Вопросов не имею

Символом наличия отношений в случае Гето были зубные щётки. Их было две. Обе торчали щетиной вверх из стаканчика на полке под зеркалом в ванной. Взгляд изначально бессмысленно за них ухватился, пока Гето думал, задергивать ли шторку до конца или не трогать её уже. Одна щётка точно была самого Гето. Срок её использования от силы достигал двух месяцев, но щетина топорщилась от центра во все стороны. Наверное, в этом была суть самого Гето – напор, давление, порывистость и терзание. Возможно, душа его последнее время выглядела ничуть не лучше, а то и хуже, ведь он обращался с ней подобным образом уже тридцать лет. Зубную щётку за такой период Гето, наверное, стёр бы об зубы до самого кончика ручки. Одному Богу известно, как там топорщилась и уже не справлялась, с чем там должна справляться, душа. Гето недовольно скривился, но взгляда не отвёл. "Надо достать следующую, а то десну уже который раз разотру в кровь". Он прекрасно знал, что вспомнит эту светлую мысль, только когда будет пить горячий черный кофе, от которого десна начнёт саднить и щипать. Но хоть формальная эта мысль – попытка позаботиться о себе. Он очень старался развить этот навык, но организованности в данной сфере его существования не хватало больше, чем на несколько недель. Так что щётка, срок годности которой часто превышает этот период, служила немым укором о несостоятельности и непоследовательности благих намерений. А с привычкой Гето к сверхобобщению – любых благих намерений в его жизни. – Завернись тогда уже в саван и ползи на кладбище, – как-то сказал ему Годжо. – Ой, это я с удовольствием, только умирать рано. Буду там приходящих пугать, прикидываясь приведением. После подобных заявлений Годжо щурил глаза в снисходительной улыбке. Годжо вообще многое по отношению к Гето делал со снисхождением, свойственным взрослым к неразумным, но милым детям. Гето оторвался от созерцания зубных щёток, приподнял голову и расслабил, разомкнув челюсти, которые большую часть дня были сведены с титанической силой. Горячая вода бежала по лицу, затекала в рот, наполняла его. Это расслабляло, напоминая ненавязчивую заботливую ласку. Всё, что сказано или, наоборот, осталось осадком невысказанности на языке, и вечные беспорядочные мысли, с водой вытекали из углов рта. Вода освобождала, успокаивала, уносила с собой тревогу об этом и любом другом дне этой или любой из альтернативных жизней. Там, где Гето смог бы промолчать там, где стоило, и сказать, то, в чем сам себе не хотел признаваться. Вода терпела, не осуждала и забирала это всё в слив. Периферическим зрением он отметил в зеркале свой раздраженный и отчаянный взгляд. Мысль о замене собственной щётки вспомнилась до кофе, когда Гето, активно травмируя дёсна, смотрел на вторую щётку в стакане. Если щётка Гето была олицетворением самого Гето и его терзаний, то вторая скорее характеризовала не только её владельца, а в общем отношение владельца к этим отношениям. Её использовали в этом доме аккуратно, редко, незаметно – так, что было непонятно, есть ли у неё вообще тот самый владелец. Может, она была элементом бутафории отчаяния, который помогал Гето думать, что в его тридцать он не одинок. По его собственным меркам, понимание того, что он в отношениях, всегда приходило через эту картину на подзеркальной полке в ванной. Последней точкой расставания тоже была чужая щётка, которая извлекалась из стакана и летела в мусорное ведро. Сколько же за все годы он выбросил чужих щёток, а с ними – своей надежды и планов – в мусор. В относительных цифрах мало, а в эквиваленте душевного ресурса – непостижимое множество. Гето взял щетку, провёл пальцем по щетинкам – сухие и упругие. Когда ей воспользуются в следующий раз, он не знал, но, видимо, надеялся, что пользователь в скором времени объявится, раз не выкинул, а небрежно поставил обратно. "Ой, да не важно это всё, может, мне просто лень идти до мусорки". Пускай Гето и был один в глубинном экзистенциальном понимании этого слова, но на самом деле одиноким он не был. У него довольно широкий круг близких друзей. Некоторые из них – семья. Ему нравилось осознание личного выбора этих людей и при этом уже неподвластная времени