honey-sweet

джэхён очень липкий. он обнимает унхака крепко, обхватывает руками так, словно он — большой плюшевый медведь, какие обычно грустно сидят за стеклянными витринами и провожают глазами-бусинками спешащих прохожих. унхак через все насильно натянутые на него толстовки и лонгсливы чувствует, как скользит рука джэхёна по его спине, и стоит практически истуканом. старается игнорировать тёплый взгляд на себе и выдыхает облачко пара, наблюдая, как оно быстро растворяется в холодном воздухе. — ну хён, — бурчит он куда-то под нос, слегка пихает джэхёна в бок, пытается увильнуть, но джэхён держит его удивительно цепко. попытка сбежать остаётся безуспешной, и они оба разражаются звонким смехом, — пусти ты. — неа, — джэхён блестит глазами, смаргивает холод с ресниц, а его голос тянется и отдаёт приторной сладостью, как две ложки мёда в чае во время простуды, — ты тёплый. джэхён весь сияет искренностью, такой непритворной, что унхак никак, даже прилагая все усилия, не может сдержать улыбку, хотя скрывать ему нечего — джэхён и так знает, что унхаку всё более, чем нравится. пальцы сминают ткань дутой жилетки. — тебе к лицу оранжевый, — джэхёну вообще не стыдно: он продолжает капать на мозг и сердце своим медовым голосом, смущать унхака до глубины души, и наклоняется поближе, чтобы рассмотреть чужую улыбку, — и все тёплые оттенки. ты вообще такой красивый. у джэхёна внутри что-то взрывается этим самым теплом, словно в грудной клетке подожгли бенгальский огонёк, когда унхак прячет глаза поусерднее и издаёт тихий писк смущения-восторга-влюблённости-всегосразу. его щёки тут же розовеют, когда он понимает, что выдал желанную джэхёном реакцию слишком быстро; очевидный румянец приходится списать на холод. унхак сдаётся и жмурит глаза, когда джэхён подбирается совсем близко и губами скользит по его виску, щеке, мочке уха, а потом задевает уголок губ и заслуживает ещё один приглушённый писк. но джэхён слухом совсем не обделён. — ты очаровательный, — шепчет он так тихо, словно какой-то частью себя хочет, чтобы его голос смешался с морозным воздухом и не добрался до места назначения, — милый, прелестный. унхак слабо пихается тёплыми ладонями в его грудь, неохотно бормочет что-то в духе «ну не здесь же» и головы не поворачивает ни за что — боится утонуть в чужих глазах. внутри столько чувств, что не умещается. в конце концов, унхак осторожно обнимает джэхёна в ответ и прижимается поближе, греет их обоих своим смущением. — чудесный, — джэхён довольничает, удобно устраивается носом в изгибе шеи унхака, не прикрытой ни одним из многочисленных воротников. унхак пахнет чем-то нежным, важным, — самый-самый хороший. — ну хён... — дуется унхак, а сам не знает, куда себя деть. хочется одновременно дать джэхёну щелбан и сжать его в своих объятиях так сильно, чтобы рукам стало больно. джэхён внезапно, чтобы застать врасплох, поднимает голову, и он так близко, что избежать его взгляда не получается. его глаза невероятно красиво светлеют под золотисто-холодными лучами заходящего солнца. и унхак хочет что-то сказать; хочет отлепить от себя джэхёна, выскользнуть из его цепких объятий и провалиться под землю от стеснения. но вместо всего этого он замирает — он так очарован и так безнадёжно влюблён. и всё нормально, потому что джэхён, самый липкий на свете джэхён, кажется, очень влюблён в него тоже.