—
3 октября 2025 г., 12:44
Они не могут поделить этот кусок плоти вот уже четыре года.
— Меня тошнит от тебя, — прошипела Шошанна, вглядываясь в зеркало.
— Не будь такой наивной. Повзрослей, в конце концов, —
Эммануэль всегда отвечала резко, не щадя.
— У тебя больная голова.
— Ты хочешь удивить меня этим?
Она подошла к Шошанне ближе, наклонилась к ней и взяла за подбородок. Ее руки сухие, ногти сколоты, а голос злой и жестокий. У нее в глазах — что-то жуткое, мигает, как маяк, охваченный огнем прямо посреди темного моря.
— Это война, девочка. Мы все сходим с ума. Успокойся и перестань ныть.
Когда Эммануэль злилась, Шошанна получала пощечину.
И сейчас Эммануэль злилась.
Шошанна знала, что будет вечером: она расслабит ее плоть в горячей ванне, заставит потерять контроль, а потом снова сделает это. Власть над телом была только у Эммануэль.
***
И Эммануэль можно было все. Когда становилось совсем невыносимо, она запиралась в кабинете и затыкала Шошанне рот. Заставить ее замолчать. Вдохнуть и выдохнуть, посчитать до десяти, двадцати, ста, тысячи — неважно, сколько понадобится. Остатки совести растерялись после того, как в голове созрел план — кровавый, изящный, точно жемчужные алые бусины. Таких нет в природе, и Эммануэль создает их сама. Прямо сейчас, когда опирается об угол стола и задирает юбку — грубо, потому что плевать. Шошанна просит другого. У нее зеленые глаза и сухие волосы, потому что она совсем не ест — только курит. Ее одежда пропахла табачным дымом. «Думай о Марселе, — хнычет она, как капризный ребенок. Иногда у нее прорезается воля, и она даже пытается требовать. — Думай о Марселе». Но Эммануэль можно было все. С телом и сердцем — все, о чем душа утробно воет, скулит на полную луну, как побитый пес. — Ты действительно?.. — пытается подать голос Шошанна. Она почесывает шрам на щеке — нервный, уродливый жест. — Заткнись и не мешай мне, — Эммануэль отвечает спутанно, туманно, раздвигает ноги шире и касается холодной ладонью мокрой промежности. — Я ненавижу тебя. — Я ненавижу его. Честно говоря, Марсель так не умел. Никто так не умел. Медленно облизнуть два пальца — на затравку. Чуть стянуть трусики — немного наивно, очень аккуратно (ей кажется, он был бы аккуратен). И войти резко, чтобы Шошанна подавила в себе крик, задушила мораль, наказала за богохульство и за молитвы Дьяволу — иначе как еще назвать то, что ей теперь так часто снится? Боль Шошанны чувствуется приятным жжением внизу. Не нужно ничего представлять, когда он прямо сейчас ходит по холлу и осматривает каждый угол. Их разделяет один этаж. Вместе с ним толпа младших офицеров, его подручных, и их шаги заглушают остальной шум — но не заглушают шум крови в ушах, когда она надавливает на клитор сильнее. У нее есть одна точка, и если поймать нужный момент и чуть сильнее нажать на нее, то перед глазами фейерверк, а в голове — красный огонь, точно такой, какой будет завтра. Шошанна пыталась объяснить Марселю, что ей нравится и чего она хочет, но получалось как-то нелепо и глупо. Они все еще стараются и будут стараться — после войны у них будет больше времени. Но сейчас, когда ее кровь еще льется, Эммануэль можно все. Она бы хотела сделать это перед зеркалом. Можно и перед тем, что висит здесь на стене. Во весь рост — Шошанне будет мерзко. Что она хочет увидеть в отражении? В первую очередь, его лицо и укусы на своей шее — грязные, непристойные, примитивные, животные, как из дешевых романов для проституток, — ну и пусть. Время начинает течь медленнее, когда она нарочно отгоняет от себя волны эйфории. Она училась этому эффекту: подружки говорили, что потом будет приятнее. Конечно, они обсуждали это. Один раз, но все-таки это было. Она сама подтолкнула