Сокровище

Вдох полной грудью становится ошибкой. Спёртый, пыльный воздух щекочет лёгкие, отчего приходится сдержать кашель. Впрочем, кажется, нет нужды быть тихим. Был слух, будто здесь, в особняке расположились браконьеры, но, судя по всему, Себастьян опоздал, и те уже покинули это место. На пути сюда не было ни ловушек, ни караульных, и внутри встречает лишь мёртвая тишина с глухим эхо. Мародёры постарались на славу. Некогда роскошный особняк теперь разгромлен: гобелены порваны, лепнина разбита, а на стенах — бледные пятна — единственное призрачное свидетельство того, что там некогда висели картины. И всё же Себастьян не был бы собой, если бы просто ушёл, не осматриваясь. Разбросанные вокруг вещи и брошенная кухонная утварь выглядят так, будто люди собирались отсюда впопыхах. Быть может, где-то здесь остались забытые сокровища. Удача улыбается ему — среди хлама он находит мешочек, щедро набитый галлеонами, и модные очки в золотой оправе, которые можно будет толкнуть за хорошенькую сумму торгашу в ближайшем городе. Постепенно набивая карманы, юноша углубляется всё дальше в поместье, пока не оказывается в зале с частоколом из толстых, чёрных прутьев, зловеще уходящим ввысь. От вида десятка, если не сотни, опустелых клеток для животных, по спине бежит холодок. Себастьян мог бы оказаться в похожей, если бы не благосклонность Оминиса. Он разочарованно закусывает губу. Оминис. Опять Оминис. Все мысли возвращаются к нему, хотя Себастьян пришёл сюда именно для того, чтобы не думать о своём друге. Красивом и добром настолько же, насколько и сварливым, благослови его Мерлин. С каждым днём от наследника древнего рода всё сложнее оторвать взгляд, но стоит ему открыть рот, как его хочется заткнуть. «Угх, наверняка ты такой раздражительный, потому что неудовлетворён» — скривившись, пренебрежительно сказал пару часов назад Себастьян. — «Просто сделай это уже с кем-нибудь, наконец, и расслабься. Ни в жизнь не поверю, что у тебя беды с девчонками. Скажи им пару приятных слов, и любая будет готова встать перед тобой на колени». Однако после этого ценного совета, покрасневший Оминис только обиженно поджал губы и ушёл. Неблагодарный. Что такого он сказал? Мракс объективно самый неотразимый и вожделенный юноша в Хогвартсе, при этом по какой-то неизвестной причине хранящий целибат, будто какой-то маггловский монах. Первым делом Себастьян подумал, что его друг стесняется себя, но эта мысль исчезла также быстро, как и появилась — он достаточно часто видел Оминиса обнажённым в душе, чтобы знать — у него нет причин стыдиться из-за размера. И его тело, ну, привлекательное. Мерлин, будь Себастьян на месте девушек, сам бы затащил скромнягу Оминиса в укромное место вопреки всем нормам приличия. Не желая больше находиться в жутком зале с решётками, Сэллоу собирается уходить, как на периферии замечает какое-то движение меж клеток. Сундук. Глазастый сундук-мимик, какие встречаются в Хогвартсе на каждом углу. Ну, почти. Этот — огромный. В таком без проблем мог бы поместиться человек или даже двое. Не говоря о том, что все его замочные скважины открыты. Это выглядит кокетливо, ничем не хуже «нечаянно» оброненного платка юной леди. Кто Себастьян такой, чтобы отказываться от приглашения? Прищуренный глаз с узким, как у хищника, значком тоже прикован к слизеринцу. Наверняка с того самого момента, как он перешагнул порог зала. И всё же мимик не спешит закрываться, как все подобные сундуки. Гложимый любопытством, он подходит ближе. Приподнимает неожиданно тёплую на ощупь крышку с витыми узорами, желая узнать, что же сокрыто под ней. И быстрее, чем Себастьян успевает среагировать, мимик раскрывается сам. Из недр вырываются мясистые розовые щупальца, хватают его запястья и затаскивают внутрь. Ловушка захлопнулась. Замочные скважины защёлкиваются, а палочка остаётся оброненной снаружи. Темно. Мягко. Мокро. И слишком жарко. Как и должно быть во рту хищной твари. Кричать и звать на помощь смысла нет — все давно покинули это место. А если попытаться трансгрессировать, то выйдет это