Банные ритуалы

Ванная комната была похожа на святилище, вырезанное в самом сердце ночного неба. Одна из стен была целиком из панорамного стекла, и казалось, что утопленная в пол мраморная джакузи парит на тридцать седьмом этаже над мерцающим морем сеульских огней. Воздух был уже теплым и влажным, густо пахнущим сандалом, лавандой и чем-то неуловимо сладким — это Зои, подобно жрице таинственного ритуала, уже зажгла толстые белые свечи и добавила в воду несколько капель масел из своих драгоценных флакончиков. Мягкая неоновая полоса, проложенная по дну джакузи, окрашивала клубящийся пар в призрачный, нежно-лиловый цвет. Все было приглушенным, интимным, нереальным. Место, где мир снаружи переставал существовать. Зои уже была там, когда вошли остальные. На ней был короткий халатик из черного шелка, едва удерживаемый тонким поясом. Она улыбалась своей обычной беззаботной улыбкой, но в свете свечей ее глаза казались темнее и глубже. — Ну наконец-то! — пропела она. — Я уж думала, мы так и будем отмечать победу, сидя в разных углах как три нахохлившихся воробья. Сюда, сюда! Она говорила легко и весело, но ее слова лишь подчеркивали то напряжение, которое гудело в воздухе, словно натянутая струна. Мира вошла следом. Ее высокий, атлетичный силуэт в пепельно-сером шелке казался изваянием, высеченным из тени. Она не улыбалась. Ее лицо было непроницаемой маской, но ее взгляд тут же впился в тонкий силуэт Руми, застывшей у входа. Руми была в халате цвета слоновой кости. Она прижимала руки к груди, сжимая мягкую ткань так, будто это был ее последний доспех. Каждый шаг по прохладному мрамору в сторону этого лилового, дымящегося алтаря ощущался как шаг на эшафот. Она чувствовала себя голой уже сейчас, еще до того, как сняла одежду. Взгляд Миры прожигал ее насквозь, а веселое неведение Зои казалось почти жестоким. — Давайте, девочки, вода идеальная! — Зои с грацией, которая казалась совершенно естественной для ее мягкой фигуры, развязала пояс. Халат соскользнул с ее округлых плеч, и она, ничуть не смущаясь своей наготы ступила в теплую воду, издав довольный вздох. Мира отвернулась, подошла к ведерку со льдом, в котором стояла бутылка шампанского. Ее движения были резкими, отточенными. Она развязала свой пояс, но не позволила халату упасть. Она сняла его одним четким движением и, повернувшись ко всем спиной, быстро погрузилась в воду, заняв дальний угол джакузи. Это было бегство, замаскированное под решительность. Теперь все взгляды были устремлены на Руми. Время замедлилось, растянулось, как густая патока. Свечи потрескивали. Вода тихо булькала. Где-то внизу, в другом мире, выла сирена. Руми заставила свои пальцы разжаться. Они дрожали. Она медленно, мучительно потянула за край пояса, развязывая узел. Шелк был холодным и скользким. Он соскользнул с ее плеч, обнажая кожу медленно, сантиметр за сантиметром. В ее ушах стучала кровь. Она не смела поднять глаза, уверенная, что встретит на себе взгляды, полные… чего? Жалости? Отвращения? Научного любопытства? Она шагнула в воду, и горячая, шелковистая от масел жидкость тут же обняла ее, скрывая ее по грудь. Спасительное тепло. Она быстро села в самый темный угол, напротив Миры, поджав колени к груди в бессознательной попытке стать меньше, незаметнее. Мощные струи воды тут же включились, их ровный гул и бурлящие потоки создали иллюзию уединения. Хлопок. Мира открыла шампанское и наполнила три высоких бокала, стоявших на бортике. — За победу, — сказала она глухо, передавая бокал Руми. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа Миры была ледяной, несмотря на горячую воду. Они сделали по глотку. Шампанское было холодным и колким, оно немного прояснило сознание. Первой тишину нарушила Зои, отчаянно пытаясь натянуть на них одеяло привычной, беззаботной болтовни. — Боже, после такого дня я могла бы съесть тонну чапчхэ. Или нет, рамёна. Точно, острого рамёна с сыром. Руми-онни, твой любимый. Руми слабо улыбнулась, благодарная за безопасную тему. — Звучит неплохо, — сказала она тихо, глядя на пузырьки в своем бокале. — Слишком просто, — бросила Мира, глядя куда-то в сторону панорамного окна. — После такого нужен пибим нэнмён. Ледяной и злой, чтобы до костей пробрало. Разговор о