Шелковый платок ♦️

Хоронить отца Марат приехал утренним поездом. Всю ночь трясся в прокуренном тамбуре. Мест на поезд не было, и он всунул проверяющим в руку — лишь бы пустили хоть так. Без вещей. Дома (дома ли?) найдет что-нибудь, что надеть. Мать накануне позвонила, плакала. Он вроде и ожидал этого, а вроде и внезапно произошло. Странно. Чувств никаких не вызвало. Наверное, позже накатит. Ехал в основном из-за мамы. Так жалко ее стало, сердце свело сразу, как услышал ее задыхающийся голос. Я приеду, мам, все хорошо. Тут же подорвался на вокзал. Через пару часов езды в тесном холодном тамбуре, на одной из станций кого-то ссадили, и вагоновожатая пустила его за пару сотен на чье-то место. Дома не был давно, пару лет не приезжал — все то одна сессия, то другая, врал он маме. А что туда приезжать? Ехать через полстраны десять часов, чтобы что? Сидеть с мамой на кухне и молчать с отцом? Виноват, конечно, что так забросил, но это ж невыносимо. Вещи все Вовины там еще, кровать всегда застелена. Что-то жуткое и в то же время грустное невыразимо, было в том, как иногда отец входил в их комнату, садился на Вовину кровать и молчал. Смотрел в одну точку. Что-то порой про себя шептал. Марат не выдерживал и шел на улицу, да только и там покоя не было. Загребая снег ботинками, шел до дома бывшего друга, смотрел на вечно темные окна, разворачивался и шел к Казанке. Ее тихое течение уносило мысли, давало спасительное отдохновение. У реки многому можно научиться, если долго в нее вглядываться. Например, тому, что все никогда не бывает тем же самым, но вместе с тем остается что-то неизменным. «Глупые мысли», — смеялся он себе, бросая маленький острый камушек в воду. А где сейчас он? Вспоминает ли его? Злится ли все так же? Лучше и не думать вовсе… Никак не поможешь. Виделся с его Ириной Сергеевной пару раз… Юля кидалась на шею, и Марат кружил ее, как тогда. Только стыдно отчего-то было, он прятал глаза, когда ставил ее на землю, и уворачивался от вопросов… Сейчас же, по прошествии времени, войдя в свою детскую комнату, ощутил все тот же запах — так пахнет детство и большие мечты. Плакаты все те же на стенах. Родители сделали из их комнаты будто музей. Ни его, ни Вовино — ничего не тронули. Мать сидела в темной кухне — окна плотно занавешены. Сгорбленная, седые пряди, которых он прежде не видел, белели на ее любимой, поникшей голове. Он обошел стол и молча обнял ее. Она засуетилась, поставила чайник, утерла рукавом халата красные опухшие глаза и принялась расспрашивать его: как учеба? Как институт? Нравится ли ему на инъязе? Да, мам… Все отлично… Лучший в группе. Общага тоже норм, и время свободное есть, работаю в ларьке по вечерам, деньги есть, нет, не надо еще. Она наливала чай и все смотрела на него украдкой, прятала глаза. Рассказала, что приехала тетя, сестра отца, что вышла в магазин и вот-вот вернется, и тогда она приготовит что-нибудь. Нет, мам, не надо. Отдыхай. В какой-то момент, выпив горячего чая, он почувствовал сразу всю тяжесть бессонной ночи. Коротко обняв ее еще раз за плечи, пошел в свою комнату, лег в одежде в пахнувшую чем-то родным и давно забытым подушку. Снился Андрей. Много лет не снился. Много лет не приходил его терзать. С укором смотреть на него. А тут… Привычный за долгое время сон изменился. Раньше ведь как было — один и тот же по кругу. Марат в снегу, и Андрей сидит на нем, крепко прижав бедрами к земле, и наносит раз за разом удар, но не кулаком, а почему-то ножом. А Марат только прижимается крепче и ждет. Словно парализованный. Будто хочет, чтоб Андрей его прикончил наконец. Но в этот раз не так все было. Снилось, что Марат лежит и обнимает его сзади, а тот в арестантской робе, серой, старой, вытертой до дыр на рукавах. Марат медленно ее снимает, его пальцы проходятся по нежной белой коже, и вот уже Андрей по пояс голый, посеребренный призрачным светом из окна. Марат трется лицом об его спину. Надевает на него белую школьную рубашку, завязывает шею красным шелковым платком, а затем утыкается в спину и долго так молчит. Слушает его дыхание. И смертельно боится почему-то заглянуть в лицо. От этого ужаса и проснулся. За