Sisterhood. Сестринство.

Капли ледяного дождя срывались с потока и с сухим, упорным стуком били в стекло, будто пытались пробиться внутрь. Серый, выцветший дневной свет медленно сочился в гостиную, растекаясь по ней тусклым холодом — в этом свете всё казалось вымершим: воздух, стены, и даже тяжелое, замедленное дыхание юного Малфоя, оперившегося тонкими, почти прозрачными кистями о подоконник, наблюдавшего за осенним ливнем. Его платиновые волосы едва колыхались, спускаясь на бледный, напряжённо-собранный лоб, с которого он только что смахнул выбившуюся прядь — машинально, как жест, ставший привычкой. Если присмотреться, в волосах уже можно было различить тонкие седые нити — предательские и резкие, серебрящиеся в этом обманчивом свете, которого Малфой, по старой привычке, сторонился. Ему не было и двадцати. Он наблюдал за процессией в саду. Его мать, облачённая в безупречно строгую траурную мантию, приподняла вуаль — тонкую, полупрозрачную ткань, скрывавшую её безупречное, словно вырезанное из холодного фарфора лицо. И, кажется, вытерла слёзы. Ну конечно. Она плачет. Это так на неё похоже. Погребение закончилось. Те немногие, кто решился прийти — родственники по крови, по расчету или по привычке — пробормотали последние слова, сделали полшага ближе к могиле… и ушли. Она осталась. Стояла одна, недвижимая, спиной к свежей насыпи, будто даже смотреть на неё не имела права. Гроза ударила внезапно, гулко, как приговор. Малфой отступил от окна. В тот момент, когда двери гостиной тихо отворились и в комнату вошла его мать, словно тень, он взял со стола хрустальный бокал и наполнил его скотчем — резким и горьким, как сама реальность. Второй бокал, точно такой же, он передал ей. Она двигалась беззвучно, будто воздух перестал сопротивляться её шагам. Вуаль оставалась опущенной. Она поклялась не снимать её ещё десять дней — и слово это, казалось, было произнесено не вслух, а навсегда. Молча, она взяла бокал. Пальцы сомкнулись на тонком стекле, словно удерживая остатки того, что ещё можно контролировать. Сделала глоток. Виски прошёл внутрь — сухо, жёстко — но ни капли тепла не принёс. Весьма печальное, даже докучающее, сходство с её почившем супругом. — Ты замёрзла, — холодно отметил Драко, замечая дрожь в её руках, которая возникла в её теле, как он предполагал, не только от холода. — Ты собрал вещи? — тихо, почти безэмоционально спросила она, не поднимая глаз с пола. Он кивнул, не отводя взгляда — знал, что она видит гораздо больше, чем говорит. Она тоже кивнула, словно давая невысказанное согласие. — Хорошо, — голос её стал тверже, взгляд застыл на зеленом пламени в камине. — Ты должен идти дальше. — Это не жизнь, — выдохнул он. Нарцисса подняла глаза — неожиданный оттенок резкости, абсолютно несвойственной этой язычной женщине, пронзил её голос: — Нет, — сказала она, оглядывая пустую гостиную вокруг. — Это не жизнь. Ты молод. Ты обязан оставить всё это позади. Драко не стал вступать в спор с матерью. Она была разбита — сломлена и унижена до предела. Шёл шестой месяц после войны. Шестой месяц разрухи. Шестой месяц потерь. Шестой месяц непроглядного отчаяния. Нарцисса была помилована, как и он сам. А отец — отправлен в Азкабан, где недавно погиб. Её мягкость и сострадание — черты, которые Люциус никогда не ценил и не уважал при жизни, — стали её спасением. И его кончиной. Его жёсткий взгляд и взгляды на жизнь в целом оставляли только холод и пустоту. Нарцисса вынула из кармана мантии небольшой свёрток из пергамента и тяжело, будто бы снимая с себя ношу весом в целую жизнь, положила на стол. — Твой отец приказал передать это тебе после его ухода, — сжала губы она, устремив холодный взгляд в серые глаза сына. — Не уверен, что хочу это читать, — в голосе Драко слышалась смесь отчаяния и безразличия. — Нет? — она встала, опуская стакан на стол и, поправляя вуаль, направилась к выходу из гостиной. Драко знал её приёмы: никогда не в лоб, всегда оставлять пространство для выбора, словно шаг назад — чтобы потом шагнуть вперёд. — Это тяжёлое послание. В него вложено гораздо больше, чем слова. — Прочитай сама. — Не могу, — она оглянулась через плечо. — Оно предназначено только для тебя. Ты боишься, что то, что там — тебя разочарует? — Я не боюсь, — сжав зубы, вырвался ответ. Нарцисса опустила глаза, и в уголках губ играла редкая, горькая улыбка. — И не стоит, дорогой. Там, где есть страх, места нет любви. А ты ведь его любил.