и собственной воле связь, которая с годами сформировалась между ними. Шоко… как в мусорку летела её щётка, он не помнил. На тот момент когда они с Шоко расставались, отношения превратились в настолько бесформенную и неопределяемую херь, что, может, и щётки там никакой уже не было, а если и была, то как единственная вещь с чётким названием и функцией. Гето старался. Никто не скажет, что он не старался сохранить те отношения. Правда, с годами после расставания, он чётко понял, что именно эта его упёртость в попытке стегать дохлую лошадь и привела к тому, что всё закончилось именно так. Оно, вероятно, и так бы закончилось, но ему хотя бы не пришлось самому расставаться с человеком, без которого невозможно представить любую из своих альтернативных жизней. Интересно осознавать парадокс, что твой самый близкий человек, совсем не такой, каким ты его видел раньше, словно ненастоящий, поддельный. Испытывая невероятную тягу и любовь, Гето гневался и раздражался, выжирал и выжигал себя этими чувствами, лишь бы не бросить всё через неделю, месяц, год и не оказаться около её подъезда. Те два раза он предпочитал не помнить. Весь этот мир, каждый в нём и сам он, издевались и пытали тем, что никто после этого расставания не мог быть по-настоящему настоящим, по-настоящему любимым, в том числе и сам Гето. Это не были отношения, которые делят жизнь на "до" и "после", но целая жизнь, в которой не было по-настоящему яркого "до" и уж точно никакого "после". Может, они с Шоко изначально не предназначались друг другу? Может, тот спящий Гето придумал настолько реальную Шоко, что даже в мечте с ней невозможно было прожить всю жизнь, зато можно было мучаться всю оставшуюся, – что ничего не вышло. Думать об этом до сих пор было очень трудно и муторно. Гето не находил начала своих рассуждений и никак не мог прийти хоть к какому-то логическому концу. В попытке выплюнуть мысленную жвачку он активно натирал голову полотенцем да так усердно, что волосы встали торчащим во все стороны ершом. Совсем как щетина на его щётке. Они были вместе треть жизни, учились вместе в одном ВУЗе, активно строили планы на взрослую жизнь, где будут деньги не только от стипендии. По крайней мере, Гето строил. Сказать, когда всё пошло не так, он не мог. Может, всё изначально было не так. Хайбара как-то в несвойственной ему печальной манере сказал: "Тебе не кажется, что твои серьезные отношения всегда портятся от твоего серьезного отношения?". Хороший вопрос. У Гето всегда было на него много ответов, таких чётких и понятных, что по-хорошему он никогда над ним не задумывался. Сейчас же, вновь столкнувшись с необходимостью определиться с наличием и качеством отношений, Гето его тоже себе не задавал. Он оправдывался утверждением: "забей, всё просто и легко, если этому суждено тоже исчезнуть, то лучше и не думать об этом серьезно". После расставания он старался особо не привязываться и уж тем более не надеяться, и делать миллион и одну скидку на всё на свете. Правда как показывала практика, это тоже не было гарантом сохранения отношений. Иногда с грустной усмешкой Гето думал, что в жизни не осталось ничего, кроме страдания. С годами он смог найти утешение в людях, в их поддержке, которую так отчаянно отвергал сначала, бежал от нее, считал неискренней. Больше всего поражало то, что каждый приходил и был в его жизни. Хайбара залетал чрезмерно активной суетой, тормошил, а Нанами открывал дверь своим ключом и наливал чай, когда Гето валялся с температурой. Но самый странный разговор как-то вышел с Годжо, к которому Гето приходил в дом незримой тенью. Рядом с Годжо было спокойно, сидеть у него на кухне или слоняться по комнатам, периодически заваливаясь рядом на диван. Годжо часто смотрел снисходительно или просто молчал, уткнувшись в книгу, отчего Гето не понимал, знает ли тот вообще о его присутствии рядом. Однако как-то раз, когда Гето вздыхал о страданиях и неудачах в бесконечном самоуничижении, уперевшись взглядом в экран телевизора, висящего напротив дивана в гостинной, Гето по голове прилетело книгой. Не столько больно, сколько отрезвляюще. Годжо смотрел нечитаемым взглядом и явно был готов бросить что-то ещё, если Гето