Подождать лет пять

      Скучная рутина. До невозможности мозговыносящая профессия. Дохренища насмешливых, косящихся взглядов вперемежку с заинтересованным и кадрящими. Смешались в кучу все: и учителя, и ученики. И что среди одних, что среди других у Дипа была и неприязнь, и приязнь.       На весь педагогический состав в шестьдесят пять человек только четыре мужчины: старый трудовик-обжшник-алкоголик, молодой красивый, но туповатый физик, физрук (физрук он и в Африке физрук, самый обычный, среднестатистический) и он — учитель русского языка и литературы, мужчина, в самом расцвете своих сил, харизматичный, обаятельный, любящий подстебывать недалеких учителей и вредных школьников.       Он, который несколько лет подряд открещивался от классного руководства, не берясь нести непосильную ношу в виде кучи бумажек и бешеного класса вкупе с родителями.       Он, у которого в крови преподавательские корни, хрен знает, до какого века.       Он, с синими глазами, острыми взглядом и языком, похудевший, набирающий мышечную массу для того, чтобы выстоять шквал тетрадей, отчетов в новом учебном году, который у него пятый по счету.       Он, который горел, потом выгорел, и теперь преисполнился настолько, что его спокойное тихое, но стойкое пламя, никогда не погасает.       Он, который привык к буйным классам, поэтому учит именно их.       Он, который уже не пугается того, что в день Влюбленных на него сыпется шквал открыток от учениц.       Он, который пригвождает одним строгим взглядом и заставляет замолчать, перед этим покаясь за свои грехи. Он желает, чтобы инквизиция возродилась и шиловертких учеников подвешивали на дыбу. Отнюдь.       Встречайте. Пулей не пробиваемый, в буре не потопляемый… Семенов Анатолий Анатольевич собственной персоной. Известен в школьных кругах как «Дип». Ученики дали ему прозвище за глубокие познания в профильных предметах. Возможно, девочки его зовут так за глубину его взгляда.

🖉🖉🖉

      Дип сидел за столом у себя в кабинете. Уже отгремели буйные две недели сентября. То конкурсы, то соревнования, то выборы, то кросс, на котором один мальчик умудрился сломать две ноги. Если ты учитель, работающий на две ставки, то каждый божий день выжимает из тебя все соки. Дип старался выкраивать время на выходных для самого себя, своего творчества. Ведь он умудрялся заниматься музыкой, записывать треки под псевдонимом Deep-ex-sense, втайне от коллег и учеников. Это было для него отдушиной, и он надеялся, что об этом никто никогда не узнает. И не потому что в его строчках было много матов и непотребщины, а потому, что это было его собственностью. А делиться он не любил. Вряд ли бы его песни хоть кто-то бы заметил в широких кругах, на самом популярном треке было не так уж много прослушиваний. Поэтому он продолжал спокойно писать музыку, тексты в свободное от работы время. Именно это держало его на плаву. Он не орал, не трепал себе и ученикам нервы, потому что дома ждала его любовь — музыка, лечащая и восстанавливающая силы. Она жила в его комнате, нагроможденной книгами, которые он читал по выходным.       Эта безусловная стабильность стала рушиться на пару с его одиночеством. А все из-за того, что его уломали на классное руководство.       «Пятый класс. Такие смышленые, хорошие дети, — какой раз говорил директор, Мирон Янович, смотря на него лукавым еврейским взглядом. — Не отказываетесь, Анатолий Анатольевич. Вы еще даже не знаете, как классно быть классным руководителем, отцом тридцати детей!»       «И не хочу знать!» — хотел было ответить Дип, но его ни с того ни с сего заклинило.       «А если попробовать? Пятый класс, это значит… я смогу их воспитать, взрастить личностями, ведь еще ни одна рука учителя средних классов не притрагивалась к ним. А что, если они ужасно вредные? Тогда будет повод уволиться и заняться основательно музыкой. А что, если я привяжусь к ним и буду, как в самой дурацкой мелодраме, стоять и плакать у них на выпускном? Нет, до второго я точно не опущусь. Не умею я привязываться к людям, а к детям тем более».       И Дип кивнул. Сказал: «Да», и именно после этого у него все пошло совершенно другим, неизвестным, но очень интересным путем.