вечерним окном тишайше падали крупные хлопья снега. Непонятно, сколько проспал — но точно сбил себе день с ночью. Тишина в квартире вторила. Марат выскользнул в коридор. Мама спала, сидя на диване, с фотоальбомом в руках. Тетины сумки стояли у серванта, в спальне родителей горел приглушенный свет. Он не стал будить мать, лишь накрыл пледом и аккуратно, чтобы не разбудить, вытащил альбом из рук. Синяя куртка, старая, с порванным воротом, висела на вешалке в шкафу. Он не носил ее довольно давно. Она напоминала ему многое. Но в такой мороз почему-то рука сама за ней потянулась. Нацепил. Тут же увидел маленькое красное пятнышко на ткани рядом с молнией, вспомнил, что это не его кровь, а Андрея. Завязал покрепче шарф и вышел на улицу. Время новой России настало как-то резко в Казани. Всего два года дома не был — а все вокруг как не узнать. Повсюду ларьки, отсвечивающие золотыми изогнутыми панелями, сверкающие светодиодными мелкими лампочками «Открыто». На витринах — «Сникерсы» и «Баунти». Разноцветные пачки сигарет. Взял «Лаки Страйк». Хорош хандрить! Домой приехал! Рад был вырваться из квартиры хоть на пару часов. Тяжесть отступала с каждым шагом от дома, с каждым скрипом наста под ногами. Морозец бодрил. Сумерки окрасили дворы в глубокий уютный синий, желтые фонари зажглись. Где-то прогуливались собачники. Интересно, встретятся ли кто из прежних? Марат слышал, что много сидят, что кого-то завалили в разборках, кто-то подался в Питер и Москву, но подробностей не знал — как тогда отшился, так и слава богу. Опять мелькнуло воспоминание, как волна, которая грозила накрыть его, если чуть дольше промедлит, — последний взгляд Андрея после драки у ДК. Отогнал наваждение, помотал головой. Эх, зажигалку не купил! Похлопал себя по карманам на автомате. Вдруг нащупал что-то в боковом, потайном — скрипучее, скользкое между пальцев — достал. Красный пионерский галстук, тот самый, со дня принятия в бессмысленный комсомол. Долго на него смотрел. Все-таки прошлое умеет нагонять. Вот почему он так долго не хотел приезжать. Курить расхотелось. Привычным маршрутом Марат пошел к реке. Двухэтажные дома, которые строили пленные немцы, и в одном из которых жил когда-то Андрей, были по пути. Чем черт не шутит, конечно, его там нет, но просто пройтись туда потянуло. Как болезненная рана, от которой хочется отодрать повязку и посмотреть, как заживает. Утопить палец, достать до мяса, до кости. Тот же двор. Ничего не изменилось. Странное, почти нереальное чувство машины времени — тот же облупленный турник, даже машины так же припаркованы, как будто те же. В мягком вечернем свете фонарей бесслышно падал снег. Марат прошел на площадку перед домом и сел на ледяную скрипучую качель. Оттолкнулся по девственному снегу. Поднял глаза на окна Андрея. Сердце Марата сбилось на один стук. В комнате горел свет. Почувствовал странное волнение — ком в груди разросся, подступил к горлу, стало тяжело дышать. Он? Он там? А вдруг не он? Может, просто кто-то там теперь живет? Ну нет… Не смогу так просто теперь уйти. И сколько лет прошло? Может… Не мог ни додумать мысль, ни отогнать ее. Нервно встал с качели. Застыл в нерешительности на мгновение и потом резко пошел широкими шагами к подъезду. К вытертым клавишам кодового замка приложил пальцы и взлетел на второй этаж, перешагивая через ступеньку. Сердце сильно стучало. Отдавалось в животе удушливым тактом. Рраз. Рраз. Рраз. Марат стоял напротив черной, неотсвечивающей двери, которая будто только поглощала свет и не отдавала ни проблеска обратно. Позвонил. Резкая трель звонка разрезала уши. Содрогнулся. Дверь отворилась. Первые мгновения Андрей смеривал его быстрым взглядом вверх-вниз и стоял, не шевелясь. Затем одними губами беззвучно произнес, словно вопрос: — Марат? Марат чуть кивнул. Слова застряли в горле. Изменился. Вырос. Возмужал. Уже не тот нежный мальчик. Став выше его на голову, будто окреп в плечах и руках, он напоминал скорее кого-то с картин в Третьяковке, чем того нежного тонкокостного мальчика, которого Марат пытался уберечь, а сам завел в темный лес. Андрей медленно отошел от двери, пропуская Марата в квартиру. — Чай