…

Молния взорвалась над крышей Малфой-Мэнора, разрезая тьму и заставляя Драко вздрогнуть, вырвавшись из оцепеневшего дремотного опьянения. Он потер глаза, тяжело приподнялся на локтях и оглядел мрачную гостиную. За окнами сгущалась ночь, а на столе мерцали две пустые бутылки шотландского виски — следы давно прошедшего забытья. Он провёл рукой по вискам, пытаясь избавиться от навязчивой тяжести. Нарцисса, должно быть, уже давно спала, а в камине ярко полыхали языки пламени, сливаясь в огненном танце зеленого цвета. Драко встал, подошёл к домашнему бару и открыл новую бутылку — на этот раз выбор пал на огневиски. Он сделал глоток. Драко не был алкоголиком — слишком молод ещё для этого. Но тяга к спиртному росла с каждым днём, с каждым новым известием, с каждым новым ударом судьбы. Он падал глубже, тонул в собственном бессилии и крахе. Это была его личная клетка, его заточение — в которое он либо загнал себя сам, либо оказался в ловушке обстоятельств. Он уже перестал задаваться вопросами, просто принял это как данность. Это было просто-наспросто неактуально для него. Актуально было услышать, как дорогой напиток наполняет ещё более дорогой хрусталь, обжигающий вялую ладонь холодом. Актуально было развернуться, оглядеть комнату и пригубить, будто бы невзначай, заветные нотки торфа и пряности. Актуально было вернуться на свое место и дурманенным взглядом снова задеть пергамент, девственно нетронутый никем с момент удаления Нарциссы из гостиной. И отметить для себя одно-единственное изменение — теперь рядом со свитком оказалась стопка писем, перетянутая черной лентой. — Какого черта? — губы Драко исказились в практически брезгливой гримасе. Он ещё раз осмотрелся по сторонам. Должно быть, это эльфы доставили его почту. Вот только ни поклонников, ни друзей, помимо почти что забытого им самим и Мерлином Блейза Забини, у него не наблюдалось… Драко сонно потянулся к стопке, вытащил один конверт сверху, не развязывая ленту и открыл его. Бумага внутри была пуста. Он нахмурился. Очевидно, какие-то кретины с Гриффиндора решили сыграть шутку. Как обычно, неудачную. Но чего еще ожидать от стада баранов, слепо следующими за шрамоголовым ублюдком? — Ублюдки, — прошипел он про себя. Драко отпил ещё немного виски, и прошел ещё где-то час, пока его взор снова не упал на пергамент отца. Возможно, это было завещание. А возможно ещё одно колкое замечание в адрес Драко. А даже если так, почему бы ему не узнать что отец о нем думал? Хотя он и так это знал… Чего бояться? Драко отворачивался и снова уставлялся на папирус. Он терзал свои губы зубами, как сомнения терзали его помутненное сознание. Рука невольно потянулась к свертку. Сорвав «М»-печать и развернув его, он сразу же признал фамильные чернила — они проявлялись лишь при прикосновении к пергаменту членом рода Малфоев. Гребаное представление, — подумал Драко. Его зрачки забегали по строкам. «Дорогой Драко, Мой сын. Меня терзают смутные сомнения и надежды, что, быть может, тебе не придется столкнуться с тем, что я опишу в своей последней воле. Но если ты читаешь это, значит меня нет в живых. И значит, я не смог сделать то, что должен был. Во-первых, я считаю делом первостепенной важности распорядиться наследием нашего великого рода Малфоев. А почему, следующим образом: Я, Люциус Абраксас Малфой, волшебник чистокровного происхождения, в здравом уме и твёрдой памяти, настоящим удостоверяю свою последнюю волю и распоряжения, составленные в Малфой-Мэноре, графство Уилтшир, Соединённое Королевство, сего числа: 10 января 1994 года. Тебе, своему первому и единственному сыну, я завещаю все права, титулы и владения, принадлежащие нашему древнему роду, включая, но не ограничиваясь: Владением Особняком Малфоев (Малфой-Мэнор), расположенным по адресу: Блэквуд-Холлоу Ляйен, приход Грейт-Эшфилд, гр. Уилтшир Великобритания, включая прилегающие земли, рощи, заколдованные границы и фамильные защитные чары. Также всем имуществом, движимым и недвижимым, хранящимся в пределах Мэнора, в том числе коллекциями артефактов, предметов искусства, библиотекой редких тёмных и нейтральных томов, а также семейной камерой с записями рода. Также счетами в Гринготтсе, хранилище № 717, включая вложения в драгметаллы, магические активы и ценные бумаги, закреплённые за родом Малфоев. А также свою палочку из вяза и сердцевины драконьего сердца, которая должна быть сохранена в фамильной витрине, не используемой. Во-вторых, я возлагаю на тебя ответственность за уход и заботу о твоей матери, моей жене, Нарциссе, до последнего её вздоха. В-третьих, я оставляю и, к собственному сожалению, вверяю тебе тяжкое наследие — груз, с которым я сам не смог совладать, но который теперь, как глава и последний потомок нашего рода, ты обязан принять. Однако, без исполнения третьего пункта, первые два недействительны. Почему, для вступления в наследство всего указанного выше, свяжи себя чарами акта исполнения, как полагается любому мужчине и, что намного важнее, наследнику рода Малфоев.