лапше повис в воздухе и умер, не в силах перевесить напряжение. Зои, не сдаваясь, сделала еще одну попытку. — А помните мою первую стычку с демоном? Ну, с тем слизняком из канализации? Я тогда так визжала, мне кажется, несколько окон в соседнем квартале треснуло. Я думала, у меня сердце в пятки уйдет. Эта тема сработала чуть лучше. На губах Руми появилась тень настоящей улыбки. — Ты пряталась за Мирой минут пять, не меньше. — Ты использовала мою гокдо как щит, — добавила Мира. На ее лице промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Клянусь, я чувствовала ее возмущение. — Ну а что мне было делать? — рассмеялась Зои. — Ты так трепетно к ней относишься, я была уверена, что она защитит нас обеих! Ты протираешь ее чаще, чем смотришься в зеркало. — Она не подводит, — отрезала Мира, и ее тон снова стал серьезным, закрытым. — Она надежна. И делает ровно то, чего я от нее жду. В ее словах прозвучал такой резкий, почти враждебный подтекст, что легкая атмосфера тут же испарилась. Она говорила о своем оружии, но слышалось совсем другое. Они пытались говорить. Неловко, с большими паузами, они обсуждали концерт, смешное выражение лица Бобби, когда он увидел финальный счет за разрушения. Разговор был похож на кособокий, хромающий танец. Они говорили о чем угодно, только бы не о том, что на самом деле висело в воздухе. Только бы не смотреть друг на друга слишком долго. Руми держала бокал холодными пальцами и делала вид, что полностью поглощена созерцанием пузырьков, поднимающихся со дна. Она чувствовала себя диким зверьком, загнанным в угол, который отчаянно пытается притвориться частью пейзажа. Она старалась держать плечи и руки под водой, но это было неестественно, и она знала, что это лишь привлекает больше внимания. Разговор окончательно иссяк. В наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом джакузи, Зои медленно подплыла ближе к Руми. Ее движения в воде были плавными и завораживающими. Она остановилась совсем рядом, и ее глаза, любопытные, как у ребенка, разглядывали то, что было скрыто под водой, но теперь проступало сквозь бурлящие потоки. Лиловый свет со дна играл на коже Руми, и в этом призрачном сиянии метки казались не просто узорами. Они словно жили своей жизнью. Темные, почти черные в тени, они вспыхивали фиолетовым, когда на них попадал свет. Они были похожи не на шрамы, а на грозовые облака, запертые под тонким слоем фарфора. На ночное небо, увиденное сквозь трещину в мироздании. Руми увидела направление взгляда Зои и вся похолодела. Вот оно. Началось. Она замерла, вцепившись в бокал так, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она ожидала любого вопроса, любого вскрика. Но Зои молчала. И потом Руми увидела движение под водой. Медленное, нерешительное. Рука Зои, бледная в лиловом свете, двигалась к ней. Мир сузился до этого мгновения. Звуки исчезли. Огни города за окном погасли. Существовала только эта рука, плывущая к ее плечу, и всепоглощающий ужас в ее собственной груди. Она зажмурилась, готовясь к отвращению, к тому, что Зои отдернет руку, словно обжегшись о ее нечистоту. Она ждала приговора. И затем она почувствовала прикосновение. Оно было невероятно мягким. Кончики пальцев Зои, теплые и нежные, едва коснулись края самой крупной метки на ее плече. Не было ни страха, ни брезгливости. Только трепетное любопытство. Пальцы Зои не отпрянули. Они задержались, а затем медленно, с какой-то благоговейной осторожностью, проследили одну из темных линий, изгибающуюся к ключице. Для Руми это было похоже на удар молнии. Не болезненный, а оглушающий, пронзающий насквозь, выбивающий весь воздух из легких. Никто. Никогда. Не прикасался к ним так. Словно это было не уродство, а произведение искусства. Да что там, к ним вообще никто не прикасался! Она медленно открыла глаза. Зои смотрела не на нее, а на свою руку, лежащую на ее плече, и на ее губах играла тень изумленной улыбки. Ее глаза были широко раскрыты и полны чистого, неподдельного восхищения. — Ого, — прошептала она так тихо, что это было почти неслышно за шумом воды. — Они… как будто светятся изнутри. Она подняла взгляд и встретилась с глазами Руми. В них не было и тени отвращения. Только искренний восторг. — Они прекрасны, онни.