будешь? — глухо спросил Андрей, проходя на кухню. Марат счищал с обуви снег, разувался. Вытащил почему-то красный шейный платок и, скомкав, сунул его в карман брюк. Кухня изменилась — блеклые обои в цветочек содраны, за ними виднелись острова старых пожелтевших газет, проглядывал, словно лысина, серый пористый бетон. Глаза нервно бегали по случайным буквам, датам, заголовкам: «Газета «Комсомольская правда», сентябрь 1974 г.» — Ремонт вот хочу сделать… Как видишь. Содрать говно это все, переклеить. Марат снова кивнул. — С сахаром? — спросил Андрей. — Не… — А че? Всегда с сахаром любил… — сказал Андрей, стоя спиной и наливая кипяток в фаянсовый бело-голубой заварник. Весь запал Марата, казалось, вышел в тот момент, когда он нажал на кнопку звонка. Сейчас же он сидел, весь подобравшись, молчаливо разглядывал спину Андрея и пытался разгадать в нем того самого Андрюшу, засыпавшего рядом в далеком феврале. Андрей развернулся и поставил на клеенчатый стол две высокие кружки черного чая, от которых шел пар. Марат потянулся, отхлебнул и тут же пожалел — обжег небо и язык. — Ну че? Рассказывай. Как там в Москве? Глаза Марата округлились на мгновение: — Откуда знаешь? — В гости заходил, как вышел, полгода назад. С мамой твоей пообщался, пока батя твой меня почти с лестницы не спустил. Злой на меня, оказывается… — Андрей ухмыльнулся. — Ты ему, может, скажи, что не я один во всем виноват… — Нет его больше. Я на похороны приехал, — тихо сказал Марат. Голова Андрея опустилась: — Прости. Воцарилось гнетущее молчание. Марат отпил чай онемевшим небом и нарушил тишину: — А я не думал, что ты мне откроешь… Андрей уставился в кружку. Подпер голову рукой. Марат силился понять его выражение лица, но не мог. — Знаешь, я же злился сначала, сильно… Ну, тогда, после всего этого. А потом… — Андрей шумно сглотнул и замолчал. Все внимание Марата сосредоточилось в звуке голоса Андрея, он сидел, не смея пошевельнуться, сердце застучало сильнее, так что он не мог вздохнуть, так хотел услышать продолжение фразы. Но тут Андрей резко встал и развернулся к плите. — Блин… Сигареты кончились. — Погодь, у меня есть! — торопливо похлопал себя по штанам и достал из узкого кармана новую пачку из ларька; за пачкой увязался и упал на пол старый скомканный платок — пионерский галстук. Андрей поднял его с пола. Вертел, разглядывая. Усмехнулся легко, чуть дыша. — Тот самый? — Ну да… — Кто ж знал, что всё так развалится через пару лет, а? Хотя… Как какая-то плотина молчания прорвалась, они взахлёб начали обсуждать изменения, все эти выросшие, как грибы, кооперативы, ларьки, рынки. Андрей рассказал, как Юля осталась с Ириной и теперь живёт с ней и Джоном, как Ирина родила и ушла из ментовки, там совсем не платят. Как мама до сих пор в больнице, а Ильдар уехал на повышение в Питер, но там пропал, и больше нет его. Марат слушал с открытым ртом, только успевая удивляться. И когда настала его очередь рассказывать, как изменилась Москва, то он осёкся, произнося фразу: «Ну, совсем другая со времён нашей вылазки». Увидел, как лицо Андрея изменилось. Подёрнулось чем-то тёмным, как показалось Марату. Андрей замолчал и после лишь кивнул Марату. — Пойдём в комнату? — расслабленно, как само собой разумеющееся, бросил ему Андрей. На удивление, остальная часть квартиры оказалась почти не тронутой ремонтом. Лишь в гостиной вся мебель была сдвинута от одной стены, обнажая светлые пятна, как на негативе, там, где раньше стояла мебель. Марат прошёл мимо гостиной и зашёл за Андреем следом в его меньшую по размеру комнату. Вместо старой кровати Андрея стоял новый раскладной диван. Раскрытая отброшенным одеялом простынь смущала Марата своей оголённой белизной, словно чем-то интимным. Он захотел отвести глаза. Но присесть больше было не на что, и он сел на угол матраса, всё ещё не понимая, куда идёт их вечер. Главные вопросы повисли в воздухе: они вроде обсудили многое, но в то же время и ничего. Андрей подошёл к застеклённой полке, отодвинул стекло ладонью и достал что-то небольшое. — Вот… Лежала эта плёнка всё время, пока я был в колонии. Проявил только пару месяцев назад. Он протянул ему фотографии. Те