не замолчит. – Терять людей можно не только в привычном понимании. Со всем, что происходит в твоей жизни, я потерял тебя. Годжо говорил с непередаваемой тоской и сразу уткнулся обратно в книгу (видимо, бросил он не ту, что читал, а лежавшую рядом). Гето изумился. В первую очередь тому, что, по всей видимости, он не был просто тенью. А во вторых, Годжо испытывал тоску. От неловкости Гето потер ушибленное место и начал глупо ёрничать и смеяться над собственными шутками. Момент, чтобы что-то прояснить, был упущен. Гето пытался обсудить этот эпизод с Хайбарой, но тот не дал ему дорассказать, а вместо совета опять задал вопрос: – Я не знаю, что имел в виду Годжо, но ты сам не думаешь, что в каком-то смысле потерял себя? От этой глубины, которой он не подозревал ни в одном из своих друзей, Гето окончательно выпал в астрал. Нет, задумываться над всем сказанным не было ни времени, ни сил. "Ну может и так, но это всё равно никого не волнует". Вывод был отличный. В конце концов так точно было спокойнее и безразличнее. Под этой маской отстраненности Гето продолжал метаться и мучаться, подозревая, что на все эти вопросы придется найти ответы. Звук поворачивающегося ключа в замке входной двери застал Гето на кухне. Тот как раз собирался нажать на кнопку приготовления кофе на кофемашины. Звук открывающейся двери сменился на щелчки закрывающегося изнутри замка. В ванной зашумела вода. Всё это тянулось, как обычно, достаточно долго для того, чтобы найти оправдания в стремительности происходящего и не достать вторую чашку, налив и в неё кофе. Гето плюхнулся в кресло, подогнув одну ногу под себя. Фигура выплыла из-за угла в коридоре. – Привет! – Хоть бы предупредил, что зайдёшь. – Пф, твой первый день отпуска, ты точно не спишь и точно дома, но вот то, что ты можешь быть не один, я не подумал. Гето чуть не поперхнулся. "Внимательный засранец!" – Не один? – Пока мыл руки увидел, что щетки две. Ну, и чья она? Гето всегда поражало, как Нанами умеет примечать всякое незаметное. Он был его лучшим другом и врать не хотелось, но, упаси Господь, сейчас обсуждать то, что для самого Гето ещё не проговорено и даже в полноте своей не принято. – Годжо приходил. Этот чистоплотный ублюдок потребовал щётку, видите ли он съел что-то мерзкое или цветное. Хрен пойми. Вот и стоит теперь. Хочешь, обдам кипятком и тебе отдам? Нанами обескураженно скривился. По выражению лица было очевидно, что доверия сказанному нет, а есть досада, что ему нагло врут непонятно зачем. – Вот блин! А я то уже порадоваться хотел. Ты, Гето, грёбанный однолюб. Ладно, не хочешь – не говори. Высказывания про однолюба всегда вызывали раздражение – не этому человеку небрежно бросаться такими определениями. Нанами давно и, скорее всего, навечно был в одних единственных отношениях. Почему при этом осуждали за однолюбство Гето, было непонятно. Почему его вообще за это осуждали? Да, современный мир смотрел на постоянные отношения двояко. С одной стороны, это так "мило", так "редко". А с другой, "так скучно", "полиамория рулит". В случае с Гето всё было ещё сложнее, мужчина однолюб – это так "романтично", "прекрасно", а с другой стороны – душнила и зануда, боящийся отказов. Но сложность была даже не в этом – он оставался вечно привязанным к отношениям, которых нет уже много лет. Нанами понимал, видимо, куда больше про своего друга, чем он сам хотел в себе видеть. – Ты сюда пришел антимораль читать? Я чудовищно стар для новых людей в моей завернутой в саван жизни. Нанами продолжил подкалывать его, да что уж там, откровенно ржать и потешаться. "Ладно, пусть смеётся, лишь бы вопросов больше не задавал" . Его друг всегда спрашивал напрямки, а после изнурительно молчал, выжидая. От этого Гето терялся и выпаливал самый простой и оттого точный ответ, который для себя ещё толком не сформулировал. Вся эта простецкая психология "хочешь знать – спроси", которую Нанами проповедовал своим поведением, действительно работала безотказно в большинстве случаев. Гето же чаще общался утверждениями, несогласные могли возразить или поспорить, но обычно это превращалось в бесплодные мудрствования, в которых каждый не слышал друг друга. Суть подобной манеры Гето