только вместе с обвившим его чудищем. Себастьян скорее умрёт, чем позволит разойтись слухам о том, в какой унизительной ситуации оказался по собственной глупости. Выругавшись, он пытается выбраться — что есть сил пинает и колотит по влажным стенкам. Но всё тщетно. Мимик недовольно обвивает брыкающиеся конечности, стискивая с такой силой, что синяки гарантированы. Чем отчаяннее Себастьян борется, тем туже затягиваются путы. Сдавливают ему рёбра, растаскивают руки и ноги в стороны, сгибают в коленях и связывают так, что не разогнуть. Совершенно выбившись из сил, запыхавшийся Сэллоу позволяет себе на краткий миг замереть, чтобы перевести дух, прежде чем снова побороться за свою жизнь. И в этот момент происходит то, чего Себастьян не ожидал — хватка чудовища ослабевает. Среди бушующих ярости и отчаяния вспыхнула новая искра — любопытство. Его ум, охочий до загадок, тут же отбросил инстинкт самосохранения, заметив в происходящем хаосе закономерность. Полностью выровняв дыхание, Себастьян на пробу ведёт ногой в сторону, плавно и медленно. Щупальце ему не мешает. Всё ещё держит за лодыжку и обхватывает колено, но не сжимает с силой, как прежде. Он дёргает рукой, и давление на запястье возрастает. — Мне не сопротивляться? — выражает он вслух свою догадку, как будто мимик сможет ему ответить. В попытках расслабиться, он делает глубокий вдох и откидывает голову на мягкое, хоть и отвратно-мокрое, извивающееся дно, состоящее из щупалец. Их даже больше, чем казалось изначально. Что-то мелкое начинает копошиться в волосах, а гладкий щуп поднимается от шеи к щеке и направляется ко рту, оставляя за собой влажный след. — Гадость, — поморщившись, шепчет Себастьян и как можно медленнее отворачивается, чтобы не спровоцировать недовольство мимика. Будто вторя юноше, движения щупалец тоже неспешные, аккуратные. Как если бы они гладили его. Это почти приятно. Послушно сменив направление, отросток теперь ползёт к подставленному уху. Щекотно обводит по краю, заставляя Себастьяна непроизвольно встрепенуться, и пытается тыкаться в слуховой проход. Но щупальце слишком крупное, чтобы проникнуть, потому, потеряв интерес к отверстию, движется дальше. Опоясывающие грудь путы настойчиво ищут лазейки между пуговицами жилета и рубашки, а найдя, проталкиваются под одежду. От прикосновения гладкого, тёплого и влажного к голой коже, у Себастьяна дрогнул живот. Его будто лизнули. Исследуя открывшееся тело, щупальце задевает сосок, и это заставляет член в штанах дёрнуться. Слишком странно. Слишком неправильно. Предательская реакция тела на подобные прикосновения существа пугает. Себастьян пытается отстраниться, но другие щупальца жёстко удерживают его на месте, сводят запястья вместе над головой. К тем, что обвивают ноги, добавляются новые. Они ползут выше. К бёдрам. К промежности. Сэллоу нервно сглатывает. Это уж слишком. Он извивается и сводит колени вместе, но их мгновенно разводят ещё шире, чем прежде, а самого юношу переворачивают лицом вниз, в мягкое, склизкое, шевелящееся. И у Себастьяна перехватывает дыхание. Несмотря на весь ужас той скверной ситуации, в которой он оказался, к своему стыду, он чувствует, как становится твёрже. — Это… естественная реакция организма. Я нормальный. Просто реакция на прикосновения, — сбивчиво произносит Себастьян, пока щупальца трут его с двух сторон через ткань брюк. А снизу грудь и соски щекочет с десяток тонких и мелких отростков, больше напоминающие антенны. Воздух будто исчезает в тесном закрытом пространстве, дышать носом становится всё сложнее. В так удобно открытый рот проскальзывает большое щупальце. Почувствовав терпкий, солёный привкус на языке, Себастьян начинает мотать головой, пытаясь избавиться от постороннего объекта, но отросток проталкивается глубже к глотке, а шею сдавливают, ясно давая понять, что лучше не сопротивляться. Его не тошнит лишь чудом. Щупальца, до этого только ласкающие, тянут за брюки настолько настойчиво, что пуговицы, не выдержав, рассыпаются по мягкому дну сундука. Тварь оказывается достаточно умна, чтобы