***

Полгода назад Напряжение в их общей квартире сгустилось. Снаружи они были на пике: их последний трек взрывал чарты, хореография была безупречна, фанаты сходили с ума. Они были слаженным, смертоносным механизмом. Но внутри механизм дал трещину. Имя этой трещине было — Руми. Она отдалялась. Не на репетициях или на сцене — там она была как всегда безупречна, — а в те редкие часы, когда они были просто собой. Она уходила в свою комнату раньше всех. Перестала участвовать в их ночных посиделках с вкусной едой и расслабляющим диваном. На вопросы отвечала односложно, а ее глаза постоянно были где-то далеко, словно она прислушивалась к чему-то, чего они не могли слышать. Она носила одежду с длинными рукавами даже в жару, и если кто-то случайно касался ее, она вздрагивала, как от удара. Зои пыталась пробиться к ней своей солнечной заботой, но натыкалась на вежливую, но непробиваемую стену. Для Миры это было не просто тревожно. Это было невыносимо. Ее бунтарская натура ненавидела ложь и недомолвки. Их сила была в единстве, в полном доверии. Руми, их лидер, их стержень, разрушала это единство своим молчанием. И, что было еще хуже, она отказывала им в праве помочь. Она не доверяла им. Эта мысль жгла Миру изнутри, как кислота. Сегодняшняя тренировка была последней каплей. Они сражались с низкоуровневым демоном, и Руми двигалась с такой скоростью и силой, которые казались... неправильными. Нечеловеческими. Она получила глубокий порез на предплечье, но через час, когда Мира принесла ей аптечку, на коже не было и следа. Руми просто отмахнулась, сказав, что ей показалось. Ложь. Наглая, очевидная ложь. Этим вечером Мира решила, что с нее хватит. Она дождалась, пока Зои уснет, и направилась по темному коридору к комнате Руми. Она не собиралась стучать. Это был не вежливый визит. Это был штурм. Она шла, чтобы выбить из Руми правду, обсудить их стратегию выживания, которая трещала по швам из-за этих секретов. Она собиралась задать главный вопрос: «Почему ты нам не доверяешь?» Она толкнула дверь без стука и вошла. Комната была почти темной, освещенной лишь холодным светом луны из окна. Воздух был влажным и пах гелем для душа с ароматом зеленого чая. Руми только что вышла из ванной. Она стояла спиной к двери, завернутая в одно лишь белое полотенце, и тянулась к футболке, лежащей на кровати. На долю секунды Мира застыла, застигнутая врасплох этой картиной уязвимости. Она видела гладкую линию ее спины, позвонки, проступающие под тонкой кожей, влажные темно-фиолетовые волосы, прилипшие к шее. Ее план — ворваться и требовать ответов — показался вдруг грубым и неуместным. Руми услышала скрип паркета и резко обернулась. В ее глазах вспыхнул такой первобытный, животный ужас, какого Мира не видела даже в бою с самыми отвратительными тварями. Это был не испуг от неожиданности. Это была паника загнанного зверя, которого обнаружили в его логове. — Мира! — выдохнула она, и ее голос сорвался. Все произошло за одно неуловимое мгновение. Руми, бросив футболку, метнулась к халату, небрежно брошенному на кресло. Она двигалась слишком быстро. Неестественно быстро. Она схватила халат и в отчаянной попытке прикрыться начала запахивать его на себе. И именно в этот момент, в этом лихорадочном движении, когда ткань скользнула по ее влажному телу, воротник на левом плече съехал вниз. Это была всего лишь доля секунды. Один удар сердца. Но Мира увидела. В лунном свете, бледном и безжалостном, на безупречно белой коже плеча Руми проступил узор. Это не было похоже на татуировку, слишком сложную, слишком живую. И это не было шрамом. Это было что-то иное. Темная, почти черная линия, похожая на ветку причудливого дерева или на разряд молнии, застывший под кожей. Она изгибалась, и от нее расходились более тонкие, похожие на вены, нити, исчезающие под тканью халата. Рисунок был странным, инопланетным, и в нем была пугающая, противоестественная гармония. Он не казался уродливым. Он казался... древним. Мира замерла. Она забыла, зачем пришла. Забыла все слова, которые хотела сказать. Ее мозг отчаянно пытался найти