torukatober

Горячие пальцы, захватившие шею, враз напрягли все мышцы. Така что-то зашептал ему на ухо, слегка касаясь пересохшими после активного пения губами. Воздух вокруг гудел от шума, в ушах гулко отдавались частые удары сердца, все бегущего и бегущего, поэтому понять, что ему было сказано, совершенно невозможно. Тору поворачивается, сталкиваясь взглядом с безумными глазами, в которых плещется сама музыка, просит повторить, на что ему отвечают смехом. Он хмурится чуть-чуть, раззадоренный любопытством, но перехватить Таку не успевает — и секрет остается секретом до конца концерта. На самом деле Тору любит секреты; маленькие такие секретики, тонкой ниткой связывающие двух людей, не самые страшные — нет-нет, только что-то незначительное, чему смысл придает только та самая нить. Така — один из таких людей, с которыми удивительно интересно иметь секреты. Не смотря на кажущуюся легкость, этот парень — могила. Еще их секреты отдают чем-то звенящим, натянутым в воздухе, словно еще немного, еще один взгляд, брошенный в толпе, мол, а я знаю, о чем ты сейчас думаешь — и вся их секретность полетит к чертям. Секретов между ними так много, что это уже не просто ниточка, скорее канат, прочно тянущий их друг к другу, даже пусть и начиналось это почти невинно. Однажды Така мельком обмолвился о какой-то новой идее для песни, наверное, это было во время покорения нового бара. Не то, чтобы остальные это не услышали, просто пропустили мимо ушей — а Тору, особенно пьяный Тору, заметил, уставился на вокалиста. Тот только подмигнул ему в ответ — секрет. Оказалось, что выпытывать секреты из Таки еще интереснее. Он тащит Таку прочь из бара, махнув остальным, мол, ему уже хватит на сегодня. Он действительно выпил несколько больше обычного — иначе бы не позволил себе взглядом пожирать своего лидера. Они сидели рядом, соприкасаясь бедрами, так близко, что у Тору руки так и чесались докоснуться — в какой-то момент его это перестало волновать, когда Така сам прижался к нему, доверчиво обнимая и, в то же время, словно это было самой обыденной вещью. — Ничего я тебе не скажу! Не готово, — Мори-чан забавный, раскрасневшийся, выбежал из бара на прохладную улицу. Была ранняя весна, сразу после его дня рождения — и Тору считал апрель одним из самых красивых месяцев года. Все вокруг еще не проснулось, но воздух пах по-другому, люди становились живее, а в душе заходилось вдохновение от прилетавших по утрам птиц, от солнечных лучей, ласково треплющих за волосы, от первых дождей, редкими крупными каплями разбивающие стылую землю. Тору любил весну, а еще любил, как Така органично в нее вписывался — такой же живой, красивый и активный — когда не пытается упасть в единственную лужу, шагая вперед спиной. Город почти спит, только редкие прохожие с улыбкой провожают парней, медленно бредущих по улице, над которыми встает ранее солнце. Все же Мориучи цепляет кедами ту лужу, трясет ногой, на что Тору только тихо смеется и хватает его за руку, отводя на сухую часть тротуара. — После такого ты точно должен мне одну разгадку, — о, Тору всеми правдами и неправдами добьется своего. Мориучи вздыхает, замолкает — взгляд его убегает куда-то дальше по улице — а потом уверенно идет вперед, наверное, собираясь с мыслями. Тору, совсем сбитый с толку такой переменой настроения, послушно идет дальше. — Я спросить не стесняюсь, но тебе время нужно, да? — в ответ кивают. — Пошли к тебе? Терпеть не могу мокрую обувь, — оставляя без ответа вопрос, Така морщится – в кедах действительно хлюпает, а заболеть весной — плевое дело. Тору согласен, конечно, как будто он может быть против. Шагая в тишине, они не чувствуют напряжения, только умиротворение, мерно покачивающее мысли теплыми волнами. Ямашита на ощупь вытягивает сигареты, даже не предлагает их вокалисту — тот вообще ворчит на него за эту привычку. Короткий чирк зажигалки, а потом снова тишина. — М, это какие-то другие? Обычно ты берешь что-то менее сладкое, — и снова этот взгляд на чужие губы, будто речь не о сигаретах. Тору в ответ протягивает ему, предлагая попробовать, а потом фыркает и выпускает дым тонкой струйкой, когда Така отказывается. Взгляд не остается незамеченным. До квартиры Тору они доходят еще минут через десять, стараясь не шуметь, поднимаются на узкую лестничкую клетку и