приспустить ткань, вместо того чтобы тупо втискиваться в узкое пространство. От влажного прикосновения к оголённым ягодицам у Себастьяна всё внутри сжимается от леденящего предчувствия. Попытка двинуть бёдрами тщетна — другой отросток обвил и предупреждающе сжал постыдно напряжённый член. Мысль о спасительной трансгрессии безжалостно разорвана страхом осознания в насколько же позорном виде его найдут. Лучше смерть, чем он услышит в свою сторону хоть одно презрительное «молли». «Расслабься, расслабься, расслабься» — поняв всю безвыходность ситуации, судорожно, словно мантру, мысленно повторяет себе Себастьян, чувствуя, как тонкий кончик неумолимо приближается ко входу. Надавливает. Проникает. Внутри жжёт от трения, но обильная слизь помогает. Это почти не больно. Извиваясь, прижимаясь к стенкам, щупальце медленно внедряется глубже, от чего низ живота судорожно сжимается. Другой отросток давит на язык, наполняя рот солёно-горьким вкусом плоти, прежде чем оказаться в глотке. Спину Себастьяна выгибают, раздвигают бёдра шире, вгоняют вглубь с такой силой, что слёзы сами собой выступают на глазах. Он чувствует всё: каждое движение, каждый перекат упругих мускулов существа внутри — как он растягивает и наполняет его. И это чувство наполненности сводит с ума. Чужеродное, и в то же время правильное. Так себя ощущают девушки, когда их трахают? Член напрягается, сочась прозрачной жидкостью. Щупальце тянется к головке. Тонкие антенны обвивают соски. Себастьян задушенно стонет. Противно. С каждым движением отростки двигаются внутри всё свободнее, быстрее. Растрёпанная чёлка прилипает ко влажному лбу. Слюна безостановочно стекает по подбородку, смешиваясь со слизью. Себастьян испускает тихий всхлип. Почему ему приятно от подобного? Это неправильно. С каждым рывком щупальце будто целенаправленно давит на что-то внутри, от чего у Себастьяна всё внутри переворачивается, сжимается и плавится. Глаза закатываются в блаженстве. Почему это настолько приятнее, чем он себе представлял? Воздух становится гуще, тяжелее. Пахнет возбуждением, потом и чем-то звериным. Привыкнув к солёному вкусу на языке, тот больше не кажется таким мерзким. Себастьян открывает рот шире, его бёдра будто сами движутся навстречу заданному ритму, и мимик с радостью входит в него глубже. Наверное, в награду, антенны хватают изнывающий член, а затем одна из них скользит в уретру. Всё больше отростков забираются под одежду, словно сотни ненасытных языков, жадно слизывающих пот с кожи. Мир съёжился до влажной, трепещущей плоти, до извивающихся змеями щупалец, до спёртого воздуха, пропитанного приторным запахом секса, до судорожных вздохов, до липкого месива между ног, сладкого и отвратительного одновременно. Сознание плыло, мысли путались. Полностью отдавшись новым, пьянящим ощущениям того, как его берут со всех сторон, Себастьян растворяется в постыдном удовольствии. В опустевшей голове на миг вспыхнул образ Оминиса — настойчивого, властно прижимающего его к стене. О чём Себастьян мог только мечтать. И этого хватило. Оргазм, который накрывает его, ошеломляющий — самый интенсивный за всю жизнь. Колени дрожат и их наверняка подкосило бы, не будь он в плотных объятиях твари. Истекая спермой и едва переводя дух, он обмяк, надеясь на передышку. Но ненасытный мимик не прекращает. Даже не замедляется. Продолжает насаживать на себя Себастьяна с обеих сторон и болезненно ласкать сверхчувствительный член, который теперь обволакивало влажным, пульсирующим жаром очередного щупальца, заглотившим его. Когда же крышка сундука милостиво открывается, выпуская пленника на волю, тот был вынужден кончить не меньше семи раз. Ослеплённый закатным солнцем, после часов в кромешной тьме, измученный, обессиленный, и выдоенный досуха Себастьян, едва вспомнив про палочку, трансгрессирует в факультетскую спальню. Челюсть сводит, а истерзанные горло и задницу саднит, безумно хочется пить и есть, но ускользающего сознания хватает разве что упасть на аккуратно заправленную кровать. Запах шампуня от подушки такой успокаивающий.