самые с московской поездки. Марат увидел себя и его — таких почти детей: Андрей в своём сером чушпанском пальто, Марат — в той же самой куртке, что и сейчас ему чуть велика. Что-то было печальное и холодное в этих чёрно-белых фотографиях. Кольнуло в груди. Он поднял глаза на Андрея и понял, что тот всё это время на него пристально смотрел. — Ты… не выкинул её, плёнку? Почему? — А почему я должен? — спросил он и нервно закусил верхнюю губу. Сжал рот в нитку. — А с отцом твоим что случилось? Извини, что спрашиваю… — Сердце… Удар… Уже был один тогда, ну, когда Вова… И вот сейчас. Второй. Алкоголь это… Андрей кивнул еле заметно. Наверное, в другой бы день Марат бы принялся что-то говорить, спрашивать, обвинять, уходить от вины. Но сейчас сил просто не было: бессонная ночь в поезде, плачущая мать и та мертвая, бездонная тишина в родительской квартире, которая пугала его больше всего, сделали его мысли короткими, прямыми. Он сам не ожидал, когда сказал Андрею: — Я у тебя останусь. Андрей чуть заметно вскинул брови, но понимающе кивнул. — Мне только завтра на работу… — Кем работаешь? Андрей рассмеялся уголком рта: — Не поверишь… В детской колонии. Воспитателем. Учу малолетних преступников фортепьяно два дня в неделю… Сами предложили… Чай ещё будешь?

***

Андрей постелил ему в гостиной и почтительно вышел, дав тому раздеться. Старый диван скрипнул протяжно и жалобно, когда Марат на него сел. Чуть отсыревшие простыни пахли шкафом и чем-то ещё. Чем-то, что вызывало давнишние острые воспоминания — как задыхался Марат от желания в давно забытом, припорошенном снегом феврале, когда Андрей с перевязанной головой лежал так близко, так нужно. Сколько тогда Марату было? Три-четыре месяца до пятнадцатилетия? Он же тогда ничего не знал про себя… Думал: ну просто друг, ну да, красивый, стройный, с длинными музыкальными пальцами, на которые любил смотреть Марат украдкой, с длиннокостными этими бёдрами, кожа на которых была по-мальчишески ещё гладкой, и которые оканчивались такими же узкими коленями. Марат тогда ворочался всю ночь — смотрел на плечо Андрея, освещённое тусклым оранжевым светом фонаря с улицы. Машины то и дело проводили по потолку бледными бликами фар, и на одно мгновение Марат мог разглядеть эту маленькую родинку у него между плечом и шеей. Он выставил руку из-под одеяла и почти коснулся её, но побоялся. Лишь подержал палец над ней, в миллиметре от кожи, тепло которой он уже чувствовал. От напряжения всех чувств в трусах стало тесно, предательски набухло. Он подмял под себя одеяло коленями и зажмурился. В этот момент палец случайно коснулся тёплой шеи спящего Андрея. Он резко повернулся — оказалось, не спал. — Ты чё? Заснуть не можешь? — спросил Андрей шёпотом. — Ага. А ты? — Голова… Ноет немного… Ноги мёрзнут. — Залезай? — Помещусь? — неуверенно спросил Андрей. — Да я не жирный… Что было дальше — Марат запрещал себе вспоминать все эти годы. Но сейчас всё вокруг — эта квартира, диван, на котором он сидел когда-то в гостях, вещи Светланы Михайловны, отсвечивающие в темноте на полках: духи, покрытые пылью, её расчёски, маленькие деревянные иконки со святыми, тускло отсвечивающие золотом, — сжимали его со всех сторон. Взгляд перебегал с полок на стены: на эти старые обои, на пустую стену, где прежде, он помнил, стоял серый пузатый телевизор, и они смотрели с Андреем и Юлей «В гостях у сказки». Воспоминания наваливались на него, затягивали в свой вихрь, душили в водовороте — и словно шумная волна накатывали на скалы его воли и сознания, пробивали трюмы и затапливали его отсеки. Все эти годы было больно не от той позорной драки у ДК, не от того, что разошлись буднично — взглядами, дорогами, жизнями. Нет. Больно было именно от той ночи. От того, как потирания об ледяные ноги Андрея перешли выше, и вот Марат стремился согреть его всего своим телом, тёрся об него неистово так, что майка на Андрее задралась, и Марата обожгло нежным прикосновением к мягкому животу под ней. В памяти всплыли чуть выпуклые, выступающие и быстро опускающиеся вверх-вниз рёбра и рука его, Марата, осмелившаяся под предлогом «согреть» проводить вверх-вниз, задевая упругие нежные