Пыль на погонах

Как пел Стинг в песне «Англичанин в Нью-Йорке»: я пришелец, я легальный пришелец. А как ещё оставалось чувствовать себя Ландо Норрису, рождённому в тихом и маленьком Британском Бристоле, когда его отец внезапно решил переехать в Австралию? Десятилетия минули с тех пор, когда единственная в мире страна-континент была британской колонией «Новый Южный Уэльс», теперь же единственное, что роднило европейскую и океанийскую культуры – один язык, и тот с годами претерпел слишком большие изменения. Как бы это не звучало в контексте Австралии, тогда жизнь маленького Ландо перевернулась с ног на голову. Новая культура, новое место, новая школа, друзья и даже территориальное устройство. Австралийцы были не такими как он. Или он был не таким, как они, и именно это было причиной столь долгой «акклиматизации». Он уже как-то привык к буллингу за акцент, за внешность, за манеры, за культурные паттерны. «Просто у нас в Бристоле…», но мы не там. Мы здесь и сейчас, и только сам Норрис виноват в том, что не может жить так же, как и все тут. С особым усердием изучая историю Австралии, он пытался понять – почему они так не похожи? Во многом местная культура формировалась в своих истоках на основе его родной, но, кажется, куда более суровые условия жизни и немаленькое культурное влияние Америки и стран-соседей сделали своё дело. Живя на одном континенте с такими животными и насекомыми довольно трудно сохранить исконно британскую утонченность и эстетичность. Ну, так думалось Ландо. А потом отец решил вернуться в родную Британию, когда за плечами у Ландо уже была полицейская академия. Кому он нужен на родных островах с идеальным знанием законов другого государства? Решение Норрису-младшему далось непросто, но когда он, помахивая рукой, провожал родных на самолёт, железные обручи, почему-то перестали сдавливать сердце. Нет, они не исчезли и даже не подослабли, но хотя бы зафиксировались в том положении на долгие года. И тогда Норрис начал своё долгое и трудное восхождение по карьерной лестнице. Оказывается, когда у тебя нет ничего, кроме работы и пустого дома, окна которого встречают тебя, возвращающегося заполночь, жестокой, холодной и безжизненной темнотой, и в котором не остаётся ничего, кроме как без сил и ужина упасть на диван и уснуть, ты работаешь очень хорошо. Тебе не хочется уйти пораньше потому что не к кому, не хочется филонить, потому что так время идёт ещё медленнее, не хочется тратить лишнее время на еду и сон, потому что мысль о собственном одиночестве в стране с населением больше 25 миллионов человек замолкает только на фоне других, более насущных, рабочих. Он пару раз стал лауреатом престижных наград в полицейской системе, выиграл соревнования по стрельбе, занялся любительским боксом, даже успел попробовать себя в автоспорте, повысил раскрываемость своего отдела на 30% находясь в должности простого констебля, а уж в бытность интендантом успел поднять престиж своего отдела на штатский уровень. Он не был гением, не был особенным или более умным, чем остальные. Он просто пахал как ломовая лошадь, штудировал труды по праву, дневал и ночевал на работе, не брал ни больничных, ни отпусков. Их, кстати, за всё время работы накопилось почти на год. Энергичный, позитивный и живой Ландо быстро превратился в затухшую и заплывшую воском свечу – на него было грустно смотреть. Никуда не ходил, ни с кем не развлекался, не имел ни друзей, ни отношений. И у всего этого была простая, как белый лист, причина. А Оскар был «настоящим» мужчиной. Таким, каким Ландо всегда должен был быть, но никогда не хотел. И такие раздражали до зубовного скрежета, везде, где бы не встречались. Они, брутальные и немногословные, будто камни Стоунхенджа, рождены, чтобы побеждать, достигать, получать всё, что бы им не захотелось. И они всегда считали себя главными и правыми во всем, даже если объективные факты считали иначе. Такие, как Пиастри, могут смело гнуть свою линию, ведь даже если они будут неправы, все вокруг буркнут что-то типа «все люди ошибаются» и забудут об этом уже на следующий день. Такие мужчины нравятся всем и во всех смыслах, им не нужно строить из себя кого-то другого, притворяться, прививать себе то, что им совершенно не близко, они просто видят свою цель и идут напролом, пока наблюдающие за этим люди восторженно аплодируют. Норрис на таких съел собаку. Он был живым, энергичным, добрым и мягким, но только в своих взглядах, потому что твёрдость характера никак не мешала ему любить мир и людей в нём. Он был тем, кого зовут по-настоящему хорошими людьми, и в то же время отделяют от "реальных" мужчин незримой чертой правильности. Нет, он не отрицал своей тонкой и чарующей привлекательности – глупо было бы это делать, имея такую бешеную популярность даже среди тех, кто днём обзывал называл его «большей девчонкой, чем сами девчонки», так, будто это оскорбление, а ночью звонил и с пьяной лавочки предлагал переспать, потому что он, Норрис, с их слов был просто секси. Как он и не отрицал природного магнетизма таких, как его новый подчинённый – сам Ландо порой засматривался на мягкое движение мышц под жёсткой кожей, на линию челюсти, проступавшую ещё более явственно, когда их взгляды сталкивались, на сосредоточенное выражение лица, когда Пиастри в сотый раз просматривал то же самое, что и почти неделю до этого, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Но Ландо знал – у этих сильных рук, усталых глаз и холодного ума большое будущее в том, что он так усердно делает. Конечно, не было смысла переживать, что его подсидят, спихнут или вытеснят - своим долгим и кропотливым трудом на благо чужой Родины он заработал себе крепкий протекторат вышестоящего начальства. Норриса лишь злило, что всё то, что он зарабатывал вполне буквально кровью и потом – два шрама от огнестрельных ранений не дадут соврать, — таким, как этот до странного похожий на кенгуру парень, достанется почти без усилий. И он взращивал в себе обособленность и ненависть. Чтобы к тебе обращались так, как ты заслуживаешь, нужно правильно себя поставить, иначе эти «настоящие» мужчины загонят тебя под плинтус, проглотят все плоды твоего труда, даже не подавившись, и будут с наслаждением оглядывать всех с вершины «пищевой цепи», на которую сами себя и воздвигли. Ландо знал, что он лучший. Лучший по физической подготовке, лучший в шевелении мозгами, лучший среди худших и среди равных. Знал, что как никто другой заслуживает уважения, и вырывал его зубами из цепкой хватки таких стражей права и порядка. Оскар был бы лучшей защитой и каменной стеной, которую можно представить, будто преданный Цербер у ног своего личного Аида или Персефоны. Верный, надёжный, сильный, храбрый – герой из детских сказок, не иначе. Но в одном он был неидеален – таким, как Норрис, защитники были совершенно ни к чему. И ему ещё предстояло это настойчиво пояснить.