Обещание забыть

      Насколько сложно прощаться с человеком, который слишком плотно засел в твоих мыслях? Раньше я не утруждал себя подобными вопросами. Да и к чему? Зачем заранее изучать тактику тушения пожаров, если ты свято уверен, что твой дом никогда не будет охвачен пламенем?       Всю мою сознательную жизнь рядом находилась эта несносная, невыносимая и до мозга костей пленительная Ведьма. Наша история началась ещё в начальной школе, и с тех самых пор она прочно обосновалась в роли моего персонального раздражителя, вечного оппонента и неиссякаемого источника для внутренних монологов. Я будто носил в голове навязчивую мелодию, которую невозможно ни забыть, ни выбросить из памяти.       Прекрасно помню тот день, когда нас усадили за одну парту. Она восседала сбоку — этакая пай-девочка с тщательно заплетёнными косичками и слишком пронзительным, не по-детски умным взглядом. И в интонациях её голоса в тот миг, когда она вручала мне стопку тетрадей, исписанных красными пометками напротив моих же нерадивых двоек, я слышал не торжествующее злорадство, а тихий, почти разочарованный укор. Словно говорила: «Мог бы и лучше, я-то знаю». А я не мог. Или, если быть до конца честным, не желал прилагать усилий. Или же страстно желал, но лишь при одном условии — чтобы она одна это заметила и оценила.       Позже, в старших классах, наши невинные препирательства переродились в полномасштабное противостояние. Мы сходились в словесных битвах с таким ожесточением, будто от исхода каждой из них зависела наша жизнь.       Целились точно в больное, отыскивали самые незащищенные душевные бреши, обменивались колкостями, которые, по идее, должны были не просто ранить, а оставлять на сердце шрамы.       Я величал её «Ведьмой», а она в ответ с безразличным спокойствием разбирала мою очередную неудачную шутку на атомы, с безупречной логикой демонстрируя её убогую несостоятельность. Мы методично причиняли друг другу боль, доводили до белого каления. Но что поразительно — ни одна из сторон и не думала отступать. Не было ни слёз, ни жалоб преподавателям. Между нами существовало негласное, но железное правило: вступив в дуэль, сражайся до последнего.              И по прошествии времени это ежедневное противоборство превратилось в навязчивую привычку, встроилось в сам ритм моей жизни. Я пробуждался с мыслью, какую новую уловку приготовить для неё сегодня, и засыпал, вновь и вновь прокручивая в голове фразы, которыми она меня пыталась уничтожить.       Когда по прихоти судьбы мы оказались зачислены в один университет, хоть и на разные факультеты, я позволил себе надеяться, что наконец-то смогу выдохнуть и обрести долгожданное спокойствие. Увы, не тут-то было. Наши стычки стали реже, но не потеряли свою форму. Теперь поля сражений сузились до университетских коридоров и шумной общей столовой. И, признаться честно, я был физически не в состоянии пройти мимо. Тело самовольно тянулось к столику Ведьмы, а язык, будто обретя собственную волю, извергал какую-нибудь новую едкую ремарку в её адрес. И она, конечно, парировала. Не словом — так взглядом; не взглядом, так едва уловимой улыбкой. Её ответная острота могла быть столь изящной и меткой, что до меня она доходила лишь спустя время, уже после того, как мы расходились, заставляя непроизвольно улыбнуться.       Ведьма была тем самым противовесом, что не позволял мне почить на лаврах самодовольства; кривым зеркалом, в котором я с болезненной ясностью видел все свои изъяны и слабости, но почему-то никогда не мог отвести взгляда.       И лишь теперь, с высоты прожитых лет, до меня доходит пронзительная истина: все эти годы мы не воевали. Мы вели бесконечный, напряжённый диалог. Используя собственный, причудливо искривленный, но единственно возможный для нас двоих язык.       