🖉🖉🖉

POV Deep

      Я хочу сам рассказать эту историю. Такую странную, общественно порицаемую, но все же — счастливую. Жизнь будто решила дать мне тест на терпилу, заведомо угарая надо мной, подозревая, что я не выдержу и сдамся. А я не сдался. Почему? Сам не понял, как это произошло. Возможно, на моей стороне было Время, которое невероятно быстро летело, желая облегчить существование в серых буднях.       Пятый «А». Мои любимки. Единственные в своем роде. Когда мы увидели друг друга, то поистине зародилась искра, за ней буря и безумие. Вы — нечто. И в самом хорошем для меня смысле.       Да, шкодничали. Да, болтали на уроках или баловались. Но отчего-то я полюбил вас всем сердцем, будто собственных детей. Впрочем, с детьми будет верное сравнение, пока вы не совсем выросли из своих прошлогодних штанишек.       Я полюбил каждого. А вы — меня. Девочки постоянно липли ко мне, будто я был их отцом. Подкармливали мармеладками, печеньем, конфетами, и на все мои высказывания, что сладкого я не ем, вы активно мотали головой и все равно протягивали мне еду. А я что? Из любви к вам приходилось есть.       Девочки каждый день следили за тем, в какой одежде я пришел. Подмечали, пытались угадать, что значит та или иная подвеска или браслет, отвешивали комплименты водолазкам, рубашкам. Я каждый раз смеялся и добродушно улыбался, не понимая, что такого магического было в тех вещах, которые я надевал. Вроде самые обычные…       Одна девочка Лиза временами меня рисовала и дарила мне эти рисунки. Получалось охренеть, как мило, в аниме стиле. Я с гордостью выкладывал эти рисунки в истории в соцсетях.       От ваших глаз не укрывалось ничего. Даже мою татуировку заметили, когда я был в футболке и помогал физруку организовать соревнования. После этого увиденные тату были на слуху пару дней.       Мое сердце оттаивало, я становился слабее, но на место слабости приходила любовь. Любовь к теперь уже своим детям в наличии тридцати штук. Благодаря вам я перестал уставать на работе, ко мне все чаще приходила муза, и я писал песни. Урывками, в свободное время, но писал. И теперь они уже были не такими мрачными, а скорее воодушевляющими.       Вы с такой искренностью заглядывали ко мне в глаза, что я боялся когда-нибудь проболтаться вам о своем творчестве. Ведь музыка — часть меня, с которой я хотел бы вас познакомить. Но я понимаю, что вы слишком малы, чтобы понимать все контексты и глубину. Но ничего, я подожду.       Это касательно девочек. Что до мальчиков… Я тоже их полюбил. Они, конечно, не умиляли меня как первые (мои друзья даже стебались надо мной, что я пошел работать в школу исключительно из-за педофильских наклонностей. Чтоб им провалиться за такие слова!), но я проникся к ним уважением и гордился их успехами в учебе. Чтобы заслужить мое внимание, авторитет, они рвались отвечать на уроках, выходили к доске, тянули руку, а на переменах говорили со мной на «мужские темы» — об играх и машинках. Конечно, я говорил им, что играть много в телефоне — вовсе не занятие мужчины, а, скорее, будущего скуфа, но что им, детям, донесешь? Пусть играют, но в меру и не на уроке.       Что-то я все больше уклоняюсь не в ту сторону. Я же зачем это все рассказываю? Хах, чувствую себя как на первом сеансе у психотерапевта. Не могу все распахнуть дверцы шкафа, чтобы оттуда повываливались скелеты и повылетали демоны. Что ж, придется начать, тянуть уже некуда, ведь все уже позади…       Если среди девочек меня в целом умиляли все (все-таки немножко больше Тася, которая сидела на первой парте и корчила мне смешные рожицы), то среди мальчиков мне в душу запали двое — два двоечника.       