была связана с тем, что подмечая мелочи – интонации, взгляды, даже атмосферу – и делая из этого тысячу и один вывод у себя в голове, в тот момент, когда Нанами просто уточнял происходящее вопросом, Гето вопросами уже не задавался – всё и так очевидно, кой толк спрашивать. Пожалуй, Нанами заботился о нём больше всех, а Гето этим пользовался, каждый раз доказывая себе, что в его жизни есть люди, которые им дорожат. В такие момент в груди становилось тепло и уютно. Сколько бы Гето ни возмущался, что дом похож на проходной двор, ключи у своего друга не забирал. Даже если бы жил с кем-то вдесятером – не забрал бы. Кто ещё может прийти с утра и озвучить самый важный для вселенной этого дома вопрос, просто помыв руки. Даже безответный – вопрос был спасительным, ведь обрел скорость и длину волны, отразился от стен и неуловимым эхом лёг на все предметы. Впервые Гето сможет задаться им и, возможно, найти ответ – чья же, для него, эта щётка. "Сейчас куплю новую щетку. Одну выкину, а свою поменяю на ту, которая лежит дома". План по захвату контроля над жизнью и ненужными мыслями был идеален – в итоге в стакане останется одна единственная щетка Гето, а на случай внезапных объявлений кого бы то ни было в ящике будет новая запасная, неиспользованная. Такая бурная активность в первый день отпуска вызвала бы у самого Гето к себе много вопросов, например – почему бы просто не выкинуть обе щетки, а новую, которая и так была дома, использовать. Пусть запасной и не будет до поры до времени. Но магазин был через дорогу, а на улицу стоило выйти хоть раз за день, так что все логично, понятно и вопросов не вызывало. У дверей магазина толпились школьники, видимо, время большой перемены, не иначе. Гето заметил как эта орда двигается по переулку со стороны его бывшей школы, когда смотрел в окно, чтобы понять какая там погода на улице. Возможно, школьников от силы было человек десять, но они были такими шумными, что по ощущениям занимали раза в три больше пространства, чем толпа большего размера. Гето в нерешительности остановился у края этого бушующего моря, пытающегося прорваться через дамбу дверей. По всей видимости в магазине и так было набито народу, в том числе всё тех же школьников, потому этой партии не повезло, и их не пускали. Гето надел на лицо маску небрежного равнодушия и устремился к двери в надежде, что перед ним, как перед Моисеем воды, расступятся. Море притихло, а воды действительно расступались, пока на пути не попался особо бойкий мальчишка. – Ребята! Я достану нам колу во что бы то ни стало! Обещаю! – Кой черт ты так орешь? – прошипел Гето в попытке обогнуть мальчика и всю нелепость его высказывания. – Пропусти. – Дяденька! Если вас пропустят, а нас нет, то это нечестно! У нас осталось мало времени до следующего урока, попросите охрану, чтобы нас запустили! Мы просто хотим купить колу. Последнее слово отрубило захлопнувшейся изнутри дверью магазина от, скорее всего, следовавшей за ним патетичной речи. Гето с охранником взирали через стеклянные двери на оставшихся снаружи школьников, сейчас походивших на толпу брошенных на уничтожение людей в минуты апокалипсиса перед дверьми бомбоубежища. Один Итадори смотрел через двери прямо на Гето с надеждой на справедливость. Магазин действительно был забит по большей части школьниками разных возрастов. – Каждый раз это безумие по будням, – вздохнул охранник. – Идите скорее, а то и покупать уже нечего будет. Щётка нашлась моментально, но Гето стал сканировать полки на предмет наличия Швепса. Его он любил, в отличие от всякой мерзкой сладкой колы. Швепса не было, зато было около десяти последних бутылок колы. "Ой, да чёрт бы их всех побрал этих малолеток!". Когда Гето пробили последнюю бутылку колы, он тоскливо рассудил, что этот жест доброй воли останется неоцененным, ведь школьники, скорее всего, уже побежали на урок. "Отдам эту сладкую бурду Хайбаре, он такое любит". Море действительно ушло, оставив после себя на асфальте ракушки фантиков и… – О! Смотрю, не пошёл на урок. – Я всем обещал, что куплю колу. Я от своих слов не отказываюсь никогда. – Ну конечно, ты же всегда держишь слово. – Чего? – Да ничего. Не знаю, сколько вас там