Ноги сами понесли меня к старому дубу на окраине парка — нашему негласному месту сбора для всех этих лет «дружбы». Он был молчаливым свидетелем стычек, споров и редких, пойманных краем глаза моментов хрупкого перемирия. Под его корявыми ветвями мы когда-то решали, кому достанется последняя конфета, а позже ожесточённо спорили о смысле жизни.       Я остановился, упираясь ладонями в колени и пытаясь перевести дух. Пар срывался с губ густыми клубами, сливаясь с морозным воздухом. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, пытаясь вырваться наружу и умчать прочь от этой нелепой, болезненной неопределённости.       Я провёл рукой по лицу, смахивая с ресниц иней, и почувствовал, как дрожь от холода проходит по всему телу.       И вдруг среди падающего снега меня пронзило острое, едкое раздражение. Не просто досада, а почти злость — на неё, на её вечные загадки, на этот привычный приём Ведьмы — бросить неясную фразу и оставить меня одного разбираться с последствиями. «Я уезжаю. Надо поговорить» — и всё. О чём? Зачем? Это прощание или очередной виток нашей игры? И от этой мысли, что я опять на поводке, что она дергает за ниточки, а я послушно танцую, по спине пробежала жгучая волна стыда и злости. Но уже не на неё, а на себя — за эту вечную готовность прыгнуть в пропасть, если Ведьма поманит.       Пальцы сами потянулись к телефону, и я снова опустил глаза на экран, в который раз перечитывая её сообщение.       Надо ли говорить, что я примчался сюда уже через пятнадцать минут, хотя обычно добирался до этого места не меньше чем за сорок? Что выскочил из дома, на ходу натягивая куртку, забыв и шапку, и перчатки, и всякое подобие здравого смысла? Что летел как угорелый, не чувствуя под собой ног, сломя голову несясь по обледеневшим тротуарам и перебегая дороги на красный свет, точно за мной гналась свора бродячих собак? Всё это было так очевидно и так постыдно предсказуемо. Она знала, что я приду. Конечно, знала. Я был открытой книгой, а она — её прилежным, дотошным читателем.       «Надо было остаться дома», — мысль билась в висках навязчивым, трусливым ритмом. Это ведь очевидно выстроенная ею ловушка. Явился сюда, запыхавшийся, с путаницей в мыслях и дрожью в пальцах, а она выйдет из-за дерева с тем своим фирменным, чуть насмешливым прищуром и скажет: «Ну что, попался? Я же знала, что ты прибежишь, как послушный щенок». И это будет обиднее любой её колкости за все прошедшие годы. Потому что это будет правдой.       Я сжал кулаки в карманах старой куртки, чувствуя, как ледяной металл молнии впивается в кожу. Кончики пальцев затекли и онемели, но это странное чувство было предпочтительнее оголенности нервов, разрывавших меня изнутри.       Время будто растянулось, стало вязким и тягучим. Каждая пролетающая снежинка или скрип шагов по утоптанному снегу на другом конце аллеи заставлял вздрагивать и оборачиваться. Шея затекла от постоянного напряжения, а в глазах от бесконечного вглядывания в снежную пелену поплыли тёмные пятна.       Я представлял, как она стоит где-то в тени и наблюдает за моей глупой, беспомощной суетой, получая садистское удовольствие от зрелища.       «А что, если это не шутка?»       Новая мысль ударила обухом по внутреннему монологу, заставив его резко оборваться. Что, если это последний, прощальный акт нашего многолетнего противостояния? Не объявление войны, а капитуляция. Белый флаг, поднятый без единого выстрела. И этот белый флаг был раздражающе похож на этот чёртов снег, беззвучно падающий вокруг.       