попадают в тепло полутемного коридора. Така тут же сбрасывает и кеды, и носки, шлепает босыми ногами в ванну. — Где сухие носки, ты знаешь, — Тору в этом уверен, ему вообще кажется, что рано или поздно Мори-чан к нему переедет — по крайней мере, за последний месяц он не помнит, чтобы в квартире было тихо. Из ванны слышится включаемая вода, а потом стон удовольствия, когда холодные пальцы встречаются с горячей водой. Тору замирает, проглатывая этот звук, пропуская через себя. Так. А вот это уже что-то новое? Нет, предположим, раньше он не слышал такого от Таки, но порно-то смотрел. У него даже подписка на порнхабе платная. Через минуту в комнату влетает довольный виновник — на ногах красуются теплые носки, немного ему большеватые — и плюхается на кровать, прямо рядом с сидящим гитаристом, все еще переосмысляющим жизнь. Они оба уже достаточно протрезвевшие, Тору кажется, что про секрет он так и не узнает ничего, но ошибается — Така подползает ближе, ложится рядом на живот, кладя голову на сложенные руки. — Не то, чтобы идея настолько секретная, но понимаешь, для каждого текста мне нужно пропустить его через себя, чтобы не написать откровенную лажу. Не могу писать о том, чего не чувствую. — Я могу помочь, ты же знаешь. — Дело, наверное, не в этом, просто… не совсем понимаю, в чем именно тут ты можешь помочь, — Така вдруг смутился, что Тору отмечает машинально, — хотя… Така возится, доставая телефон, быстро снимает блокировку и что-то ищет. — Вот, у меня здесь есть немного набросков, — протягивая заметки, Така прячет голову в руках. Тору требуется всего пара минут, чтобы понять, во что его втянули. На экране — текст Nasty, ещё не до конца написанный, но основная суть улавливается. Кажется, помочь прожить эти эмоции можно только одним способом. Его вообще впервые в жизни так откровенно соблазняют, и Тору хрипло смеется, выключая телефон. — Так тебе помочь? — Ямашита, все еще сидя на краю кровати, склоняется к чужой голове, почти шепчет. Така молчит, уткнувшись в руки и сгорая от смущения. На пьяную голову он думал, что это хорошая идея, но сейчас, когда они с Тору только вдвоем и все внимание лидера достается только ему — эмоций уже через край. А Тору собрал все кусочки воедино, разгадал загадку, занимавшую его с самого бара и доволен. Он отклыдвает телефон, медленно запускает пальцы в чужие волосы и тянет голову наверх, чтобы пересечься взглядами. — О, я знаю просто идеальный способ для помощи. Побуду твоей музой, — и шепчет прямо на ухо, отчего по коже бегут мурашки, а Така разом переворачивается на спину, хватает Тору за руку. Глаза у него огромные, черные-черные, а губы беззвучно движутся, будто прямо на них живет новый текст. Тору определенно сходит с ума, видя перед собой это живое воплощение всех собственных идеалов. Восхищенно он ведет руками по чужому телу, зная, что оно будет снится ему каждую чертову ночь, зная, что одного раза в качестве музы ему будет недостаточно. Он давно определил для себя границы, которые лучше не переступать, если не хочешь усложнить себе жизнь, но именно сейчас плевать он на них хотел — не тогда, когда Така смотрит на него тем самым взглядом, не тогда, когда он понимает, что песня рождается прямо сейчас, а Тору, Тору направляет, вдохновляет это рождение. Така не дожидается, когда его поцелует — просто что-то встает на свои места и очередная строчка выжжена где-то на подкорке сознания — теперь он тянется вперед, прижимаясь к чужим губам, еще сохранившим вкус сладких сигарет. Теперь те слова облачаются в свое правильное, нужное состояние и парни замирают. Они вступают на какую-то новую, непонятную по границам территорию, поэтому не спешат, медленно привыкая к губам, на которые оба заглядывались, думая, что никто не увидит. Така активный, а еще, кажется, любит кусаться, его язык порскальзывает в чужой рот и сразу захватывает собой все. От первого соприкосновения Тору закрывает глаза, видит искры прямо под веками — сейчас он готов поклясться, что чувствует тот самый текст на этих губах, знает каждое слово. Торопиться не получается, руки сами собой подтягивают Таку наверх, усаживают на собственные бедра — а тот недоволен, что поцелуй прервали. — Смотри, какая я хорошая муза, — Тору смотрит в глаза напротив, большими пальцами залазит под футболку, проверяя, можно