Возможно, я из того типа учителей, которых цепляют именно охотники на лебедей в свои дневники.       Так вот. Ваня и Дима. Они сидели на последней парте первого ряда, прямо напротив меня. Ванька Евстигнеев. С большими глазищами, длинной русой причей и с тонким голоском. Мы с ним часто ловили одну волну.       Помню, как я вел урок русского языка в их классе, дал им делать самостоятельно упражнения, а сам был отвлечен девочками, которые сидели передо мной на первой парте и писали друг дружке на руках «ЦОЙ ЖИВ». Я с этого тихо посмеялся, потом перевел взгляд выше. И увидел смотрящего на меня Ваню. У того взгляд был совершенно хитрющий.       «Ну, — подумал я, — сейчас что-нибудь сказанет!»       И правда. Ванька, которому я вначале урока сделал замечание, потому что тот смеялся, набравшись смелости, выдал:       «А вы, Анатолий Анатольевич, почему смеетесь на уроке? Этому есть уважительная причина?»       Я гордо поднялся со своего места и прошествовал к Ваниной парте. Ваня уже успел оробеть и немного испугаться. А я великодушно вручил ему свой планер и сказал:       «Молодец, Ваня! Спасибо, что заметил, что я плохо веду себя на уроке. Давай, напиши мне во-о-от сюда замечание».       Ваня удивленно захлопал глазами, посмотрел сначала на планер, потом на меня. Потом все же неуверенно потянулся за красной ручкой, что лежала в пенале.       Но, так и не осмелился. Я потом забрал свою записнушку обратно, а он произнес своим тонким голоском:       «Да, забирайте».       «Такой смышленый и важный парень. Интересно, что же из него вырастет?» — подумал я тогда, понимая, что очень не хочу, чтобы они росли и в то же время безумно хочу это увидеть.       Ох, я тогда даже не представлял, во что я вляпаюсь…       Что ж, про Ваньку я рассказал. Как бы не хотелось рассказать подробнее, лимиты все-таки ограниченные. Поэтому… Димка. Точнее, сейчас он Дмитрий Рачинский, и мы с ним уже как четыре с половиной года в отношениях.       Да, да, знаю, звучит ужаснейше, но, давайте, вы меня выслушаете? Пожа-а-алуйста.       Спасибо.       Дима всегда напоминал мне взъерошенного воробушка. Потерянного, одинокого, и от этого немного задиристого и хулиганистого. Эти черты — следствие выживания без родителей. Сейчас он наидобрейший и наимилейший человек.       Димка с Ванькой были лучшими друзьями, вместе шкодничали. Помню, как он почти сразу заявил мне, что он детдомовский. Вот как это было.       Когда Дима плохо вел у меня на уроке, я спросил:       «Ты у всех учителей так себя ведешь?»       «Нет, у математички я тише травы», — заявил он.       «Боишься ее потому что?»       «Нет, я никого не боюсь, — самоуверенно заявил Дима. — Я ведь детдомовский. Кого мне бояться?»       И тут я выпал в осадок. Да, конечно, меня предупредили о том, что в классе есть мальчик из детдома, но… меня поразила твоя открытость, твой вызов всему миру. Я видел, что на самом деле ты жаждешь внимания и любви. И, кажется, я с тобой слишком перестарался в этом понятии.       Больше всего я смотрел на тебя. Да, буду сейчас обращаться к тебе, Дим, прямо. Ты сидел на последней парте и в моей душе одновременно. На моих уроках ты работал и не хулиганил на переменах, вызывался протереть доску, когда никто не признавался в том, кто дежурный. Ты загонял одноклассников на урок, которые слишком долго задерживались в столовке. Меня так умиляло то, что ты хотел помогать мне как взрослый. Ты постоянно старался доказать мне, что ты со мной наравне. А ведь я и не отрицал. Мне было тебя жалко, видя, что ты растешь без семьи. Сам же я бы не отважился тебя усыновить, потому что, ну… Вот какой из меня отец, а из тебя сын? Ты же видишь, в какие отношения все по итогу вылилось? Иначе все это было бы еще страннее.       