Я бессознательно поднял руку, поймал снежинку и смотрел, как тает бархатистая звёздочка, оставляя после себя лишь крошечную каплю влаги. Хрупкая, как всё между нами.       Внезапно я осознал, что стою здесь не для того, чтобы получить последнее ядовитое слово. Не для того, чтобы в очередной раз сцепиться в схватке. Я стоял здесь, замёрзший и потерянный, потому что мысль о мире, о завтрашнем дне, о всей оставшейся жизни, из которой её голос, взгляд и сарказм будут начисто стерты, была в тысячу раз невыносимее любой её уловки. Горло сдавил внезапный спазм, и я сглотнул комок, который встал где-то глубоко, не давая дышать.       Зажмурился, пытаясь собрать воедино расползающиеся по углам сознания обрывки мыслей. Веки сомкнулись, и мир на секунду погрузился в темноту, но внутри от этого стало только ярче и хаотичнее. Что я скажу? «Останься»? Звучало бы нелепо и по-детски. «Не уезжай»? Это уже отчаянная мольба, а я не был готов сдавать последний рубеж своей гордости. Пальцы в карманах разжались и вновь сомкнулись, бессильно и бесполезно.       Сквозь шум крови в ушах я услышал тихий, едва уловимый скрип снега. Не резкий и торопливый, а мерный и спокойный. Как шаги человека, который точно знает, куда идет и кого он там встретит.       Я не сразу решился посмотреть. Мышцы шеи налились свинцом, будто кто-то невидимой рукой придавил меня к земле, к этому месту.       Но вскоре взгляд поднялся сам, против воли. Скользнул по чёрному пальто и пополз выше, цепляясь за распущенные тёмные волосы, чуть вьющиеся от влаги. Уголки губ сами собой поползли вверх, складываясь в кривую, привычную ухмылку — мой верный щит. Но улыбка замерла, не родившись, когда я встретил её слишком серьезный взгляд.       — Пришла, — сипло вырвалось у меня, и внутри тут же зашевелилось острое и гадкое чувство.       Пришла. Идиот. Что за убогое, плоское слово? Тысячу раз в голове я отрепетировал колкости, изящные фразы, достойные наших словесных баталий, а выдавил это жалкое «пришла», будто мы соседи по лестничной клетке.       Её глаза, всегда живые, с насмешливыми искорками, смотрели сквозь меня, будто я был частью пейзажа — безликим и незначительным.       — Да, — пробормотала она. — Просто хотела… перед отъездом.       — Куда это собралась наша отличница? Покорять мир? — фраза вырвалась резко, с ненужной, едкой злостью, от которой мне тут же стало стыдно.       Я увидел, как мой вопрос больно ранил её. Ведьма отвела глаза, и в этом жесте была такая безысходная усталость, что у меня в груди неприятно кольнуло.       — Лучше бы я не писала. Не стоило нам встречаться.       Она сделала шаг, чтобы уйти, и во мне что-то сорвалось. Я резко шагнул вперёд, и моя рука настигла её пальцы, сжав их с внезапной нежностью. Она не вырвалась. Просто замерла.       — Постой, — голос предательски сломался, став чужим. Я снова сглотнул подступивший ком и прошептал уже почти беззвучно: — Далеко?       Она медленно перевела взгляд на наши сплетённые руки, потом подняла его на меня.       — Достаточно.       И в этом одном слове жила вся бездна предстоящей разлуки. «Достаточно» — чтобы не услышать случайно твой смех. «Достаточно» — чтобы не оборачиваться на шаги за спиной. «Достаточно» — чтобы вычеркнуть тебя из ритма своего сердца. Яркий, снежный мир вокруг померк, съёжился до размеров этого промёрзшего пятачка под старым дубом, где двое были вынуждены попрощаться, не сумев найти других слов.       Рука сама потянулась к её лицу. Я коснулся пальцами холодной щеки, заправил за ухо выбившуюся прядь. Ведьма смотрела на меня, и в её синеватых глазах, наконец, я прочёл не насмешку, а ту же щемящую боль, что разрывала изнутри меня.       