Твой отец,

— Люциус А. Малфой.»

Словно оцепеневший и немного взбудораженный, Драко медленно опустил пергамент на стол, где уже лежала палочка Люциуса. Пустым взглядом Драко уставился в стену, на которой величественно, а возможно, убого громоздился портрет их некогда семьи — Люциус, Драко и Нарцисса. Чего же он ожидал? Даже после смерти, это не был конец. — Ублюдок, — прошептал Драко. У него дрожали руки.

…

В Норе царила тёплая, оживленная атмосфера — вечернее солнце заливало сад мягким золотым светом, а над длинными деревянными столами, накрытыми белыми льняными скатертями, порхали гирлянды светлячков, вплетённых в тонкие нити чар. Из старого радиоприёмника «Визжащая ведьма» негромко доносились джазовые волшебные мелодии с лёгким налётом ностальгии. В воздухе витал запах пирога с ревенем, пряного масла и свежескошенной травы. Молли, с распахнутым передником, сдерживала слёзы, пока Артур незаметно протирал очки. Близкие друзья и почти вся семья Уизли собрались в саду, заполняя пространство тихим смехом, бокалами сливочного пунша и мягкими переговорами. Это не был пир во время чумы, это было событие, которого, казалось, ждали абсолютно все. Гермиона шла по садовой дорожке, ловко лавируя гостей, держа в руках большое овальное плато, от которого возносился аромат карамелизированных яблок. Волосы, привычно упрятанные в пучок, начали разъезжаться в разные стороны, обрамляя лицо вьющимися прядями. Ее легкое пудровка платье развивалась по ветру, когда она, обогнув праздничный стол, опустила груз на плетенную скатерть. Она прибыла вовремя. Артур Уизли постучал вилкой по стенке своего бокала. Звон получился неровным, чуть дрожащим, но в этой неидеальности было что-то трогательное — все тут же обернулись. Разговоры стихли не сразу — сначала замедлились, а потом и вовсе оборвались. Порозовев, Артур встал, прижав ладонью галстук к груди, будто собирался не говорить, а извиниться. — Я не был готов, — начал он, — как, впрочем, никогда не бываю готов к таким вещам. Я ведь всё больше про предохранительные заклинания и штепсели... Но сегодня — не о тех чудесах. А о других. Он обвёл взглядом стол — родные, друзья, тёплый свет фонарей и простая еда, которую Молли колдовала с самого утра. — Я смотрю на вас двоих, — он взглянул на Гарри и Джинни, держащихся за руки во главе стола, — и думаю о том, как много мы потеряли... и как много всё-таки сумели сохранить. Гермиона поежилась, обхватив одной рукой бокал с пуншем, а другой саму себя. Она облокотилась об один из столбов, на которых держался шатер, наколдованный ею же этим утром. — Какой путь вы прошли — и как, несмотря ни на что, остались светом друг для друга. И для нас. Гермиона, поджав губы, обвела взглядом сад: мерцающий свет, вечернюю тишину, в которой слышалось нечто важное. Она ощутила как её глаза наполняются слезами. И сама не знала от чего. — Знаете, в жизни многое может пойти не так. Мы это знаем лучше, чем хотелось бы, — Артур кивнул, будто бы себе. — Мы теряем, ошибаемся, мечемся в темноте... Но если повезёт — встречаем того самого человека. Такого, рядом с которым становится тише в голове. С которым проще дышать. С которым всё остальное вдруг перестаёт быть столь… важным. — Вы — наша гордость. И наша надежда. И напоминание всем нам о том, что настоящая любовь — это не что-то волшебное. Это и есть магия. Самая надёжная, самая сильная, самая настоящая. Он поднял бокал. Все последовали его примеру. — За то, чтобы в этом доме, в вашей жизни и во всех следующих поколениях всегда было место для любви, — упрямой, сильной и живой. Как вы сами. За любовь! За то, чтобы каждый в этом саду однажды нашёл