Ты уже в пятом классе выглядел старше своих сверстников. С каждым годом ты все больше превращался в парня, личность, с которой интересно было разговаривать.       В шестом-седьмом классах мне пришлось пережить ужасную пору — пубертат всего класса, когда из маленьких и милых любимок, заглядывающих ко мне в рот, вы превратились в бурю безумия. Но я не переставал вас любить. Зато все больше получал выговоров от учителей. То дверь снесете, то найдете слабое место в стене перед кабинетом завучей и пробьете ее, ведь она сделана из гипсокартона.       Мне приходилось долго и упорно с вами беседовать, усмирять класс мартышек в наличии тридцати штук. Но я никогда не хотел от вас отказаться.       А ты, Димка, «радовал» меня больше всех. Начал курить электронные сигареты и стал получать от меня нагоняй, пускай я и сам курил по выходным кальян, все же это вне школы, и мне двадцать восемь лет. А ты все еще стараешься казаться старше. Но меня ты никогда не перерастешь, как не старайся.       Не хотел я оставлять тебя на второй год, тогда бы я потерял тебя, ты бы откололся от своего класса, от меня, от Ваньки. Поэтому я натягивал твои оценки как мог, заставлял заниматься на каникулах, ловил за шкирятник, когда ты опять удирал с моих уроков.       Пришлось с тобой серьезно поговорить. Ты был буйным бесенком, обиженным на весь мир. И твоя агрессия выливалась на меня.       Серьезные разговоры не помогали, родителям я твоим пожаловаться не мог, поэтому пришлось взять над тобой шество, пусть тебе и не нравилось мое пристальное внимание. Но мы пережили эти два года обид, выкобениваний и агрессии. И благодаря мне и устойчивой психике, которую ты совсем немножко мне раскачал, ты перешел в восьмой класс относительно спокойным парнем.       И вот тогда я почувствовал, что что-то со мной не так, что чересчур сильно мне неловко от нашего взаимодействия.       «Анатолий Анатольевич отцом заделался для Димки Рачинского», — шептались за моей спиной, и мне было бы на это плевать, если бы не было плевать. Меня прошибал озноб, а лоб покрывался крапинками пота. Теперь я отстранился от тебя, а ты, привыкший, ко мне, стал требовать к себе внимания, причем уже совсем не детского характера.       Я помню, как ты специально написал легкую контрольную на «два», чтобы остаться у меня в кабинете после уроков. Я тогда молча дал тебе карточку, а сам сел возиться с тетрадями девятого класса. Ты же прожигал меня взглядом не хуже, чем я тебя когда-то.       Ты написал что-то быстро и нервно, потом сдал мне листки и смылся. Контрольную ты переписал на «три». Помимо нее ты сдал мне половинку листочка, на котором было написано:       «Вы мне нравитесь, Анатолий Семенович. Только, пожалуйста, не ведите себя как отец. Для меня вы значите намного больше».       Червям сомнения уже тогда стоило сожрать мое сердце, но я сослался на то, что я просто для тебя много значу как наставник. Я и не хотел, чтобы ты видел во мне отца, поэтому я был очень обрадован твоей искренностью и тем, что между нами теперь не будет конфликтов. Ибо ты написал, что я значительная фигура в твоей жизни.       Но что-то пошло не так. Четырнадцатого февраля, все еще будучи в восьмом классе, ты подкинул мне на стол валентинку и положил пакетик. Как только я уличил тебя в этом, войдя в кабинет, ты вылетел оттуда вместе с задержавшимся Ванькой на перемену. Я нахмурился, поправил очки и подошел к столу, сначала подумав, что вы, два горячо любимых дурачка, захотели нашкодничать. Но нет.

«Ваши глаза: синие, сапфиры — магнит.

Их буйные воды океана меня губят».