объяснение увиденному. Тату, которое она никогда не показывала? Какой-то медицинский след? Но ни одна рациональная мысль не могла объяснить странную, потустороннюю красоту этого узора и панический ужас в глазах Руми. Подозрение, холодное и острое, как игла, вонзилось в мозг Миры. Подозрение в чем-то невозможном, что-то, выходящее за рамки человеческого. Руми, увидев, куда устремлен взгляд Миры, побледнела как полотно. Она судорожно натянула воротник, закрывая плечо, и вцепилась в ткань так, словно хотела срастись с ней. Ее губы дрожали. Она смотрела на Миру, и в ее взгляде была отчаянная, безмолвная мольба. Пожалуйста, не спрашивай. Пожалуйста, сделай вид, что не видела. — Я… — начала Мира, но ее собственный голос показался ей чужим. В горле стоял ком. Она не знала, что сказать. Все ее обвинения, вся ее ярость испарились, сменившись оглушительным смятением. — Я хотела обсудить… хореографию. Завтра. Неважно. Она развернулась и, не глядя на Руми, вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Она сделала всего два шага по коридору, прежде чем ноги перестали ее держать. Спина ударилась о прохладную деревянную поверхность двери, и она медленно сползла по ней на пол. Она сидела в темноте, обхватив колени руками, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось о ребра, как бешеная птица. Перед глазами все еще стояла эта картина: бледная кожа в лунном свете и чернильная, живая вязь узора. Она прокручивала этот момент снова и снова. И пыталась понять, что же она почувствовала на самом деле. Это не был страх. И уж точно не отвращение. Это был шок. Благоговейный шок. Словно ей на мгновение приоткрыли завесу и показали нечто невероятное, тайное и запретное. Ее поразила не уродливость, а странная, темная красота увиденного. Красота, которой там быть не должно. И вслед за этим осознанием пришло другое, еще более оглушительное. То, что она чувствовала к Руми — ее постоянное желание быть ближе, ее раздражение от ее секретов, ее пристальные взгляды — было не просто беспокойством за лидера. В тишине пустого коридора, прислонившись спиной к двери, за которой была испуганная до смерти Руми, Мира впервые честно призналась себе в этом. То, что она чувствовала, было влечением. Сбивающее с толку чувство, острое и запретное. Оно было неправильным, опасным, оно могло разрушить их всех. Но оно было настоящим. И теперь, увидев крошечную часть тайны Руми, это чувство не ослабло. Оно стало в сотни раз сильнее. Потому что теперь она хотела знать не только что скрывает Руми. Она отчаянно хотела увидеть все остальное. Щелчок закрывающейся двери прозвучал в оглушительной тишине комнаты как выстрел. Руми не двигалась. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке халат с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Она не чувствовала холода. Она не слышала своего дыхания. Она чувствовала себя так, словно с нее содрали кожу. Увидели голой — не в физическом, а в метафизическом смысле. Обнажили ее суть, ее уродство, ее тайну. И кто увидел. Мира. Из всех людей именно Мира. С ее пронзительным, ничего не упускающим взглядом. С ее ненавистью ко лжи и слабости. Ноги подкосились, и Руми рухнула на край кровати. Воздух наконец ворвался в ее легкие с судорожным, рваным вздохом. Паника, ледяная и всепоглощающая, накрыла ее с головой. Успела ли она что-то разглядеть? Мысли метались в черепе, как обезумевшие птицы в клетке. Лунный свет. Ее влажная кожа. Неловкое движение, когда халат соскользнул… Да. Она видела. Руми знала, что видела. Крошечный краешек, темный узор на ее плече. Поняла ли она? Сложила ли она воедино все странности — ее силу, скорость, быстрое исцеление? Связала ли она эту противоестественную метку с ее демонической природой? Руми отчаянно пыталась анализировать, прокручивая в памяти ту отчаянную, бесконечную секунду. Выражение лица Миры. Сначала — шок. Это было очевидно. Но потом, прямо перед тем, как она отвернулась, во мраке ее расширенных зрачков плеснулось что-то иное. Не отвращение. Не страх. Что-то дикое. Первобытное. Что-то, что ее парализованный ужасом мозг опознал с животной точностью. Желание. Руми тряхнула головой, словно пытаясь выбить эту мысль. Нет. Ложь. Этого не могло быть. Это ее собственное испуганное воображение дорисовало то, чего не было. Она не могла ее желать. А даже если бы и так — гипотетически, в какой-то другой, немыслимой вселенной, — то увидь она ее метки, это желание бы испарилось, как роса на солнце. Оно бы сменилось брезгливостью. Потому что никто не захочет прикасаться к такому. Никто никогда не видел ее обнаженной. За годы изнурительной стажировки и строгой жизни айдола у нее не было ни единого шанса на отношения. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Правила были строги. Но даже если бы их не было, она сама была для себя самым строгим тюремщиком. Эта часть жизни была для нее под запретом. Она — монстр. Ей нельзя. Это не как у Миры. Руми была уверена, что у Миры с ее бунтарским прошлым и дерзкой свободой уже имелся некий «боевой» опыт. Она знала вкус чужих губ, тепло чужого тела. А Руми… Руми знала только одиночество и стыд. Она зарылась пальцами в волосы, сгибаясь пополам. Но ее тело. Ее проклятое, предательское тело не слушалось ее панического разума. Воспоминание о том темном, голодном взгляде Миры вызвало не только ужас. Оно зажгло под кожей тихий, предательский жар. Ее рука, сама по себе, без ее воли, скользнула вниз, с живота на внутреннюю сторону бедра, к тому месту, где было жарче всего. Она почувствовала легкую, постыдную влагу на кончиках пальцев. Ее тело. Оно желало. Несмотря на весь стыд, на весь страх, на всю ненависть к себе. Ее тело хотело. Оно хотело, чтобы его увидели. Хотело, чтобы его касались. Хотело, чтобы Мира — именно Мира — хотела ее. Руми издала тихий, сдавленный стон и закрыла голову руками. Она все понимала. Умом она все понимала — всю опасность, всю неправильность, всю невозможность. Но она так отчаянно, так смертельно устала. Устала скрываться. Устала лгать. Устала быть одна в своей клетке из костей и секретов. Ей хотелось принятия больше всего на свете. Больше славы, больше побед, больше чего-либо еще. Ей хотелось, чтобы этой особенности не было. Чтобы можно было просто быть. Просто девушкой. Не полудемоном. Не воином. Просто Руми. Чтобы можно было, как Зои, беззаботно смеяться и не бояться чужих прикосновений. Чтобы можно было, как Мира, смотреть на кого-то с дерзким желанием и не чувствовать себя чудовищем. Ей было так мучительно, невыносимо стыдно. За свои метки. За свою природу. И сейчас, в этот самый момент, — за свое тело, которое так предательски откликнулось на взгляд, который, возможно, ей просто привиделся.

***

Слова Зои — «Они прекрасны, онни» — повисли в густом, влажном воздухе, как хрустальный колокольчик. Они были произнесены шепотом, но для Руми они прозвучали громче оглушительного взрыва. Она смотрела в искренние, восхищенные глаза Зои, и ее собственное сознание отказывалось верить услышанному. Разум, годами заточенный на ожидание отвращения, не мог обработать чистое, незамутненное принятие. Прикосновение Зои все еще ощущалось на ее коже, теплое и невинное. Но взгляд, который приковал Руми к месту, исходил с другого конца джакузи. Мира. Все это время она сидела неподвижно, как пантера в засаде, наблюдая за ними из своего темного угла. Ее бокал шампанского был давно пуст. Она смотрела не отрываясь, и в полумраке, прорезанном лиловым неоном, ее глаза казались черными провалами. Она видела все: мягкое прикосновение Зои, шок на лице Руми, хрупкую, дрожащую паузу, которая последовала за ним. В этот момент, преодолевая сомнения, что тугим узлом стягивали ее собственное горло, Мира начала двигаться. Она не плыла, как Зои. Она шла по дну джакузи, рассекая бурлящую воду с медленной, неумолимой решительностью. Каждый ее шаг был обдуманным. Для Руми это было похоже на замедленную съемку: приближающийся силуэт, влажная кожа, переливающаяся в свете свечей, и этот взгляд, который обещал либо спасение, либо окончательное уничтожение. Она чувствовала, как сжимается ее сердце. Мира остановилась прямо перед ней, так близко, что их колени почти соприкасались