ли. Мори-чан снова вспыхивает, будто электричество бежит по венам вместо крови, а потом стягивает с себя в одно движение ненужную одежду. — Вот сейчас мы и проверим, насколько ты хорош, — и валит Ямашиту назад, расстегивает рубашку — спасибо всем богам, это явно удобнее, чем снимать футболку, пусть даже пальцы слушаются через раз. Тору ведет кончиком языка по пересохшим губам, давая Таке полную свободу действий, только смотрит неотрывно. Конечно, штаны все еще на них и это просто отвратительно — вокалисту хотелось быть с Тору как можно ближе — даже преодолеть то самое расстояние между атомами. Иногда ему кажется, что это желание нездорово и явно попахивает каким-нибудь расстройством привязанности или еще чем-нибудь в этом стиле — что там сейчас модно приписывать в медицинскую карточку. Но объяснить рационально, почему на кончиках пальцев скапливается электричество, стоит ему взглянуть на этого человека, или почему рядом с ним вдохновение достигает критической отметки, он не может. Да и кому не плевать? Все это — все сомнения были только в его подсознании и растроврились в сиграетном дыме, сильных руках и мягкой улыбке. — Может, секрет в том, что я просто хотел тебя соблазнить, — шепчет он тихо Тору, когда руки нашаривают чужую ширинку. Пальцы до этого замирают на дорожке волос, уходящей в штаны. — Ну тогда у тебя плохо получается сохранять секреты, принцесса, — мозолистые от гитары пальцы расправляются с молнией на брюках Таки быстрее и тот звонко давится воздухом, когда Тору без стыда и совести стягивает вниз, насколько это возможно, чужие боксеры, высвобождая вставший член. Мориучи упирается в чужой пах руками, не думавший, что Тору правда согласиться зайти дальше, а потом чувствует горячую пульсацию под ладонями и все смущение сметается волной интереса и желания, ползущего приятными мурашками по спине. Пальцы наконец расправляются с ширинкой, позволяя прижаться к Тору так плотно, как уже очень давно хотелось. Их губы снова находят друг друга, горячие рты сталкиваются в невысказнных и ненужных словах, Така теряется в этих прикосновениях, не зная, куда податься — ему много, много ощущений, много Тору, такого открытого, довольного под ним. А ведь это только прелюдия. — Тише, не спеши, — Тору видит, что вокалиста мелко потряхивает, но их секрет в том, что Ямашита всегда заземляет своим присутсвием — поэтому им так просто в тандеме даже не то, что работать, просто жить. Така повинуется, позволяет вести себя, когда мягкие губы осторожно прижимаются к шее, выцеловывают все мысли на нежной коже. Он откидывает голову, прикрывая глаза, хрипло стонет — и этот звук Тору точно использует при записи песни, он уже знает, как уговорить своего вокалиста на это. Они спешно стягивают штаны, путаясь при этом в одеяле — Тору никогда кровать не заправляет, а Така ржет, чуть не падая — но крепкие руки ловят, сразу притягивая, и контакт кожа к коже настолько правилен, что член заинтересованно дергается и они снова оказываются в кровати — только Мори-чан теперь снизу. Он ведет ладонями по крепким плечам, когда Тору склоняется ниже, чтобы провести языком по соску и прикусить его, заставляя прогнуться в спине — и оказаться еще ближе к этому рту. Така не умеет не спешить, особенно сейчас, поэтому призывно закидывает ноги на чужую поясницу и сгорает в ощущениях, когда они сталкиваются членами, а Тору обхватывает их, проводя плотным кольцом их пальцев снизу вверх, собирая выступившую смазку. Блять-блять-блять. Еще чуть-чуть и Така расплачется, натурально разрыдается, если Ямашита будет с ним так нежен и внимателен. Возможно, он привык только наблюдать, и сейчас что-то в его голове сбоит, как залитые водой провода, просто не давая замедлиться даже на секунду. Внезапно его глаза накрывает ладонь, погружая мир в смесь запахов и прикосновений. Тору не дает смотреть, только чувствовать, сам медленно погружаясь в сладкую дрожь — но еще рано. — Прочитав наброски, мне казалось, что тебе нужно больше помощи, — шепот, усилившийся стократ, вырывает очередной стон. Тору убирает руку с глаз, смотрит, давая секунду на то, чтобы сфокусироваться. — Так помогай, — иначе принцесса сейчас все в свои руки возьмет, так и читается в глазах. Оставив легкий поцелуй где-то в районе пупка, Тору отходит к шкафу, спиной чувствуя чужой