было, но бутылок всё равно в магазине больше нет. Забирай и вали в школу. Итадори широко и глупо улыбнулся, забирая пакет. В этой улыбке было что-то такое, от чего можно подумать, что Гето отдал ему в руки не газировку, а веру в лучшее в каждом из людей. От этого вида у Гето защемило в ребрах. Всё это раздражало и расстраивало, ведь мальчику предстоит пройти то, что сотрёт с его лица улыбку сбывшейся надежды. – И правда, порадуйся, кто знает, может в жизни и не случится, что судьба подкинет ещё одну такую жизнеутверждающую встречу. Придется всё делать одному и самому. Короче, пожалуйста. Мальчишка слушал, уставившись на Гето своими широко распахнутыми, ярко-карими глазами, пока улыбка сползала с его лица. Итадори неожиданно стал необычайно серьёзным. Он смотрел, словно в душу, печально, грустно, так по-взрослому. – Надежда в лучшее есть всегда. Неужели ты от неё отказался? Гето терпеть не мог, когда ему тыкали незнакомые, особенно дети и подростки. Он обязательно поправил бы хама, но прозвучавший вопрос ставил в тупик и пробивал брешь в броне контроля, которую Гето только что надел, купив щётку. Итадори вдруг начал рыться в своём рюкзаке, а найдя что-то, завёрнутое в пакет, протянул Гето. – Думаю, что эта встреча и тебе даст шанс порадоваться тому, что надежда есть всегда. Купил вчера и забыл в портфеле. – Мальчик говорил очень серьёзно, но опять добродушно улыбался. Гето протянул руку, а Итадори в нетерпении пихнул ему пакет. Сорвавшись с места, он побежал в сторону школы, что-то прокричав напоследок. Слова слились в не имеющее никакого смысла, но очень энергичное – Я серьёзно! В пакете была банка Швепса. "Сегодня зайду, если будешь дома". Владелец второй щетки, все еще стоящей в стаканчике дома, был как всегда краток, даже в смс. Гето усмехнулся, убрал банку обратно в пакет, туда же закинул зубную щетку и решил пройтись, ничего не ответив на сообщение. Прогулка окончилась у другого угла того же дома, в котором был еще один магазин. Из дверей на него вышел Годжо со стаканом кофе в руке. Этот чертов ипохондрик, как всегда, был в маске. "Видимо, проделает в ней дырку для трубочки". – О! Гето.- Годжо сощурил глаза в улыбке. – Ну, привет. Сегодня день неожиданных встреч. Прикинь, общался сегодня со школотой. Даже узнал, как одного из них зовут. Как ты это выносишь каждый день, совершенно не понимаю. – И как же зовут? – Итадори. Забавный. – О, Итадори, так это мой ученик. Мы сегодня приехали на пробные уроки с классом сюда. Не спрашивай, какая-то новая приблуда министерства. – Странно, наверное, тебе оказаться в стенах нашей школы после стольких лет. – Есть такое. Разговор не клеился, да и Годжо как-то странно то и дело поглядывал на дверь магазина. – А ведь он очень похож на тебя в том подростковом возрасте. Упертый, шумный, умом не блещет… – Классно ты меня тогда воспринимал. – пробурчал Гето, сам тоже недоверчиво поглядывая на дверь. Он словно на расстоянии чувствовал чьё-то приближение. Ощущение знакомой энергии усиливалось с каждой секундой и наступало облаком тревоги. "Тьфу блин, какая еще энергичя". – А ещё он никогда не сдаётся и не теряет надежды. Помнишь себя такого? Дверь магазина открылась. – Извини, что так долго, думала ты уже ушёл. Ой, Гето? Явление, появившееся из магазина, спорхнуло по лестнице к ним. У Гето опять заломило где-то за грудиной. Сколько же лет он её не видел, сосчитать было трудно. – Привет, Шоко. В Гето поднялась волна гнева, застрявшая в районе кадыка. Сглотнуть её или выблевать на окружающих не выходило. Гето уставился на Годжо ледяным ненавидящим взглядом. Сам же Годжо щурил глаза и смотрел в свой стакан с кофе. Этот мудак мало того, что не предупредил его, так ещё и делал вид, что ничего, кроме неожиданной встречи трёх старых знакомых, не происходит. От нелепости ситуации Гето вело и мутило. Он даже не хотел спрашивать, выяснять, слушать объяснения. Если кто-то где-то спал, заставляя его видеть этот сюр, то пусть горит синем пламенем. Шоко беззаботно улыбалась и переводила взгляд то на Годжо, то на Гето, пыталась поддержать формальную милую беседу. Годжо что-то ей отвечал через маску и продолжал, по всей видимости, улыбаться. Гето просто