      Это было написано внутри открытки, твоим размашистым почерком. Если честно, тогда я догадался, что к чему. Но мое сознание настолько не хотело допускать этой мысли до меня, что я даже не успел все окончательно понять, как оно заперло все на замок.       «О, подгон», — растерянно усмехнувшись, пытаясь отойти после прочитанного, я раскрыл подарочный пакетик и увидел конфеты с ликером и бутылку виски. Осуждающе покачал головой, будто бы на меня смотрели все мои коллеги. Ну, физрук и трудовик бы оценили.       Я не мог позволить себе забрать алкоголь от восьмиклассника. Поэтому пришлось обижать, пусть и не прилюдно, но все же.       — Забирай, — я отдал пакет после урока. — И чтобы больше такого не было.       Его (прошу прощения, что перескакиваю с «ты» на «его». Я так взбудоражен, вспоминая прошлое, что не могу выбрать тон повествования. Думаю, именно такое перескакивание показывает меня настоящего) как холодной водой окатили. Я даже увидел, как его руки покрылись мурашками. Он с обидой и злом посмотрел на меня, но я твердо мотнул головой.       — Вам не понравились мои стихи?       — Мне не понравилось то, что ты даришь учителю алкоголь.       — Но…       — Никаких но. Тебе пятнадцать лет, какой еще алкоголь в школе?       — Но это же вам.       — Дим, все, забирай, — я смягчился и погладил его по плечу, но тот, в своем обиженном репертуаре, отдернулся. Тут я обратил внимание, что на его лбу была завязана красно-черная бандана. — А это что? Давно так ходишь?       — Давно. Это часть моего стиля. А вы, Анатолий Анатольевич, так не желаете меня видеть, что даже не сразу заметили, что во мне что-то изменилось, — он закусил губу, подавляя подступающие слезы.       Я глубоко вздохнул и прикрыл глаза.       — Дим, в чем дело? К чему эти «взрослые» подарки? Если ты хочешь мне сказать что-то, то говори прямо.       — Да я уже как только не говорил, — фыркнул он. — А вы все не понимаете. Я… вы мне нравитесь, Анатолий Анатольевич. Безумно. До одури. И я не могу больше это нести в себе.       Тут я был готов грохнуться как припадочная дама в обморок, но сдержался. Просто было до безумия странно. Хотелось воскликнуть: «И я ради этого тебя воспитывал как личность, учил, наставлял, чтобы потом ты дарил мне подарки на день Влюбленных и писал стихи? Для того, чтобы ты влюбился в меня, глупый мальчишка?!»       — Дима, разделяй дружеские, романтические и школьно-деловые отношения. Тебе нужно этому научиться, — холодно отрезал я, никак не показав, что охренел с его признания.       Дима, раздавленный моим равнодушием, хотел что-то сказать, но не мог. Он вытащил конфеты из пакета, с грохотом положил мне на стол, а сам развернулся и вышел из кабинета вместе с виски. Я был уверен, что на досуге он обязательно выпьет его или один, или на пару с друзьями, залечивая психотравму, которую я ему нанес. А что было делать? Ему пятнадцать, а мне — тридцать. Пусть принимает уроки жизни.       Весь девятый класс он на меня злился. И гнев его был силен. Но со мной он почти не разговаривал, а его успеваемость полетела вниз. Мне пришлось снова метафорически схватить его за шкирятник, чтобы помочь сдать экзамены. Он, якобы назло мне, крутил романы с девчонками из параллели. Никто из учителей не мог заставить его снять бандану и красные круглые очки. И я продолжал за него заступаться, не давая встать ему на учет.       «Пусть ходит в очках и с хренью на голове, — говорил я коллегам, — у него нет родителей, можно же ему дать хоть небольшую поблажку?»       «Он и так под вашим крылом прекрасно себя чувствует. Куда еще больше послаблений?» — бурчали они, а я не слушал их также, как и Димка.       Я был бы рад за него, по крайней мере, я так считал, если бы он нашел ту самую и забыл обо мне. Но я взрослым учительским взором видел, что делал он это только для того, чтобы спровоцировать меня. А я что? Я вообще-то не шестнадцатилетний мальчик-подросток с бушующими гармонами, мне уже тридцать и меня этим не проведешь. Пусть я до сих пор одинок, но кидаться на своих подопечных я бы никогда не стал.       