взгляд, ласкающий спину. Тюбик со смазкой показательно падает на простыни, когда Ямашита устраивается между разведенных ног. Така не глупый, нет, он готов и призывно виляет бедрами, потарапливая. — Ну же, чего медлишь, — Тору усмехается, отщелкивает крышку и льет на пальцы прохладный лубрикант. По комнате расползается ненавязчивый запах клубники и Таку пробивает на мелкие смешки, отчего член дергается и головка мажет по животу — ровно в этот момент в него проникают первые два пальца, пока всего лишь на фалангу, и смех сменяется всхлипом. Гитарист внимательно считывает каждую эмоцию, замечает, как глаза прищуриваются, а в уголках чуть выступают слезы, которые он тут же сцеловывает с безумной нежностью, так хорошо вписывающейся в атмосферу. Така сам подается на пальцы, насаживаясь до конца, находит губы, мычит в них. Через минуту Тору добавляет третий палец, а второй рукой прижимает парня к кровати, при этом замечая, как у того расширяются зрачки, стоит придавить ладонью его живот, не давая двинуться. Смазки много, она хлюпает от быстрых движений, когда Тору почти полностью достает пальцы — и разом вгоняет обратно, снова губами ловя сладкие стоны. Така поджимает пальцы на ногах, поднимает колени, стоит пальцамим пройтись по простате, а чужая ладонь не дает отстраниться. — Тору! — он не успевает закончить фразу, потому что пальцы внутри раскрываются, а потом Ямашита вынимает их, собирая смазку, проталкивая ее обратно. Это какое-то блядство, не иначе. — Тору, пожалуйста! — он сейчас просто позорно кончит, даже не притронувшись к себе. А Така, вообще-то, не девственник уже давно. Гитариста не надо просить, только не Мориучи, поэтому пустота без пальцев кажется долгожданной. Тору подбирается ближе, подтягивает Таку к себе за бедра, а потом приставляет горячую головку и толкается, замирая на секунду от жара, охватившего все нервные окончания в его теле. Они стонут синхронно, Мори-чан сжимает пальцы на плечах, впиваясь короткими ногтями со следами черного лака и распахивает глаза, пытаясь запомнить каждую частицу того, что видит сейчас. Парни дают себе нужные секунды на привыкание, пусть даже воздух вокруг горит, но Тору точно не образец выдержки — жаркая теснота так приятно обхватывает, что он толкается вперед, оставляя пальцами синяки на бедрах, не давая сдвинуться. Член несколько больше трех пальцев, но это не доставляет особого дискомфорта — Така чувствует только то, насколько грязным ему сейчас хочется быть. — У тебя внезапная страсть к сладкому? — вопрос выбивает Тору из колеи, из общего ритма и он с забавной улыбкой смотрит на вокалиста, лежащего под ним и натянутого на его, блять, член. — Сигареты, смазка… Парфюм у тебя тоже сегодня сладкий, — спешно поясняет Така, в награду чувствуя приятный толчок, смазывающий последнее слово в мелкий стон. — Так я тоже сладкий, почему бы тебе не распробовать меня до конца? — о, Така доволен эффектом — его подхватывают под колени, сгибают почти вдвое, а на шее расцветает укус. Тору соврет, если скажет, что сладости появились просто так — он давно хотел спросить, каким парфюмом пользуется Така, пока не понял, что так пахнет его тело. Така сам как сладость на кончике языка. Это определенно ломает что-то внутри. — Ты готов, принцесса? — Тору усмехается, не дожидаясь ответа задает новый темп — размашистый, от которого по комнате слышны пошлые шлепки двух взмокших тел друг о друга. Така под ним податливый, мягкий и очень, очень довольный, он старательно ловит чужие губы своими, пока еще сил хватает. Тору чувствует, как член пульсирует, невыносимой сладостью наливается низ живота, поэтому обхватывает член Таки, медленно трет большим пальцем щель на головке — за это его кусают, почти прокусывая губу. Это прикосновение грубее, чем толчки и Така теряется в разности, находясь на грани. Он выплескивается, пачкая чужие пальцы и животы, а потом все-таки плачет, когда Тору продолжает толкаться, не сбавляя темп и добивая этим и так чувствительного Таку. Частые вдохи заставляют разорвать поцелуй, Мориучи чувствует, как член внутри него замирает, Тору сгибается над ним, утыкаясь головой в грудь и тоже кончает, даже не выходя. Они уставше валятся на кровать, на мокрые простыни, пропитанные смазкой, их потом и спермой, но какая разница? Пусть это будет их небольшим секретом.