В двух шагах от бездны

Весенний воздух в Пальмете был свеж и полон надежд, но для Нила Джостена он был густым и тяжелым, как сироп. Каждый вдох обжигал легкие, напоминая о том, что дышать ему больше не для чего. Вернее, не для кого. Все было кончено. Эндрю Миньярд больше не был его якорем. Он стал штормом, который раскачивал его лодку каждый день, каждый час. Их расставание не было громким. Это было тихое, леденящее душу событие, произошедшее в их же общей комнате в общежитии «Лис». Эндрю просто посмотрел на него своими плоскими, янтарными глазами, пока Нил собирал весы для тренировки, и сказал: «Надоело. Прекратим это». Нил замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. «Что?» «Ты меня слышал. Это конец. Но это не значит, что ты съезжаешь. Контракт с «Лисами» и условия стипендии важнее твоих чувств. Привыкай». И Нил остался. Он остался в этих четырех стенах, где каждый уголок напоминал ему о прикосновениях, о редких, украденных у мира улыбках, о тишине, которая была им комфортна. Теперь эта тишина стала враждебной. Он был приговорен к ежедневному наблюдению за тем, как человек, которого он любил, живет без него, дышит с ним в одной комнате и не замечает его. Эндрю сделал это искусством — делать Нила невидимкой. Он проходил мимо, разговаривал по телефону, смотрел фильмы на своем ноутбуке — и будто бы пространство, которое занимал Нил, было пустым. А Нил… Нил сходил с ума. Первые дни он провел в оцепенении, просто лежа на кровати и глядя в потолок, ощущая, как внутри него растет огромная, черная пустота. Затем пришла боль. Острая, физическая, способная на секунду затмить душевную агонию. Он нашел бритву в своей аптечке. Первый разрез на бедре был глубоким и точным. Кровь выступила рубиновыми каплями, и на миг Нил почувствовал облегчение. Так родилась его новая, ужасная привычка. Его ноги и руки, всегда скрытые под спортивной формой, теперь покрывались сетью свежих и заживающих шрамов. Это был его способ напомнить себе, что он еще жив. Или наказать себя за то, что он еще жив. Он перестал есть. Еда казалась ему песком. Он пил только воду, да и то через силу. Его и без того жилистое тело стало худым до болезненности, кожа натянулась на скулах, синяки под глазами стали похожи на фиолетовые маски. Его друзья забеспокоились почти сразу. Жить в одной клетке с своей гибелью было невозможно скрыть. Рене разговаривала с ним каждый день, ее голос звучал все более панически. Ники все время хотел его развеселить. Мэтт и Дэн приходили к их комнате, заглядывали внутрь, умоляли Нила выйти куда-нибудь. Аарон Миньярд, как ни странно, друг Нила, стоял в дверном проеме и смотрел то на иссохшего Нила, то на своего брата, который смотрел в стену, и молчал, сжимая кулаки. Нил игнорировал всех. Единственный, чьего внимания он жаждал, находился в двух шагах от него и был недосягаем, как луна. Лисы пытались вмешаться. Дэвид затащил Нила к себе в кабинет и пытался говорить о психологической помощи. Кевин , бледный и встревоженный, пробормотал что-то о том, что «так нельзя, Нил, ты губишь свою карьеру». Однажды они все столкнулись в раздевалке после изнурительной тренировки. Нил, меняя футболку, на секунду обнажил предплечье, испещренное свежими красными полосами. В воздухе повисла гробовая тишина. — Боже правый, — прошептал Мэтт, побледнев. Эндрю, завязывавший шнурки, на секунду замер. Его взгляд скользнул по рукам Нила, и Нил затаил дыхание, ожидая… чего? Гнева? Отвращения? Но Эндрю лишь фыркнул, до конца затянул шнурок и вышел, хлопнув дверью. Это было за неделю до инцидента в ванной. Они жили своей ужасной пародией на жизнь. Пока Нил гнил заживо, Эндрю, казалось, процветал. Он стал больше общаться с командой, иногда уходил вечерами. И в одну из таких ночей, когда Эндрю возвращался не один, а с каким-то улыбчивым парнем из команды по плаванию, с Нилом что-то случилось. Он сидел на своей