***

Впервые за долгое время, Себастьян решает набрать ванну, а не воспользоваться душем, как обычно. Смотря на клубящийся пар, можно с уверенностью сказать, что получилось горячее, чем нужно, но это даже к лучшему. Тело всё ещё ныло, и Себастьян надеялся, что вода поможет расслабить мышцы. Трёт лыковым мочалом усыпанную темнеющими синяками кожу так, будто старается соскрести все фантомные ощущения и воспоминания о держащих его щупальцах. С грудью приходится быть аккуратнее — соски всё ещё слишком чувствительные после того, как их нещадно мучали буквально часами. Когда приходит время опускаться ниже, Себастьян снова закусывает губу. Это всё не должно было быть приятно. Он же не гомосексуал, не содомит, не молли, не фея. Так почему тогда ему нравилось, как что-то вторгалось в его тело? Хуже того — ему хотелось большего, ещё и ещё, чтобы сладкая пытка продолжалась. В какой-то момент, он даже представил, как его бедро, вместо щупалец, сжимают руки с родинками. С бессильной злобой Себастьян сильнее скребёт по предательски твердеющему члену. Какой же он гадкий. Это неправильно. Он не должен так думать. Но самое ужасное было то, что Оминис оказался тем, кто нашёл его во всём непотребном виде. Грязным, в разодранной одежде, пахнущим потом, мочой, и Мерлин знает, чем ещё. Умудрился же Себастьян заснуть именно на его кровати, а не на своей. По пробуждении он был чист, в свежей одежде, с заботливо оставленной пищей, и с обращённым к нему слепым, невыносимо обеспокоенным взглядом. Проклятый Оминис. Вечно лезет со своими расспросами, разговорами, советами. Почему ему всегда нужно всё усложнять? Почему нельзя просто молчать? Слова делают всё только запутаннее. Себастьяну не нравится даже думать о том, что он чувствует, и тем более не хочется говорить о том, что у него на душе. Он раздражённо цыкает, воскресив в памяти, как этим утром Оминис — так и не добившись ответа на вопросы, почему Себастьян так выглядел и что с ним случилось — с расстроенным видом задержался у кровати. «Если захочешь поговорить, я всегда открыт для тебя», произнёс Мракс, задёрнув балдахин собственной постели, на которой по прежнему лежал Сэллоу, и ушёл на занятия. Та смесь эмоций, бушующих в Себастьяне, требует выхода. Руки сами собой сжались в кулаки, а дыхание участилось. Раздражение сменилось чем-то другим, стыдным, но таким заманчивым. Воспоминания о чудовище в сундуке, ласкающим его так, как ни одна девушка не может, заставляют его заменить жёсткое лыко на руку. Не вовремя всплывшие воспоминания об Оминисе помогают ему кончить. Опустошённый морально и физически, он опускается под грязную воду, где ему и место. Вынырнув, полный презрения к себе, Себастьян снова грубо натирает мочалом тело, пока кожа не начинает болезненно гореть. Как же он отвратителен. Спустя несколько недель, от синяков, полученных чудовищной хваткой, не осталось ни следа. Никаких физических доказательств, что с Себастьяном что-то произошло. И всё же, ему казалось, что с того дня он сломан. Не мог перестать думать о случившемся в злополучном особняке. Как им позорно овладели, словно девушкой. Как всё его тело обвили, лишив возможности сопротивляться. Это было мерзко. Неприемлемо, грязно, жалко. А ещё это было до безумия хорошо. Мастурбация была совсем не тем. Себастьяну было мало. Мало рук, мало смазки, мало пальцев, проникающих внутрь. Хотелось большего. Он нуждался в том, чтобы снова почувствовать себя заполненным. Это же не делает его гомосексуалом, если он был с монстром, а не мужчиной, верно?