стоял и иногда кивал в такт разговору. Он испытывал непереносимые чувства собственной неуместности и никчемности, давящие отовсюду и в то же время распирающие изнутри. У них с Годжо были эпизоды, когда их интересовали одни и те же девушки, но к реальным открытым конфликтам обычно это не приводило. В большинстве случаев самим девушкам нравился Годжо, а тот не проявлял никакой инициативы, оставляя все возможности Гето. Шоко одно время тоже явно была влюблена в Годжо, и иногда Гето думал, что она жалеет, что не встретила Годжо раньше, чем его. Годжо же был с ней всегда приветлив, даже весел, и проявлял, для его эгоистично натуры, много интереса. Именно тогда Гето обратил внимание на снисходительность во взгляде друга. Этот взгляд словно говорил – "тебе, убогому, уступаю из жалости". Они никогда это не обсуждали. Правда как-то раз, хорошо набравшись в баре после встречи выпускников, на которую Гето опоздал, они с Годжо пошли прогуляться. Невзначай завязались несвойственные для их дружеских отношений разговоры, и Гето со всей дури вмазал Годжо по лицу, когда тот опять посмотрел на него этим отвратительным взглядом после упоминания о Шоко. После они не общались какое-то время, но постепенно всё встало на круги своя. Гето до сих пор не мог понять, как же крепки нити привязанности, что он решил терпеть этого самовлюбленного хмыря, а тот не стал с ним обсуждать произошедшее. "Видимо, понял, за что получил". Но, очевидно, не понял, раз сейчас вышла такая ситуация. Теперь Гето даже не хотелось кого-то бить, ведь в поддых прилетело ему от самой безжалостной реальности. Стоило просто выровнять дыхание и надеяться, что от каждого последующего удара боли будет меньше. Гето совершенно выпал из нити беседы, не пытаясь даже сделать вид, что слушает. Он смотрел на пакет, в котором лежала банка газировки, и думал, что этот нелепый символ надежды в людей в жизни, где может быть хоть что-то просто и легко, стоит выкинуть вместе со всеми зубными щетками на всем белом свете. В какой-то момент Годжо попрощался, махнул рукой и направился по пути Итадори к школе. Гето с Шоко остались стоять у магазина. – Как твои дела? Гето молча улыбнулся, но отвечать не стал. Шоко улыбнулась в ответ. – Знаешь, я приглядываю за тобой через наших общих знакомых, ты молодец, но многого я не понимаю. – Естественно. Ведь многого не знаешь. – Ты как обычно безапелляционен. Ко мне у тебя, видимо, вопросов нет, но… Гето, ты хоть сам себе задаешь вопросы? Ладно, мне пора. Гето хмыкнул уже десятый раз за день и пошёл по направлению к дому. Хоть он так ничего и не ответил владельцу щётки, тот пришёл вечером. Стук в дверь – такое трогательное соблюдение границ, словно человек спрашивает, можно ли войти, а Гето словно может сказать нет. Вот бы жизнь тоже стучала в двери личного пространства, аккуратно переступала порог, если ей позволят, а не выламывала вход вместе с дверным косяком и стеной соседней квартиры. Гето шёл к двери по коридору, пытаясь убедить себя, что откроет её только из-за того, что не обладает всевидящими через предметы глазами и потому, не знает кто стучит. В момент когда поворачивался дверной замок, пришедший знал, что Гето в курсе, кто за дверью, и сам Гето недовольно скривился своему неудачному блефу – "я же даже не спросил кто там". Дожидаться, пока войдут, Гето тоже не стал, а открыв дверь, сразу отвернулся и побрёл по коридору на кухню. Пускай гость входил сейчас в его дом не так, как обычно это делала сама жизнь, но возможно, уходить он будет унося её с собой. Для такого изощренного воровства, действительно, нужна мнимая тактичность. Оказывается, что украсть можно, только придя к Гето в дом, ведь жизнь сейчас зародилась именно в этом коридоре, между ними двумя, и давила на спину, подгоняя в кухню. Иногда Гето думал, что было бы здорово уметь перемещаться в свой собственный пустой и безлюдный мир. Тогда можно признаваться себе в чём угодно, ведь признанное останется в нём, а не в этой нелепой реальности. Пускай даже в том мире не было бы вообще ничего, кроме тишины и пустоты, только пол под ногами, и, может, какой-нибудь символический кубический пейзаж. Но такой техникой он не обладал. Они сидели