Свив Женевьевы

— Ну что ты встала там? Спускайся давай! — Ещё чего! Тристан, я тебе двадцать раз говорила: ношу только до двери. — «До двери — до двери»… Вот ведь упрямая баба! Жалко тебе, что ли? — Жалко! У вас лестница крутая. Охота ноги ломать, не добравшись даже до дыбы. — Хех… — Ты не скалься, поднимайся давай за заказом. Корзина тяжеленная, а мне ещё на Суконный рынок тащиться. Время поджимает. Вижу ведь, что не занят, что для виду нож точишь. Поднимайся, говорю! — Ох и тяжело с собой, Женевьева. Я ведь не мальчик уже. Колени крутит… — Крутит разве что воров на твоём колесе. Зубы мне заговариваешь. Уже бы пнула корзину вниз по ступенькам, да она мне ещё нужна будет. — Да иду я, иду. Ишь нетерпеливая! Охо-хо! Знатная какая пенька в этот раз! — Она у нас всегда такая. — Да прям? — Прям! Я сама волокна отбираю. — Ах, ну раз ты сама, своими прелестными ручками… — Тристан, давай деньги, забирай верёвку и не зли меня. — Конечно, конечно. Кто я такой, чтобы злить Женевьеву из прядильного цеха? Всего лишь придворный палач… Хороша верёвка, хороша! Даже жаль переводить. Завтрашняя и ста фунтов не весит — хоть на нитках из подорожника вешай. — Это та ведьма? Усохла, что ли, на старости, как берёзовый лист? — Э нет, тут совсем наоборот: эта краше солнышка, а что ста фунтов не весит — так это потому, что ей годок, может, только шестнадцатый миновал. — Да что ты говоришь! Дитя совсем! И всё туда же… Что же это делается, Тристан, что такие юные девицы от Бога отходят, с дьяволом путаются, в колдовстве счастья ищут? Верно отцы-каноники говорят: грядёт конец мира. — Да кто её знает? Вот только здесь не в чертовщине одной дело. Девчонка молодого капитана королевских стрелков прирезала. Тут уж, ведьма или нет, а верёвка полагается. — Страх какой!.. Вот только не пойму… Погоди… Зачем такому ребёнку, пусть и отступившемуся от Христа, убивать офицера? Что ей в этом? — А я почём знаю?.. Как обычно? Восемь денье за туаз? — Девять. За срочность. А что за офицер? — «За срочность». И так дерёте с нас… Что за офицер — не моего ума дело. И уж тем более — не твоего. — А я тебе, Тристан, вот что скажу. Коли она на убийство пошла, то тут точно без сладких обещаний не обошлось. Задурил, небось, девчонке голову, а сам женат. Повеселился — и след пропал. А женщина, даже если нечистой силе служит, этого так не оставит… Тем более, если нечистой силе служит. — Ты я, смотрю, уже не спешишь, Женевьева? А как же рынок? Суконный-то? — Да погоди ты со своим рынком. Тут разобраться нужно. Ежели этот кавалер девицу сосватал, а потом, прознав, что она ведьма, к венцу не повёл… Или ежели охмурил, а потом бросил… Может, даже на сносях… Как тут не убить негодяя? — Да ты опасная женщина, Женевьева. Ну а если к сути, то нечего приказы короля обсуждать. Суд решил казнить — значит за дело. — Да какое же тут может быть «дело», когда девчоночка совсем юная, ещё и на сносях? — Какое «на сносях»? Ты с чего это взяла вообще? Сама придумала — сама поверила. — На сносях! На сносях, говорю тебе! Я сердцем чую! Ох, что же это делается, Тристан, что беременных женщин вешают? — Она ведьма. «С дьяволом путается». Забыла уже? — И что? Ну оступилась по молодости, с кем не бывает? Может, у неё матери набожной не было, чтобы вразумить? Покаялась бы — и хватит. А вам лишь бы вздёрнуть кого. — Ох, неугомонная, ступай уже! — Помяни моё слово, Тристан: не повесишь ты её завтра. Господь милостив! Он пришлёт ангела её спасти. — Да хоть чёрта горбатого! Я деньги в корзину положил. Двадцать семь парижских денье за вашу «срочность». Иди уже!.. Стой! Повернись задом… Ух, хороша! Теперь иди. — Да тьфу на тебя!