свою. А вы — берегли свою так, как умеют только те, кто знает, что терять — страшно. И что встретить — редкая удача. Гарри улыбнулся. Бокалы зазвенели, Гермиона поправила выбивавшуюся прядь волос, прилипшую к щеке от слез, невольно заструившихся по её светлому лицу. Наблюдать помолвку Гарри и Джинни было словно чудом. Это стало будто бы знаменованием начала чего-то нового и светлого, завершения эпохи боли и потерь. Они были счастливы, молоды, и теперь, как никогда раньше, не одиноки. Рон, как и его родители, братья и сестра, все ещё горевали по Фреду, но он нашел себя, не растеряв былую жизнерадостно и веру в лучшее. Гарри обрел не просто любовь, но и семью, что у него никогда не было, а Гермиона… Гермиона потеряла свою. И в последнее время будто бы терялась сама. Она не была одинока, но была одна. Она не знала что впредь делать со своей жизнью, куда податься и к кому прибиться. Но это была реальность в сухом остатке, которую нужно было принять с достоинством. И научиться жить дальше. Ведь главным была победа. И цена в оплату того стоила. Кажется. — Ты выглядишь красиво, — Луна Лавгуд незаметно подобралась, задумчиво крутя в руках бокал с пуншем. На ней было светлое платье, немного не по случаю простое, но украшенное длинной ниткой бусин, сплетённых явно вручную. В её светлых волосах торчала веточка звездолиста с мелкими серебристыми листочками — наверняка подобранная где-то по дороге. Гермиона окинула себя быстрым взором. — Правда? Луна кивнула. Гермиона не замечала никаких изменений во внешности, но многие вокруг отмечали то, что она похорошела или повзрослела. — Почему ты здесь одна? Гермиона подала плечами. — Просто… наблюдаю, — она мягко улыбнулась. — Я тоже одна. Но так было всегда, — голос Луны обволакивал слух Гермионы. — А как же… Лавгуд мотнула головой в сторону Рона, облаченного в серый (лучший свой) костюм. Тот что-то оживлено обсуждал с Джорджем, облокотившись о спинку стула. — Оу, это… — Гермиона чуть замялась, заправив локон за ухо, — Мы… Нет. Мы просто друзья. Луна многозначительно округлила глаза, чуть приоткрыв рот, словно только что ей открылась новая истина. Она сделала маленький глоток пунша и снова посмотрела на Гермиону — слишком внимательно для столь рассеянной обычно Луны. — В твоих глазах заметно одиночество. Оно сквозит, — сказала она спокойно, почти равнодушно, как если бы констатировала факт. — Оно похоже на пустую совятню: никто не живёт, но всё ещё ждёт, что кто-то вернётся. Гермиона нахмурилась, отвела взгляд и сделала вид, что ищет кого-то в толпе. — Ты говоришь так, будто всегда смотришь сквозь людей. — Может быть, — отозвалась Луна с едва заметной улыбкой. — Просто иногда сквозь людей виднее, чем на них.

…

Этой ночью Гермиона собирала свои вещи в полной тишине. Джинни уже легла спать, а из соседней комнаты доносились тихий смеш и переговоры Гарри и Рона. Она запаковала последние вещи, прежде развешанные в шкафу Джинни, которым она пользовалась последние три месяца жизни. Достав фотографию в рамке, спрятанную ранее в прикроватном ящике по её сторону, она ещё раз окинула её простительным взглядом. Это было обычное фото, не колдография. На ней были запечатлены она, её мать и отец, семь лет назад. Джейн обхватила её руками, а отец, в свою очередь, приобнял мать сзади. По щеке снова скатилась предательская одинокая слеза, которую она быстро утерла. Фотографиб Гермиона спрятала в самый низ чемодана, под стопку одежды. Она больше не могла так. Ей было больно. Но так больше не могло продолжаться. Она хотела что-то менять. Она хотела жить, а не доживать. Создавать, а не хранить. Она должна двигаться дальше.