за столом друг напротив друга. Гето ненавидел себя за то, что был настолько непоследовательным. Он много думал, много говорил, а в итоге знал, что делать будет иначе, но даже в этом пытаясь себя обмануть. Как в той сказке, где солдат варил кашу из топора, он чувствовал себя обманутой бабкой. При этом солдатом и бабкой он чувствовал себя одновременно, да что уж там, даже варящимся в горшке топором. Почему-то именно сегодня, хоть ему и хотелось чисто гипотетически бежать в несуществующие миры, на самом деле убегать ему надоело. Внутри было пусто, а между ним и человеком напротив была сама жизнь. Она корёжила и кривила все восклицательные знаки, грозясь согнуть их в вопросительные. Это чувство присутствия здесь и сейчас текло реками в пустоту сердца, вытесняло рассуждения, вымывало всё ненужное из головы и одновременно принимало всё что бы в тебе ни было. Как он мог не открыть дверь тому, рядом с кем появлялась суть существования. Это невозможно было объяснить, описать, можно было только встать, подойти и через прикосновения – поделиться, а через взгляды – передать. В кои-то веки в Гето не было утверждений, в нём были вопросы, на которые никак не находилось ответов. Он хотел спросить, узнать, услышать что-то, что могло раньше и не приходить на ум. Все вопросы за много лет, которые раньше задавали ему голоса друзей, про надежду, потери, про то, что такое любить кого-то, кружили голову. Он искал ответы в этих движениях, ощущениях, чужом прерывистом дыхании. Хотелось спросить, пусть даже это неуместно, не вовремя, лишь бы… лишь бы ему ответили. Когда это вообще всё началось? Кто же этот человек ему, кто он этому человеку? – Я… Скажи, почему ты… ? Гето утыкался лбом в чужую шею, нависая всем телом над лежащей под ним причиной своих вопросов. Чужие руки гладили его спину, потом проходились пальцами вниз по животу. Он не видел чужого взгляда, но чувствовал, как тот скользит вместе с движениями рук по телу. Гето поднял голову и смотрел на это лицо, призакрытые глаза, вдруг именно в них будут ответы? Но ответом были поцелуи – влажные, нежные, одними губами. Жизнь Гето стала теперь вопросительным знаком. Он знал, что так будет, ещё когда утром обратил внимание на вторую зубную щетку. А может и раньше, когда впервые сделал необъяснимо неожиданный шаг. Тогда время выяснений, действительно было упущено, но именно в тот момент, Гето только так, как сейчас, мог показать свою благодарность, что когда-то давно был увиден настолько, что его могли потерять. Гето боялся столкнуться опять с этим надменным взглядом. Но может взгляд был просто маской, которую носили не снимая уже много лет, за которой скрывалось что-то, что происходило между ними теперь. Как сам Гето носил маску вечного безразличия и восклицательных знаков. В такие момент это было очевидно, ведь масок больше не было. Были только они и бесконечное море вопросов, в котором так хотелось плыть дальше, куда бы ни суждено было приплыть. Если Гето уснул, пожелав увидеть во сне другую жизнь, в уверенности, что знает, какой она должна быть, то он явно не знал. Может потому этому Гето пришлось пройти через все тернии, потерять надежду, пережить страдания, погрузиться во тьму, но в итоге прийти к их настоящим потребностям и желаниям. Цель сна изменилась с его течением. Каждый из этих двух Гето не хотел просто быть с кем-то конкретным, а – верить, надеяться, стать увиденным, снять маски и просто быть с тем, кто примет тебя любым. … Гето проснулся. Луч солнца из приоткрытого окна пиявкой впился в глаз. Голова немного гудела от недосыпа, зато в теле была приятная истома и нега. В ванне шумела вода, а из кухни пахло кофе. Возможно, на самом деле причиной пробуждения стало не солнце, а звук выключившейся кофемашины. Гето скинул ноги с кровати и понял, что море вопросов обмелело, но всё ещё здесь. Стоило воспользоваться этим и… воду в ванной выключили. Гето направился по всё тому же злосчастному коридору к причине всех этих сменяющихся звуков. Дверь в санузел была по обыкновению открыта, а причина стояла у раковины и смотрела в зеркало. Сейчас Гето узнает всё, о чём так жаждал спросить и… – Годжо! Твою мать! Ты что, чистишь зубы моей щеткой?!