К моему удивлению, Дима пошел в десятый класс. Не знаю, из-за меня ли, или он просто захотел поступить в университет, но я был рад, и в то же время ноша моя была тяжела. А ведь ему в десятом классе исполнилось семнадцать…       Мы помирились с ним легко и случайно. Мне показалось, он переболел влюбленность ко мне, и поэтому мы смогли нормально общаться. На деле — затаился и выбрал другой план действий.       Теперь он хотел узнать меня поближе как человека. По татуировке, которую как-то увидел у меня на руке, он сделал вывод, что я фанат произведений Лавкрафта. На День Рождения подарил мне «Хребты Безумия», не подозревая, что у меня и так вся полка заставлена книгами Лавкрафта, а «Хребты» — самая любимая.       Дима начал искать ключ к моему сердцу. Аккуратно, ненавязчиво, не как в восьмом классе. Кстати, те две строчки до сих пор хранятся у меня дома в тетради, в которой я пишу тексты песен.       Как-то раз Дима остался у меня после уроков по непонятной для меня причине.       — А я знаю, Анатолий Анатольевич, что вы… — он затаил дыхание, загадочно смотря мне в душу. — Рэпер! Я слышал ваши треки и даже нашел ваши баттлы!       — О Господи! — не выдержал я, хлопнув себя по лбу. Я-то думал, он опять начнет говорить о своих чувствах. — Только не говори, пожалуйста, никому. В песнях мата практически нет, а вот в баттлах, — я начал винить себя, что удосужился на них выступить, раскрыв свое лицо. — Охо-хо, да меня за такое легко могут уволить!       — Не скажу, — пообещал Дима, но глаза подозрительно хитро блестели. — Но только… за поцелуй, хорошо?       — Издеваешься? — я от смеси раздражения, удивления и злости чуть не забрызгал все слюной. — Что это ты мне предлагаешь?!       Дима плотнее прикрыл дверь и склонился надо мной, пока я тревожно вжимал булки в учительское кресло.       — Но мне ведь скоро восемнадцать…       — Через год!       — Не потому ли у вас нет девушки, потому что вы ждали, пока я вырасту? Долго же вам пришлось ждать — пять лет. Никто не узнает об этом. Как и о вашем творчестве. Ну, я же вижу, что вы тоже меня любите, — прошептал Дима у моего уха, стараясь вложить как можно больше сексуальной энергии.       Я знатно опешил от его заявления, но врать не буду — по спине пробежали мурашки. Этот наглец не стал ждать моего одобрения, а сам потянулся к моими губам, опаляя своим дыханием. Он впился поцелуем, наконец дождавшись его. Я хотел отстраниться, но он обхватил рукой мою шею и не давал двинуться.       Внутри что-то ухнуло и провалилось вниз. Разгорелось возбуждение. Я рыкнул, не в силах сдерживать нахлынувшее желание. Ключ был найден, а секрет, который утаивало от меня сознание, раскрыт. Мне чертовски нравился Дима. Но блять! Он ведь мой ученик…       Пока я метался в сомнениях, Дима ловко сел на меня, потеревшись о мой стояк. Я простонал, и мне напрочь отшибло все мысли, кроме одной: «Нет, только не работе. Меня же повесят! Посадят! На кол или в тюрьму — не знаю, и знать не хочу».       Я резко обхватил Диму за ягодицы и поднялся вместе с ним, потом опустил его на пол.       — Совсем не ведаешь, что творишь? В жизни есть свои законы, которые идут наперекор желаниям. Такое позволительно только после того, как выпустишься из школы, понял?       — Так, значит, все же взаимно? — улыбнулся Дима, у которого сейчас были мозги набекрень из-за ярого желания переспать с собственным учителем. Впрочем, у меня в данный момент, мозги не лучше.       — После одиннадцатого поговорим, — строго и злобно бросил я, поправляя уехавшие очки. Проказник больше не боялся моего холода, теперь он понимал, что то было лишь прикрытием.       И мы действительно поговорили после одиннадцатого. Очень долго, жарко и сильно. Прямо в день его выпускного. Тогда я уже не смог сдерживать себя. И тогда я на полную катушку показал, кто здесь доминант и провокатор. Дима получил разом желаемое за все годы своего ожидания. Буквально за каждый. Надеюсь, я не слишком изнурил его своими занятиями…