Ода о любви к Тарталье

Чёрные тени ласкают щёки, обнимают своей прохладой после губительного солнца. Хочется облокотиться о нетронутые мёртвыми стены, прижаться всей открытой кожей к пыльному полу и вкусить покой. Забыться здесь навсегда, в мнимых объятиях святынь и упокоенных. Никогда не спящих, не осуждающих и принимающих своей светлой благодатью такую мерзкую, никчёмную душу. Влажный хрип наверняка их разбудил, помешал вечной тишине и поднял пыль с икон. Она ударяется коленями о протёртый до тонких нитей ковёр, покачивается, с трудом собирая в себе остатки людской воли – негоже пасть ниц перед иконой святого так небрежно и безобразно. Безобразнее, чем уже есть. Мягкий женский говор разбавляет тёплую тишину: – Господи боже, не войди в суд с рабами Твоими, и защити нас от губительного поветрия на нас движимого, – Пальцы складываются в кулак, ноющие мышцы с трудом приподнимают его вверх. Стоит ей закрыть глаза, как всё начинает кружиться, – Пощади нас смиренных и недостойных рабов Твоих в покаянии с тёплою верою и сокрушением сердечным к Тебе. Кровоточащие костяшки пальцев болят. Что-то там жжётся, колется, помогая не уйти куда-то в небытие, куда манило непроизвольное закатывание глаз. Вся роба растрепалась, висела нитками на сгорбленных от изнеможения плеч. Но сухие, потрескавшиеся губы продолжали шептать, игнорируя стекающий холодный пот по вискам. Боль в горле прорезалась хрипом в блаженном шёпоте. – Милосердному и благопременительному Богу нашему припадающих и на милость Твою уповающих. Ибо твоё дело еже миловати и спасати нас, Боже наш, и Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну.. – И святому духу! Раздался излишне звонкий и полный радости хлопок в ладоши. Слишком мерзкий для этой тихой святой земли в глубоких, холодных землях. Она чуть качнулась, ибо мерзкая мысль о том чтобы сдаться вдруг пронеслась по ноющим коленям и рёбрам. Происки дьявола, этого падшего жалобного создания. – И святому духу, ныне и всегда, и во веки веков, Аминь.. – Это как-то грустно, не находишь? – Шаги сзади сопровождались звоном металла. Этот ничего неведающий отпрыск смел касаться своими грязными пальцами усыпальниц святых..! Неважно, она тут же поправляет себя. Бог милостив, и простит этого глупца, потому что все мы создания Божьи. Она сжимает пальцы крепче, целует костяшки, покрытые землёй и кровью. Господь её любит, она, целованная Богом, не окажется в обиде в доме Отца своего и Создателя милого. –  Подобному тебе не место здесь, – Она наконец опускается на пятки и чуть оборачивается через плечо, морщась. Он смел играться с мощами, накручивая их на палец. Но младенцам тоже прощают игру с крестом во время крещения, – Ежели ты желаешь очиститься, я могу тебе помочь.. – Милая, уйми ты уже свой бред, – Он бросает мощи в сторону, и наклоняет голову набок, напоминая уродливую, забитую лису, – Мои уши скоро отвалятся от твоих бесконечных молитв. Снаружи раздался гром. Девушка вздрогнула при внезапной вспышке, осев совсем на старый ковёр, уткнувшись спиной в угол алтаря. Уродливые, дьявольские козьи уши выгорели на сетчатке её глаз. Целованный дьяволом стоял перед ней, жертва, обернувшаяся козлом отпущения. Безбожный слепец, павший в объятия греха. Тот, кто поддался их влиянию. – Твои речи на меня не подействуют, – Она подаётся вперёд, упирается ладонями в пол, – Не смей осквернять своим грешным телом это место! Сгинь, приспешник зла, названный Тартальей! Распятый Иисус на серебряном кресте не угрожал своим видом, казалось, даже не пугал. Но она всё равно сжимала его отчаянно, вытянув перед собой. Воцарившуюся тишину наполнил шум дождя снаружи, и пробивающиеся капли сквозь гнилые доски церкви. Тарталья улыбнулся чуть шире, слишком довольно, и поднял руки вверх. –  Ада, милая, мы уже проходили через это. Ты так напугалась моих рожек? А я думал, они милые. – Это следы Дьявола в твоей крови! – Она повысила голос, встав на колени и обхватив крест двумя руками, – Покайся, и Господь тебя простит! Сейчас ни ушей, ни рогов в нём не было. Он напоминал человека, грязного и слишком бледного, но человека. Она морщится, дёрнув головой. Совсем недавно оно обращалось настоящим чудищем, слишком огромным, слишком сильным. Слишком страшным. Он щурится. Улыбка не уходит, но бездонные глаза её не касаются, смотрят куда глубже, чем все святые вместе взятые здесь. Неужели Господь оставил эти земли..? – Ада, милая. Тёплый, низкий голос удивил своей шероховатостью. Слишком мягко. Слишком приятно, как эти губу повторяют её имя так часто, и так нежно. Она хмурится, не понимая. – Ты опять забыла? Пустошь заразила и тебя.