеслось: та же сила, та же стремительность, то же беззаветное подчинение, кои он видел в глазах… Мюрата. Нет, чушь! Мюрат – его кавалерийский командир, храбрый до безумия, но простой вояка. Женатый. Между прочим на его сестре. Абсурд. Однако, мысль, сколь бы нелепой она ни казалась, поселилась в его сознании. Нет, он отмахнулся от нее. Это просто сон, игра разума, вызванная усталостью. Всего-навсего сон. Но непонятное умиротворение и ощущение существенного удовлетворения никуда не исчезали.       Весь день Наполеон был немного задумчив и оттого рассеян. Его взоры, обыкновенно пронзительные и сосредоточенные, уходили в пустоту, а в голосе, отдающем приказы, слышалась какая-то новая, чуть уловимая задумчивость. Он постоянно возвращался ко сну, пытаясь разгадать загадку.       Мюрат же, неизменно находящийся рядом, замечал это. Видел, как Наполеон смотрит на офицеров, на молодых адъютантов, на проходящих генералов. Видел, как его Император, его кумир, его любовь, выглядел почти мечтательным. А затем его взгляд задерживался на ком-то – на молодом Гюдене, который докладывал о фланге или на Бертье, который вдумчиво кивал над картами.       Сердце Мюрата сжималось от ревности, пламенной и жгучей, словно раскаленный уголь. Он даровал Императору миг забытья и наслаждения несколько часов назад Он рисковал всем! А Наполеон смотрит на них так, словно они причастны к этому сладкому видению. Неужели он не понимает, что это были не они? Неужели он не чувствует, чьи прикосновения дарились?!       Мюрат сжал кулаки. Лицо, обычно открытое и эмоциональное, приобрело жесткое, почти свирепое выражение. Он чувствовал себя одновременно униженным, преда́нным, разъяренным. Ему хотелось крикнуть: «Это был я! Я! Неужели ты не узнаешь меня, когда я всё отдаю тебе?!»       Но он не мог , будучи пленником своей тайны, свидетелем и исполнителем запретного поступка. Пока Наполеон продолжал размышлять о своем «сне», Мюрат умирал от ревности, зная, что предмет его обожания не подозревает, насколько близка реальность к самой смелой фантазии.       Мысль о Нее, «Храбрейшем из храбрых», с каждой минутой все сильнее овладевала разумом. Этот человек, бесстрашный до безрассудства, преданный до фанатизма, недавно отличился в нескольких стычках, проявив не только мужество, но и неописуемую, необузданную энергию. В последнее время Ней радовал успехами и абсолютной, безоговорочной лояльностью. Наполеон пытался представить лицо Мишеля в той «сновиденческой» ситуации. Почему-то оно казалось ему… подходящим. Неужели это был Ней, настолько преданный, что его подсознание выдало такую картину? Это было бы безумие, но в мире Наполеона безумие часто граничило с гениальностью.       Поздний вечер снова застал Бонапарта за картами. Колонны войск, линии наступления, стратегические маневры – все смешалось в усталой голове. Не заметив, как время перевалило за полночь, он задремал прямо в кресле, склонив голову на руку, среди разбросанных перьев, бумаг и чернильниц. Свеча на столе догорала, привычно отбрасывая длинные тени.       Иоахим, не в силах уснуть, маялся в своем шатре. Как Наполеон мог даже подумать о ком-то другом? Неужели не узнал? Чувство несправедливости и необузданного желания доказать свою уникальность гнало его вперед. Он знал, что Наполеон еще не ложился. Повод же, чтобы проверить императора, нужна ли ему какая-нибудь помощь, всегда найдется.       Маршал бесшумно вошел в шатер Наполеона. Увидев Императора, уснувшего в кресле, сердце Мюрата подскочило. Вот он, очередной шанс. Шанс заявить о себе, о своей страсти, о принадлежности этому великому человеку, которого Иоахим обожал больше всего на свете. Ревность, смешанная с досадой, заглушила всякие опасения.       