***

Эхо двух пар шагов и пронзительный скрип старых досок глухо отскакивает от голых стен, возвращаясь искажённым и запоздалым, словно невидимый спутник идёт по пятам. Открытые окна нагнали в затхлые комнаты свежий, но чуждый этому убогому месту воздух. — Что мы здесь делаем, Себастьян? — озадаченно спрашивает Оминис и выписывает мигающей красным палочкой тревожные зигзаги, выхватывая из мрака очертания стен и сломанной мебели. — Я хочу показать тебе кое-что особенное, — голос его звенел наигранной беззаботностью и весельем. Оминис не слишком доволен уклончивому ответу, но продолжает следовать с молчаливой покорностью. В последнее время Себастьян был сам не свой. Остранённый. С особо часто скачущим настроением. К сожалению, причина такому поведению известна. Пусть Мракс и невинен, но то, в каком виде он обнаружил Сэллоу несколько недель назад, заставило сердце болезненно сжаться за него в жгучей жалости. Ужасающая картина под его пальцами была красноречивее любых слов. Тем более, что говорить Себастьян отказывался. Деликатно, намёками, он предложил обратиться к школьной целительнице или довериться профессору. Но Себастьян от этой идеи пришёл в ужас и лишь сильнее замкнулся в себе. Не желая бередить глубокие душевные раны снова, свою готовность помочь и выслушать, когда настанет время, Оминис выразил единожды. И с тех пор лишь издалека наблюдал, как его дорогой сердцу друг справляется в одиночку. Поэтому сейчас он просто рад, что тот, наконец-то, пребывал в приподнятом настроении и даже позвал с собой. Слушая, как Сэллоу ступает по коридорам заброшенного особняка с поразительной уверенностью, Мракс сразу понимает — он уже бывал тут. Снова он что-то скрывает, но теперь хотя бы позволяет быть рядом. — Сюда, — будто в подтверждение этой мысли, зовёт Себастьян, указывая на лестницу, ведущую наверх. Толкнув массивную, дубовую дверь, они оказываются в комнате. Будуаре, если точнее, судя по туалетному столику, массивному сундуку и широкой резной кровати. Здесь чище, чем в других помещениях, а в воздухе витает сладкий запах цветов ванили — любимый аромат Оминиса. — Я немного прибрался перед твоим приходом. Так ведь намного уютнее, не так ли? Помогает… проникнуться, — Себастьян звучит несколько нервно. Можно даже сказать, взволнованно. Происходящее заставляет волноваться и Оминиса. Всё кажется странным. Зачем Себастьян привёл его сюда? Что это за шелест? Будто десятки извивающихся скользких змей. И хотя характерного зловещего шёпота не слышно, у Мракса всё равно от этого звука мурашки по спине. Почему он доносится из сундука? Себастьян встаёт между нахмурившимся Оминисом и мимиком, в сторону которого тот направил палочку. Он настолько близко, что ещё чуть-чуть и мигающий кончик упёрся бы ему в живот. Приходится опустить. — Думаю, я наконец понял в чём твоя проблема, — говорит Себастьян со всем своим воодушевлением. Слово «проблема» неприятно резануло даже ему самому. Не удивительно, что Оминис хмурится сильнее. Зато это заставляет его обратить внимание на Сэллоу. — Понял? — Ну, знаешь. С девчонками. Я давно заметил, что ты никогда с ними не сближался. Ты будто не в своей тарелке, когда говоришь с ними. А что, если всё может быть куда проще? Если тебе и не придётся говорить? Если начать с кого-то, с кем не нужны слова? Кто понимает тебя и твои желания с полуслова? Себастьян видит, как у Оминиса дрогнул кадык. Как нерешительно он переступает с ноги на ногу, желая отстраниться, но Сэллоу не даёт этого сделать, притянув вплотную за плечи. Теперь они настолько близко, что Себастьян чувствует, как у Оминиса перехватило дыхание от пальцев, снимающих с него мантию, и шёпота: — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Рука уверенно опускается на талию, и ведёт. Плавно, будто в танце, Оминис