Предсмертное письмо

Чернозем столичный знает, судьбы все запоминает. Стоит вспомнить мириады, - из виду все упускает. На словах горазды все, кого повесишь на столбе. Применять маску на себе - не стать подобием тебе. Откроешь темные врата, исчезнешь там же навсегда. Разлуки лет течет вода, сквозь боль, утрату и года. Знамения ветер - добрый знак, но семейных уз потух очаг. Сквозь крик души и чувств рычаг той ночи вспомнишь полумрак. Весь изведясь, бросался в бой, как полководец молодой, Ведомый страхом и инстинктом перед твоим безмолвным ликом. Сквозь городскую тьму и даль немую, поспешно на передовую Метал вперед, нутром предвидев западню глухую. Срывая ветхую калитку, как в жаркий апрель, Пробегая по полю, поднимая следом пыльцы цветочной метель. Только теперь не звучит более соловьиная трель, Преукрасит молчаливую тишь плакучая виолончель. Упав на колени, я увидел тебя... И стало вдруг тошно от вида лица. До костей пробирала улыбка твоя, синими губами неестественно изогнутая. И бледная кожа твоя, и взгляд из стекла - веревкой перетянутая артерия. Дыхательные пути перекрытые, глаза карие пеленой смерти покрытые. С нажимом на шею наложена утварь, подобно жгуту - Спасению мнимому, а ты - ангелу падшему. Сути души и конца проповедного стоит выражение вопроса ответного: Враг или друг? Завершивший жизненного кровообращения круг. Взяв кухонный нож дрожащей рукой, ведомый промелькнувшей мыслью дурной. А, что есть пасть?... А что, если сдаться? Милостивой прихоти рефлекса отдаться Или дальше от истинного черта своего отрекаться? Но заметил в стеклянных глазах твоих правду, Сотворившую меж здравым рассудком и домыслом преграду: Дилемма жизни и смерти - в ней быть не может конца. Пока предел фантазии не пришлет философии гонца. Мне нет дела до учения смертных, в них нет смысла ни капли. Они все сталкивались с порочностью жизни едва ли. Не видели той пустоты в глазах трупа и ее чистоты: Когда лицезреешь суд смерти и освобождён от мечты своей ты. Не слышали крика, не слышали слова, не принимали естественного живого порока. Не выходя из тела инфантильного отрока, Ведь детство бессрочно, а взрослению не существует урока. По приходу смерть будет со всеми жестока. Да, смерть топит, душит, калечит, Но в конечном итоге все раны залечит. Демонизируют твари, ищущие Божью милость, Испуская очередную кровоточащую льстивость. Точно то же с тобой происходило тогда, Когда бормотала молитву, перед иконой сидя Святой Богоматери. Предполагая спящего меня, Пока ужасалось своих сновидений дитя. И каждый раз окружала тебя тишина, Ты устремляла взгляд чистый в небо, о знаке моля. Лишь намека на присутствие немое прося, Последний свой вздох в темноту унося... Но я не винил тебя никогда. Теперь лишь познал, в каком отчаянии пребывала всегда. Как кричала о помощи осиротевшая душа, Сопровождая улыбкой своей меня сквозь года. Это не слабость, а устройство нашего мозга, Когда в петлю идешь, но слышишь мысль отголоска. И объявляется парадоксальная загвоздка, - Сама проводится меж разумом и душою полоска. Та грань, что режет чувства и возносит рассудок. Она же грехи обличает, как последний ублюдок. Красотой обжигает, как букет незабудок, Наполняет тревогой голодный желудок. Мне сердце порвать не будет больнее, Зашейте все раны, но окажусь не смелее Паршивой дворняги. Не найти очага теплее И сути всего бытия помудрее. Отдамся я чувству, перейду все мосты, Пусть не будешь после смерти гордиться мной ты. Для меня нет в этом мире иного пути, Чем разрушить всевозможные разума черты. Что поразит сильнее разочарования? Наверное, - мнимая правда отчаяния. Но ты не поймешь, раз не отпустишь предание И не осветишься подробностью этого знания. Наш ум же на деле до безобразия прост. Даже пройдя увековеченный эволюционный рост, Мы задаём себе постоянный вопрос, - Кто душу нашу до Рая вознес? Чем смерти угодна концепция веры? Религия сущности не знает более меры, Ведь следом за ними придут революционеры - "Знатоки" современной живой биосферы. Писание трудов не создает для верующих оков, Никто ведь из них принять реальность не готов. Им легче поверить в мнимое чудо, Скрыв слабость свою за ликом абсолюта. Душе так угодно, душе так спокойней. Но кому же от покорности их на самом деле удобней? Сказать о феодальности священников не будет условней, Чем предостерегать от беды простолюдных отродий. Назовите меня ненавистником, коль будет потребность. Для нас равнозначно меж смертью и жизнью - одна лишь валентность. Судьба определится словом принадлежность, Благодаря чему нет больше смысла в понятии "прилежность". Все люди - зверьё в цирке мировоззрений. Разукрашенные клоуны - представители разновидности мнений. И в каждом из нас один такой искатель одобрений Сведет в колею остроконечных самоуничижений. Я знаю, о чем говорю, ведь ты не стала другой - Примерять маску очередного клоуна тебе не впервой. Скрывая нелицеприятную правду душевной красой, Смирившись с побочным эффектом - постоянной виной. Как рабу пред могилой твоей стоять на коленях, Поддаваться кресту в двух передних саженях. Самому находиться от тебя в двух ступенях, Воздержав лезвие у горла подле себя в полутенях. А в руках все теплится бумаги клочок, последней мысли твоей посмертной кусок. Что прочесть - то узнать, что оставить - принять. Вдруг не стоит лучше тот ум узнавать? Одно лишь написанное размашистым почерком доношение твое: "Предсмертное письмо". С неба в медленном танце упала снежинка, подражая завершающей историю точке. Растаяв на пропитанной чернилами строчке, вжилась памятью в тонком листочке. Разобьется слеза, как хрусталь среди балла, она же и капли в море не знала. Прозвучала испепеляющая труп последняя гамма. Сожги мое сердце, предрассудков всех пламя, На растаявшем снеге оставь завещание. Вознеси молитву мою, как последнее знамя, Пусть сгинет со мной непригодное знание. Треск огня и пути завершение, оставит последний твой знак мне знамение. Аккуратной рукой выводя все ношение, ты писала от скорби, предвкушая повешивание. Но тем тайны останутся вечней, ведь я слаб, и тем я человечней, Тем ярче горят, чем вычурней строки, на обгорелых кусочках твоих мыслей посмертных обломки. Пусть станется вечной твоя тишина, звенит в воздухе громко, покоем мир одаря. Последний мой вздох и последнее слово сохранит лишь бумага, не нуждаюсь в мнении кого-то другого. Ее не сожжешь, ведь уж сжег я себя, На пепле прочтя: "Сынок, не оставляй в могиле меня..."