под водой. Она была выше, и сейчас, глядя на Руми сверху вниз, она полностью заслонила собой весь остальной мир. Зои, заметив сгустившуюся атмосферу, тихо отплыла к бортику, превращаясь в молчаливого, внимательного зрителя. Мира посмотрела на плечо Руми, туда, где все еще ощущалось фантомное тепло от пальцев Зои. А затем медленно перевела взгляд на лицо Руми, встречаясь с ее испуганным, полным отчаяния взглядом. Голос Миры был низким, чуть хриплым, едва пробивающимся сквозь шум воды. Он был предназначен только для Руми. — Они прекрасны. Слово в слово она повторила за Зои. Но если в устах макнэ это звучало как восторженное открытие, то у Миры это было весомым, окончательным вердиктом. Утверждением, не подлежащим обжалованию. И затем она добавила то, что сокрушило последнюю стену обороны Руми. — Как и ты. Это было слишком. После стольких лет страха, после бесконечных ночей, полных стыда. Слышать эти слова. От нее. Одна-единственная слеза, горячая и тяжелая, скатилась по щеке Руми и бесшумно упала в воду. Она судорожно втянула воздух и прикусила нижнюю губу, чтобы не разрыдаться в голос. Увидев эту крошечную, блестящую каплю, эту отчаянную попытку сдержать эмоции, Мира наконец позволила себе действовать. Она протянула руку и очень медленно, давая Руми возможность отстраниться, коснулась ее. Это было не похоже на прикосновение Зои. Кончики пальцев Миры были прохладными от бокала. Она едва касаясь скользнула по разгоряченной, распаренной коже плеча, обводя контур того самого узора. От этого легкого, дразнящего прикосновения по всему телу Руми пробежала волна мурашек. Она не отстранилась. Она замерла, едва дыша. На ее щеках, бледных от волнения, проступил нежный, смущенный румянец. Мира видела все: и слезу, и закушенную губу, и этот беспомощный румянец. Она видела, как под ее пальцами плоть Руми покрылась гусиной кожей. Видела, как расширились ее зрачки, превратившись в темные озера. Эта безмолвная реакция была для нее разрешением. Приглашением. Ее взгляд стал темнее, глубже. В нем исчезли последние остатки сомнения, сменившись первобытной, голодной уверенностью. Ее прикосновения стали смелее. Теперь это была не просто легкая ласка. Мира положила всю ладонь на плечо Руми, ощущая под пальцами не только гладкость кожи, но и твердость мышц, и едва уловимую рельефность метки под ней. Ее большой палец начал медленно, с легким нажимом, поглаживать узор, двигаясь вверх по изгибу шеи. Это было уже не просто утешение. Это была ласка. Откровенная. Интимная. И тело Руми, ее проклятое, честное тело, предало ее снова. Но на этот раз не было стыда. Только оглушающая волна чистого, незамутненного ощущения. Жар, что зародился внизу живота, начал медленно подниматься вверх, концентрируясь там, где ее касалась рука Миры. Она закрыла глаза, отдаваясь этому чувству. В этот самый момент, неотвратимо, как восход луны, произошло нечто. Мира почувствовала это первой, как легкую вибрацию под ладонью. Она опустила взгляд. Метка под ее рукой начала светиться. Это не было яркой вспышкой. Это было мягкое, пульсирующее свечение, идущее из самой глубины. Словно кто-то раздул угли, тлеющие под кожей Руми. Темно-фиолетовые линии наполнились призрачным, аметистовым светом, который то разгорался чуть ярче, то снова угасал в такт ее сбитому дыханию. Свечение было живым. И оно было прямым ответом на ее прикосновения. Оно выдавало все. Весь страх, всю уязвимость и все то нарастающее желание, которое Руми так отчаянно пыталась скрыть. Мира затаила дыхание. Она смотрела, завороженная, на это тихое волшебство под своей рукой. Это было невероятно. Это было прекраснее всего, что она когда-либо видела. Все ее подозрения, все ее тайные фантазии оказались лишь бледной тенью этой невероятной реальности. Она подняла взгляд на лицо Руми. Та все еще сидела с закрытыми глазами, ее губы были приоткрыты, а на ресницах дрожали слезы. Она была полностью во власти ощущений, не зная, что ее главный секрет — секрет ее желания — прямо сейчас светится у нее на коже, видимый всем. Мира видела. Она видела всё. И она хотела больше.