ступает за ним следом, описывая небольшую дугу. Какой же он восхитительный. Взгляд Себастьяна скользит по трепетно приоткрытым губам, прежде чем встретиться с вертикальным зрачком. — Себастьян, я, — Мракс сглатывает, чувствуя, как расстёгивают жилет, — Это всё слишком быстро, ты не находишь? — Не волнуйся. В начале ощущения могут быть странными. Непривычными. Совсем немного болезненными, но лишь по началу. А потом будет приятно. Тебе понравится, обещаю. Зардевшееся лицо Оминиса особенно красиво. Но у Себастьяна глаз дёргается, когда друг останавливает расстёгивание рубашки, взяв его руки в свои холодные. Он же старается, как лучше, для самого Мракса. К чему все эти сложности? Себастьян не успевает грубовато спросить: «Что ещё?», потому что к нему прижимаются в поцелуе. Робком. Невинном. Тень длинных ресниц падает на открытые затуманенные глаза. Сэллоу замирает так, как если бы посмотрел в глаза самому василиску во плоти. Его разум, обычно быстрый и изворотливый, полностью опустел, оставив только ощущение мягких, чуть дрожащих губ на своих. Оминис медленно отстраняется, его слепой взор сияет, подобно звёздам, а пальцы робко ложатся на грудь Себастьяна. — Прости, мне просто хотелось сделать это, прежде чем мы… Это так внезапно, Себастьян! Я не думал, что ты… что мы! — он запнулся, его скулы пылают румянцем, а мягкие губы непроизвольно растягиваются в счастливой, смущённой улыбке. Оминис не мог её сдержать, как ни старался. — Ох, Мерлин, я так рад, что ты наконец-то понял, — приложив руку к сердце, он испускает вздох облегчения, в то время как паника, холодная и тошнотворная, сжимает горло Себастьяна. — После всего, что было… Честно, я даже не ждал! Мракс делает глубокий вдох, собираясь с духом. Набираясь смелости. А Сэллоу уже знает что не хочет этого слышать. То, что собирается сказать Оминис — поставит жирную точку в их отношениях. Перечеркнёт все годы их дружбы, испачкав её чем-то грязным, уродливым. — Мне не нужны никакие девушки, Себастьян. Только ты. Я давно люблю тебя, — его голос звучит тихо, но с непоколебимой искренностью, как будто он прямо сейчас не совершает свою самую большую ошибку в мире. Будто не вонзает в сердце нож с зазубринами из нежных слов и улыбки. Зачем всё усложнять словами? Они всегда только портят. — …олчи, — выдыхает он одними губами, звука почти нет. Его собственное сердце бешено колотится где-то в горле, заглушая всё вокруг. — Что? — спрашивает Оминис, не расслышав. — Замолчи! Мы… Я не проклятый молли! В гневе и стыде, Себастьян склоняет голову, не желая смотреть в глаза тому, кого считал своим лучшим другом. Его дыхание, как у загнанного животного. В голове одновременно слишком мало и слишком много мыслей. И ни одной полезной. Что ему делать? Решение приходит само. Мимик, прежде внимательно наблюдающий за разворачивающейся сценой, широко разевает свою пасть, высовывая щупальца. Призывно покачивает ими. Больше не думая, Себастьян сгоряча толкает Оминиса в открывшийся сундук, прямиком в липкие объятия монстра, и тот, приняв столь ценный дар, мгновенно захлопывается, щёлкнув замочными скважинами. Переводя дух, он зарывается пальцами во взмокшие волосы. Он слышит глухие вопли и причитания, из-за которых чувствует укол вины. Всё случилось так внезапно, что Сэллоу не успел его предупредить. И пусть Мракс грязный предатель, Себастьян великодушен: — Просто расслабься, Оминис. Представь, что это Дьявольские силки. Раз ты такой, тебе понравится, даже больше, чем я предполагал, обещаю. Вопреки ожиданиям, Мракс не сильно благодарен за проявленную заботу. — «Расслабься»?! «Понравится»?! О чём ты вообще? Что это за тварь? Из сундука доносятся возня и крики. Вряд ли Оминис прислушался к словам. Себастьян раздражённо сжимает переносицу. Он сам виноват, что не