Мыслей не было. Лишь хаос обрывающихся воспоминаний. Все эти годы я носил её в себе как навязчивую идею и лишь сейчас осознал, что это и было моей единственной опорой. Без неё мир грозился стать плоским, беззвучным и пустым.       Я наклонился — неловко, по-детски, словно боясь спугнуть хрупкую реальность этого мгновения. Каждый нерв в моём теле напрягся, умоляя её оттолкнуть, дать пощечину, вернуть нас в привычную колею взаимных уколов — туда, где было безопасно. Я почти ждал знакомого жгучего прикосновения, вызова, который вернёт нам почву под ногами. Но её ответ так и не последовал.       И когда наши губы встретились, грохочущий мир, только что давивший на виски, внезапно рухнул в бездонную, ватную тишину. Это не был поцелуй в привычном смысле; скорее прикосновение двух ран — одинаково болезненных и незаживающих.       Её губы пахли вишней, а под этим вкусом таилась горькая медная нотка, будто она совсем недавно беспощадно их кусала. Пальцы, всё ещё касающиеся её щеки, почувствовали, как затрепетали девичьи ресницы, вырывая из меня сдавленный стон.       В тот миг мы прощались не друг с другом. Мы отпускали тех себя, что существовали лишь в отражении глаз другого — вечно спорящих, недовольных, но по-своему живых. А я — с бессонными ночами, наполненными эхом её голоса, и со странной пустотой в дни, когда наши пути расходились.       И пока наши губы сплетались в этом ледяном, прощальном прикосновении, я хоронил все наши «если бы». Могло ли всё быть иначе? В другой жизни, наверное, да. В той, где мы оказались бы смелее и умнее. Но не здесь. Не сейчас. Этот поцелуй стал похоронным звоном по жизни, которую нам не дано было прожить.       Мы оторвались друг от друга, но мир почему-то не собрался воедино. На миг лбы соприкоснулись, и в этой точке пульсировала вся наша не сложившаяся история.       И тогда я ощутил влагу. Сначала просто прохладу на кончиках пальцев, всё ещё обрамляющих её лицо. Потом пришло осознание, обжигающее и ясное: она плакала. Беззвучно, как во сне, когда даже душа не в силах издать ни звука.       Мой большой палец, грубый и неумелый в нежности, приподнялся и медленно стёр единственную слезу, проложившую мокрый путь к уголку её губ. Это простое движение вобрало в себя всё: прощение, признание и безмолвную договоренность забыть сам этот миг слабости.       Её самообладание, выстроенное годами, сломалось. Словно невидимая стена, что всё это время держала её на расстоянии, рассыпалась в прах. Ведьма почти отчаянно шагнула вперед, и прежде чем я успел что-либо понять, её руки обвили мою шею, а лицо уткнулось в то место, где воротник куртки встречается с оголённой кожей под ухом. Дыхание было горячим, прерывистым, а тело — удивительно хрупким и податливым в этой внезапной искренности. Она зарылась носом и губами в укромное пространство, словно пытаясь вдохнуть мой запах, запомнить его навсегда, спрятать в самом безопасном уголке своей памяти.       Я застыл, опешивший, парализованный этой немой мольбой о близости. Мои руки, до этого нерешительно упавшие по швам, разом проникли под пальто и сомкнулись на её спине, прижимая девушку к себе с такой силой, будто я пытался сделать её частью своего существа. Чтобы уже никто и никогда не смог нас разъединить. Я чувствовал каждое вздрагивание её плеч. И в этом кольце объятий, в этой тишине, говорившей громче любых слов, мы стояли — два заклятых врага, нашедших последнее пристанище друг в друге.       — Мне пора, — её голос дрогнул.       Я лишь кивнул, на секунду сжав в ослабевших пальцах тонкую ткань её свитера. Потом всё же отступил и нашёл в себе силы выдохнуть, наверное, самые тяжёлые слова в жизни.       — Прощай, Ведьмочка.