кровати, когда они вошли. Эндрю холодно оглядел его. — Похоже, тебя ветром сдуть может, Джостен, — равнодушно бросил он, проводя гостя в свою половину комнаты. — Не мешай. Дверь закрылась. Нил услышал приглушенный смех. Он сидел, вцепившись пальцами в край матраса, и чувствовал, как последние опоры в его мире рушатся. Эндрю не просто двигался дальше. Он делал это на его глазах. Намеренно. Жестоко. Это была последняя капля. Когда за дверью воцарилась тишина, а потом послышался ровный храп, Нил поднялся с кровати. Его движения были механическими. Он вошел в небольшую ванную комнату, которую они когда-то делили, и щелкнул замком. В свете холодной лампочки его отражение в зеркале казалось призрачным — впалые щеки, огромные глаза Он не плакал. Слез больше не осталось. Была только всепоглощающая, тотальная пустота. И ясность. Четкое, холодное понимание того, что дальше так продолжаться не может. Он не мог дышать этим воздухом. Он не мог делить это пространство. Он не мог существовать в мире, где Эндрю Миньярд был так близко и так безвозвратно далеко. Он достал лезвие. Оно блеснуло в свете. На этот раз он не искал боли. Он искал конца. Он смотрел на свои запястья, на синеву вен под бледной кожей. Это был логичный финал. Его отец пытался убить мир в нем. Его мать умерла, чтобы спасти его. А он… он умрет из-за мальчика, который разбил ему сердце. Какой банальный и жалкий конец. Он уже поднес лезвие к коже, когда снаружи послышались шаги, а потом — резкий стук в дверь. — Нил? — это был голос Аарона. Напряженный, тревожный. — Открой дверь. Нил не ответил. Его пальцы сжали лезвие. — Нил, я знаю, что ты там! Черт возьми, открой! — стук стал громче, почти яростным. Потом послышался голос Эндрю, раздраженный и сонный: —Оставь его. Играет в драму. Эти слова стали тем самым толчком. Нил с силой провел лезвием по запястью. Острая, жгучая боль. Теплая кровь, побежавшая по коже. Он видел это словно со стороны. Снаружи что-то грохнуло. Аарон, кажется, ударил по двери плечом. — Ебена мать, Нил! Эндрю, давай ключ! Сейчас же! Послышалась ругань, звук рывка ящика. Секунда — и ключ с лязгом повернулся в замке. Дверь распахнулась. Аарон замер на пороге, его лицо вытянулось от ужаса при виде лужицы крови на полу и Нила, бессильно склонившегося над раковиной. — Господи… — он ринулся вперед, сдернул с вешалки полотенце и с силой прижал к ране. — Эндрю, вызывай скорую! Сейчас же! Эндрю стоял в дверях. Его лицо было каменным, но его глаза, эти вечно спокойные янтарные глаза, наконец-то выражали что-то. Шок. Невероятное, всепоглощающее потрясение. Он смотрел на кровь, на бледное, как смерть, лицо Нила, и его руки слегка дрожали. — Вызывай! — закричал Аарон. Эндрю медленно, как автомат, достал телефон. Больница. Стерильный запах антисептика, белые стены, приглушенные голоса. Нил пришел в себя с забинтованной рукой и капельницей в вене. Первое, что он увидел, — это заплаканное лицо Ники и мрачные лица Мэтта и Дэн. Аарон сидел в углу, сжимая в руках пластиковый стаканчик с водой. Эндрю нигде не было. Как объяснил врач, рана была серьезной, но не смертельной, благодаря быстрой реакции Аарона. Но физическое состояние Нила было критическим — сильное истощение, анемия, признаки глубокой депрессии. Его положили в стационар. Первые два дня Нил лежал, глядя в окно, и не реагировал ни на кого. Он чувствовал лишь стыд и опустошение. Он провалился. Даже этого он не смог сделать правильно. На третий день, ближе к вечеру, дверь в его палату открылась. На пороге стоял Эндрю. Он выглядел… уставшим. В его руках был стаканчик с кофе из больничного автомата. Он молча вошел, поставил кофе на тумбочку и сел на стул в ногах кровати. Минуту они молчали. — Дурак, — наконец, тихо произнес Эндрю. Беззлобно. Констатируя факт. Нил отвернулся к окну. С этого дня Эндрю стал появляться каждый день. Он приносил Нилу еду из столовой (которую