слушает. — Нет, нет, нет, не трогай меня! Себастьян! Прости! Я не хотел пугать тебя, выпусти! Себа…мгх?! Крики обрываются. Вместо них теперь влажные, чавкающие звуки, воскрешающие воспоминания о тяжести на собственном языке и терпком, солёном вкусе. Хрип и мычание, исходящие изо рта Оминиса, такие сладкие, что член не может не отреагировать. Сэллоу опускается на колени поглаживает крышку мимика. — Ну же, будь хорошей девочкой, покажи мне его. Глаз с вертикальным зрачком хитро щурится, наблюдая, как человек расстёгивает пуговицы на брюках. Замочные скважины отщёлкиваются одна за другой, и крышка сундука медленно приподнимается, выставляя напоказ своё сокровище. Лежащий на спине Оминис словно изысканная жемчужина в раковине. Местами сорванная одежда обнажает прекрасную алебастровую кожу. Его голова запрокинута, позволяя отчётливо разглядеть, как в горле ритмично движется выпирающий чужеродный силуэт. От этого зрелища у Себастьяна всё скручивает внизу живота в тугой клубок, а сердце трепещет. — Какой же ты великолепный, — выдыхает Себастьян и гладит своего дорогого друга по влажной щеке. Ведёт ниже. Слегка давит большим пальцем на шее там, куда упирается кончик щупальца, и умилённо воркует. — Только посмотри на себя. Так глубоко его принимаешь. Тебе настолько нравится? Из горла Оминиса вырывается стон, и Себастьян воспринимает это как «Да». Насколько же с Мраксом проще, когда он молчит. Наспех сняв всю мешающую половину одежды, Себастьян забирается вглубь мимика, седлая низ бледного живота. Упругие, скользкие петли обвивают голые, веснушчатые бёдра и грудь, но без сокрушительной силы, что была в первый раз. Сейчас это больше напоминает горячие объятия друга, встреченного после каникул. Одно из влажных щупалец скользит по его ягодице, ласково гладит нежную кожу у входа, и Себастьян, затаив дыхание в предвкушении, сам подаётся навстречу этому прикосновению. Позволяет войти. Плотно сжимает губы, привыкая к столь желанному чувству наполненности внутри. Несколько медленных, но неумолимых толчков, и вот он уже двигает бёдрами в унисон, не сводя глаз с Оминиса, возвышаясь над ним. Как приятно. Ухмылка сама собой расползается по его лицу, когда он чувствует, как под ним вздрагивает Оминис, когда длинные, тонкие антенны дотягиваются до розовых сосков на по-девичьи безволосой груди. Даже с застилающей разум похотью, Себастьян замечает, как Мракс шарит не опутанной рукой в поисках палочки. Он ловит её — нежно, почти полюбовному — и прижимает изящную кисть ко дну, накрепко сплетая их пальцы. Услышав в этот момент заглушенный щупальцем стон, Себастьян дуреет. Восхитительно. В такт покачиванию бёдрами, его член скользит по бледному животу, размазывая влажное пятно. Щупальца обхватывают его плотнее, властнее. Что-то неожиданно грубое и шершавое упирается Себастьяну в мошонку. Ткань. Оминис всё ещё в брюках. — Сейчас я помогу тебе, — обещает Себастьян и опускает руку к застёжке. Расстегнув пуговицы и дёрнув ткань вниз, он чувствует, как взволнованно оживляется мимик, уже готовый обласкать новые открытые места. Оминис тоже начинает извиваться и дёргаться, едва что-то мокрое коснулось его там, где даже он стеснялся себя трогать. Глупый, совсем не слушает. Так он только навредит себе. Себастьяну приходится придавить его бёдра ко дну всем своим весом. Скользкий, пульсирующий отросток крепко обхватывает их члены вместе, заставляя их соприкасаться, тереться, смешивая соки. Другое щупальце ложится Себастьяну на щёку, проводит по губам, явно желая проникнуть между них. А он хочет этого не меньше. И пока его рот ещё не занят, Себастьян наклоняется так близко, что их губы могли бы соприкоснуться, если бы не щупальце твари, дерущее Оминиса по самую глотку, и шепчет: — Расслабься и получай удовольствие. Мимик закрывает пасть.