Мюрат опустился на колени перед креслом. Пальцы, дрожа, отточенно расстегнули пуговицы на брюках Наполеона. В полумраке и тишине комнаты каждый шорох казался оглушительным. Он склонился ниже, позволяя себе вновь ощутить этот сладостный вкус. Наполеон еле шевельнулся, его грудь мерно вздымалась. Мюрат действовал смелее, отчаяннее, желая оставить неизгладимый отпечаток, который уже невозможно будет списать на сон. Движения стали более интенсивными, более требовательными. Он слышал, как Наполеон начал издавать частые, удовлетворенные стоны. Кульминация наступила быстро. Мюрат почувствовал, как Наполеон напрягся, как его тело дернулось в кресле. И в этот момент, не в силах сдержать порыв, Мюрат поднялся предварительно кое-как застегнув штаны Императора и, наклонившись, страстно прижался губами к губам Наполеона.       Поцелуй вышел горячим, полным безысходности и невысказанных слов. Он был слишком реален.       Наполеон приоткрыл глаза. Его взгляд был затуманен, но он успел увидеть расплывчатые очертания фигуры, склонившейся над ним. Чья-то голова, смутная, быстро отпрянула. Ощущение горячих губ на своих было таким острым, таким безусловным, что пронзило пелену сна.       Мюрат, осознав, что Наполеон открыл глаза, впал в панику. Его сердце бешено колотилось. Смерть, бесчестье, позор – все это пронеслось в голове и, несмотря на все предыдущие желания, он отскочил, не оглядываясь, пулей вылетел из шатра, исчезая в ночи.       Наполеон остался сидеть в кресле, ошеломленный. Холодный воздух, ворвавшийся в шатер, застегнутые как попало брюки, вкус поцелуя на губах – не сон. И вчерашнее «видение» выходит тоже было реальностью. Он не заметил лица, но знал – это был тот же человек. Он выпрямился, провел рукой по лицу. Головоломка складывалась. Кто-то пробрался в его шатер, сделал это… и поцеловал его. Страстно. И он, Наполеон Бонапарт, Император Франции, поддался этому.       Взгляд упал на догоревшую свечу, потом на карту, где Ней командовал авангардом. Мишель Ней. Только он мог быть настолько смелым, чтобы пойти на такое. Это соответствовало его натуре. Отсутствие страха. Беспредельная преданность. И теперь, вероятно, какой-то своеобразный культ личности.       Утром следующего дня Наполеон был собран, как всегда, но глаза скрывали новые, глубокие раздумия. Он решился послать за Мишелем Неем.       Когда Ней вошел в шатер, мускулистый, с растрепанными светлыми волосами и пылающими отвагой глазами, Наполеон смотрел на него долго, внимательно, изучающе.       — Ней, — начал Наполеон, его голос был необычно мягким, с едва уловимой ноткой интриги, — мне нужно поговорить с тобой. Наедине.       Император французов упёрся о стол, скрестив руки на груди и, продолжил, испытующе посматривая на Мишеля.       — В последнее время ты превзошел все ожидания. Твоя верность... она поразительна.       Ней выпрямился, гордо выпятив грудь и, принимая слова Императора за наивысшую похвалу своим военным заслугам.       — Мой Император, я живу, чтобы служить вам! Моя жизнь, моя честь – все принадлежит вам! Я не имею иной цели, кроме как исполнять вашу волю, в бою и в мире!       Наполеон немного нахмурился. Он ожидал другого ответа, чего-то более уклончивого, или, наоборот, признания, которое бы открыло завесу над тайной.       — Да, конечно, — кивнул Наполеон, — Но есть и другие формы служения, Мишель. Те, что не касаются поля боя. Те, что проявляются в самых... интимных моментах. Моменты, когда человек раскрывает свою истинную сущность. Когда показывает самую сильную привязанность, не требуя ничего взамен.       Ней моргнул. Его брови сошлись на переносице. Он абсолютно не понимал, куда клонит Император.       — Я не уверен, что понимаю вас, Монсеньор. Моя привязанность к вам безгранична. Я готов на любые жертвы. Я бы отдал свою плоть и кровь за вас! Я бы отрезал себе руку, если бы это принесло вам хоть мгновение покоя!       В этот момент занавес шатра распахнулся с такой силой, что чуть не слетел с креплений. В проходе стоял Мюрат. Обычно безупречный мундир казался помятым, а лицо искажала гримаса боли и отчаяния. В подслушанном им диалоге, слова Нея о «плоти и крови» стали последней каплей.       — Нет! — яростно выкрикнул Мюрат, срывая голос. Полностью игнорируя потрясенного Нея. Вся его фигура была прикована к Наполеону.       — Это ложь! Он ничего не знает о жертвах, которые можно принести!       Ней стоял совершенно пораженный.       Наполеон смотрел на Иоахима, эмоции на лице менялись от удивления к слабому пониманию, а затем к чему-то похожему на облегчение.       — Мюрат, что за выходки вы себе позволяете? — попытался сказать Ней, но его прервал новый крик Мюрата.       — Это я, Мой Император! — Мюрат приблизился вплотную к Бонапарту, — В ту первую ночь. И вчера. Я не могу видеть вас с этими... Я не могу позволить вам думать, что это был кто-то другой! Я люблю вас! Больше, чем свою жизнь, больше, чем свою славу и титул!       Тишина повисла в шатре, оглушительная и напряженная. Ней стоял с открытым ртом, его мозг пытался обработать услышанное. Наполеон же безвучно выдохнул. На губах появилась странная, едва заметная улыбка.       — Ней, — спокойно произнес Наполеон, не отводя взгляда от кавалерийского командира, — ты можешь идти. Нам с Мюратом нужно поговорить.       Ней кивнул и, буквально исчез, оставив двух величайших генералов Франции наедине с их невероятными чувствами.       Наполеон подошел к Мюрату. Тот стоял, опустив голову, ожидая приговора, готовый к любой каре, лишь бы прозвучала наконец правда.       — Иоахим, — голос Наполеона был нежным, что редко кто слышал, — Подними голову.       Мюрат с опаской поднял взгляд. Глаза были полны страха и надежды. Наполеон протянул руку и ласково коснулся щеки Мюрата.       — Так это всё же ты, мой храбрый, мой безрассудный Мюрат, — прошептал он. — А я думал Ней. Какой же я дурак.       Он притянул Мюрата к себе, их губы встретились в долгом поцелуе, полным не только страсти, но и понимания, прощения и облегчения. Мюрат обвил руками талию Наполеона, прильнув к нему так крепко, точно боясь, что тот исчезнет.

***

      Ночью в шатре Наполеона горело несколько свечей, отбрасывая золотистый свет на кровать. Мундиры были сброшены. Воздух наполнился теплом и запахом тел, смешанным с ароматом одеколона.       Мюрат лежал на спине, тяжело дыша. Его глаза были прикрыты, на губах блуждала счастливая, невероятная улыбка. Он все еще не мог поверить в то, что происходит. Его Император. Его Наполеон.       Наполеон опустился между ног маршала, сосредоточенный, но наполненный нежностью. Дыхание опалило кожу Мюрата. Мюрат вздрогнул, почувствовав горячее, влажное прикосновение. Он ахнул, тело напряглось. Сейчас все испытавалось совершенно иначе чем, когда он делал это сам.       Наполеон двигался медленно, умело, вызывая у Иоахима гортанные, прерывистые стоны. Мюрат сжимал простынь, его пальцы вцепились в ткань. Он чувствовал, как сознание отключается, оставляя лишь чистые, первобытные ощущения. Его Император, его возлюбленный, даровал ему такое наслаждение, о котором он не смел мечтать. Каждое движение Наполеона казалось выверенным, каждая ласка вызывала дрожь. Сладкая боль и невероятный восторг смешались в единый вихрь.       — Наполеон, — прохрипел он, не узнавая собственный голос.       Наполеон поднял голову, его глаза горели в полумраке. Он улыбнулся, видя агонию удовольствия на лице Мюрата и снова склонился, усиливая темп.       Крик Мюрата был низким, горловым, полным освобождения. Он вздрогнул, его тело выгнулось, а затем расслабилось. Наполеон поднялся, нависнув над Иоахимом и приникнув к его губам, своими влажными и блестящими от следов их любви.       — Мой Иоахим, — прошептал Наполеон, прижимаясь к вспотевшему телу, — Теперь мы квиты.       Мюрат обнял своего Императора. Ревности больше не было. Только счастье, бескрайнее и всепоглощающее. Они нашли друг в друге то, чего не искали, но что оказалось единственным верным в этом жадном мире войны.