Нил игнорировал), сидел в молчании, иногда читал что-то на своем телефоне. Он пытался ухаживать, но это было неуклюже, отстраненно. Нил отталкивал его. Он отворачивался, когда Эндрю входил. Не отвечал на вопросы. Однажды, когда Эндрю попытался поправить ему одеяло, Нил резко дернул руку, задев капельницу. — Не трогай меня, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не апатия, а ярость. — Уходи. Эндрю сжал губы, но не ушел. Он просто отступил на шаг и продолжил свое молчаливое дежурство. Выписывали Нила через неделю. Дэвид настоял на том, что он временно поживет у него, под присмотром. Возвращение в комнату к Эндрю было немыслимо. Нил медленно возвращался к жизни. Он начал есть, ходить на терапию, тренироваться. Шрамы на его руке затягивались, превращаясь в бледную полосу. Но шрам на душе кровоточил по-прежнему. Эндрю не отступал. Он был везде. На тренировках, на лекциях, у дома тренера. Он был молчалив, но настойчив. Он стал тем теневым защитником, которым был всегда, но теперь это было лишено всякого смысла. Однажды, когда группа агрессивных болельщиков другой команды попыталась задеть Нила у столовой, Эндрю встал между ними с таким ледяным убийственным взглядом, что те тут же ретировались. Нил наблюдал за этим и чувствовал лишь горькую иронию. Переломный момент наступил поздно вечером на пустой площадке для экзи. Нил не мог уснуть и пришел побегать, чтобы загнать демонов. Он не заметил, как Эндрю сел на трибуны и просто смотрел. Нил бежал до изнеможения, пока ноги не подкосились, и он не рухнул на искусственный газон, судорожно хватая ртом воздух. Лежа на спине, глядя на звезды, он почувствовал, как подступили слезы. Первые за все это время. Тихие, горькие. Рядом лег на газон кто-то еще. Он не смотрел в его сторону, просто лежал, глядя в небо. — Я испугался, — тихо сказал Эндрю. Его голос прозвучал непривычно громко в ночной тишине. — Когда увидел тебя в той ванной… я понял, что могу тебя потерять. По-настоящему. И это было страшнее, чем все дерьмо из моего детства. Я не знал, что с этим делать. Поэтому я… оттолкнул тебя первым. Потому что так проще. Нил закрыл глаза, чувствуя, как слезы текут по его вискам. — Ты чуть не убил меня, — прошептал он. —Знаю. И я никогда себе этого не прощу. Они лежали молча еще несколько минут. — Ненавижу тебя, — сказал Нил, но в его голосе не было злобы. Была только бесконечная усталость и боль. — Знаю, — снова ответил Эндрю. — Это я тоже заслужил. Потом он медленно повернул голову. Его янтарные глаза в лунном свете казались почти прозрачными. —Дай мне шанс. Дай мне шанс все исправить. Я не обещаю, что будет легко. Но я обещаю, что буду стараться. Всегда. Нил посмотрел на него. На этого сложного, закрытого, сломанного человека, которого он любил больше жизни. Который был его отрадой и его проклятием. Он видел в его глазах не пустоту, а раскаяние. И ту самую, редкую уязвимость, которую Эндрю показывал только ему. Он медленно потянулся к нему рукой. Эндрю встретил его пальцы своими. Их руки сплелись — исхудалая, со шрамами, и сильная, в паутине старых и новых царапин. — Хорошо, — тихо сказал Нил. — Но только один шанс. Эндрю кивнул. Он приподнялся на локоть и склонился над Нилом. Его дыхание смешалось с его дыханием. — Хорошо, — прошептал Эндрю – да или нет? – да – и Миньярд закрыл расстояние между ними. Этот поцелуй не был похож на их предыдущие — жадные, полные отчаяния и огня. Этот был медленным, осторожным, полным вопроса и обещания одновременно. Это был поцелуй-раскаяние и поцелуй-прощение. Это был первый шаг на долгом пути домой. Когда они разомкнули губы, Нил притянул его обратно, вложив в следующий поцелуй всю свою боль, тоску и надежду, которая, казалось, навсегда угасла. Они лежали на холодном газоне под звездным небом Два сломанных солдата, нашедшие друг в друге силы сражаться еще за один день. И этого пока было достаточно.