соски. И затем то самое: Андрей прижался всем телом и положил голову на его шею. Марат почувствовал прикосновения губ — чуть влажное, горячее, и тут же он понял, что не может, не выдерживает, и изливается прямо на живот Андрею сквозь плотные хлопковые трусы. Воспоминания прожигали стыдом и желанием. Марат заворочался мучительно. Они никогда это потом не обсуждали. Андрей вытер тогда живот внешним углом одеяла и, обвив руками Марата, держал его крепко, не давая заглянуть в лицо. Через некоторое время дыхание Марата восстановилось. А ещё через какое-то время он ощутил, как Андрей обмяк и слегка подёргивался в его руках в глубоком сне. А потом закрутилось то, что закрутилось. Завертелось. Разнесло их на разные орбиты и полюса. Сознание Марата перетекло на мысли о Вове, а затем столкнулось с холодом и неверием в новости об отце. Он будто забыл об этом, ведомый всем этим вечером имени Андрея, а теперь, лёжа под холодным тонким одеялом, вдруг вспомнил и удивился. И удивился даже не тому, что забыл, а самому этому нелепому невероятному факту — что отца больше нет. Вспомнил их последнее прощание, в горле всё схватило, глаза стали влажными. Марат прощался тогда ещё так сухо, накануне опять поругались, мама всё его пыталась успокоить. А теперь… Стоило ли это того? Чтобы так ругаться, отстаивать там своё что-то смешное, мелкое, нелепое? В какой-то миг сознание Марата вдруг сдвинулось, сама комната будто на мгновенье вдруг качнулась от озарения: ведь так и я умереть могу. И не то что могу, а обязательно это случится и со мной… и с ним… Как Миша Тилькин. И многие другие. Тогда к чему это всё? Насколько глупо я думаю? И что случится? Марат встал с кровати. Босыми ступнями прошёл по ледяному шершавому полу. Дверь в комнату Андрея была незаперта. Он слегка толкнул её кончиками пальцев. Свет из окна, бледный, призрачный, всё так же заливал комнату Андрея, как в детстве. Андрей не спал. Смотрел на Марата неотрывно, как тот медленно подошёл к кровати, молча снял с него одеяло и накрыл его тело своим. Странное, хрупкое молчание, как заговор, тянущийся из детства, наполнило собой комнату, связало их обоих. Андрей обхватил сильными пальцами лицо Марата и притянулся к его губам, ворвался в него грубо языком, прикусил губу до боли, так что Марат коротко простонал, разрезая вязкую тишину сдавленным звуком, как острым ножом. Задыхаясь от возбуждения, от давней многолетней тоски по его запаху, по трепетности его кожи под пальцами, Марат терял себя, настойчивей и настойчивей целовал Андрея, комкал пальцами его майку, снимая её через голову и откидывая в сторону. Нетерпеливыми, горячими пальцами проскальзывал по его грудной клетке, стискивал его кожу, царапал её с силой, заглушая в голове одну лишь фразу по кругу: «Жив… жив…» — и словно доказывая самому себе её сущность, снимал с Андрея трусы и обхватывал его, уже полностью тяжело и крепко возбужденного. Андрей перехватил его руку, и Марат непонимающе посмотрел на мгновение — что не так? Но Андрей не дал ему додумать — перевернул на спину и опустился сам, освободил его от трусов и накрыл его горячим тесным ртом. Через несколько движений Марат понял, что вот-вот не выдержит, сжал его плечи до белых отметин, чтобы Андрей отодвинулся, выпустил его из себя, но тот только перехватил стальной ладонью его тонкое запястье и ещё сильнее вдавился ему в пах. Марат задергался и не выдержав прорвался, излился, почти до боли, со стоном, почти изогнулся, если б не голова Андрея, по-прежнему вдавливающая его в матрас и высасывающая его до последней капли. В глазах пульсировало. Сердце сильно стучало и казалось — было слышно на всю квартиру, на весь дом, на всю Казань. Андрей выпустил его из себя и тяжело лёг сверху, на мгновение задерживаясь у его лица. Его приоткрытый рот влажно и темно блестел. Марат притянул его к себе и расслабленно целовал, дотягиваясь рукой до влажного члена, когда понял, что Андрей тоже уже всё. Так они и лежали в темноте, пока Андрей не прервал молчание, грустно спросив: — Почему так долго шёл? — Да вродь часа два лежал, не больше… — Да не, ты не понял… — усмехнулся. — Почему ты так долго ко мне шёл…?