их к этому разговору, потому что Эммануэль можно было все. Она отгоняет и отгоняет — и уже не может терпеть: пальцы сами движутся быстрее и хаотичнее, лишь бы поймать приятную судорогу. Шошанна закрывает глаза и последний раз пытается свести ноги, но Эммануэль ударяет ее по руке. Так сосредоточилась, бедная, что не услышала, — или сделала вид, что не услышала, — как скрипнула дверь. С губ почти сорвалось имя. С судьбой играть так приятно. Поясница выгибается, пальцы ласкают соски. Эммануэль слышит, как он тихо становится у нее за спиной и непристойно заглядывает за плечо. Это то, что так нужно им двоим. Он смотрит, и Шошанна знает, что он смотрит: тяжелый взгляд чувствуется спиной. И она улыбается-скалится самой себе. — Вы сейчас очень не вовремя, — голос Эммануэль даже не спотыкается. Злые глаза зыркнули строго, и Шошанна замечает: у него во глубине взгляда тоже поселился огненный маяк, лента греховного пламени. — Хотел попросить у вас карандаш, — какая невинная мелочь для полковника. — Продолжайте, я не хочу вас отвлекать. Но она соскакивает со стола, и юбка снова прикрывает колени, прячет от чужих глаз тонкую бледную полоску кожи между чулками на подвязках и трусиками. — Уже отвлекли, — огрызнулась она и потянулась за карандашом. Шошанна обессиленно выдыхает, сжимает и разжимает кулаки. — Держите. Он принял его и покрутил меж пальцев. — И кого же вы представляли? — Не делайте вид, что не услышали, — недовольно скрестила руки. — Хочу услышать это сейчас, — его тошнотворная гнилая усмешка, от которой Шошанну мутило. — Ну же, Эммануэль, не отказывайте себе. Я прервал ваши девичьи шалости, и мне очень жаль. Она горделиво вздернула нос — это у нее от Шошанны. — Вас. Я представляла вас. Он изогнул бровь — как будто эти слова ему в новость. — А что? — фыркнула. — Вас это удивляет? Я живой человек. Плоть гнила изнутри. Сладкий трупный запах вызывал головную боль. Мухи непрестанно жужжали и больно кусались. Шошанна не могла спать. — Вне сомнений. Из-под фуражки его глаза выглядели особенно зловеще. Ей всегда нравился этот кожаный плащ. Шошанна боялась — Эммануэль сгорала. Судороги души так волнительны. Ей все равно, о ком он сейчас думает: об Эммануэль или о Шошанне. Но сердце Шошанны колет ревность — или это падальщики терзают голодное, мертвое тело? — И что вы представляли? — Как вы заходите сюда, — не стесняясь, бросая вызов. Шошанна смотрит на нее сердито. — И все? Она даже не краснеет. Зачем краснеть, если завтра он умрет под визги и стоны своих соотечественников. — …Как вы заходите сюда и берете меня на этом столе. — Сзади? — Сзади, — кивает. — И вы хотите именно так? — Да. Он подходит ближе. Берет ее за подбородок, точь-в-точь как Эммануэль, и зло, издевательски скалится. Зачем улыбаться ей, когда завтра ее красивое тело поднимется в воздух от силы взрывчатки и, порванное на багровые куски, со скользким звуком шлепнется о землю. Ее кровь и мясо попадут на стены соседних домов, но в общем месиве она не найдет себя. Подходит — и разворачивает к себе спиной, кладет на стол, прижимает голову рукой и раздвигает ноги. У Шошанны внутри — горит, бурлит адский котел. Она ненавидит Эммануэль. Но Эммануэль можно все. Если он поймает нужный момент и доведет ее до оргазма, она в благодарность загадает желание, чтобы он точно завтра умер. Господь должен пообещать ей лично. Если она не сдержится и все-таки тихо, испуганно, стесняясь, но простонет его имя, скажет ему «Пожалуйста», он в благодарность загадает желание, чтобы она точно завтра умерла. Сатана должен пообещать ему лично. — Не против? — вежливо спрашивает так, как будто хочет подсесть к ней в ресторане, и расстегивает ремень. Металлический звук бляшки туманит Шошанне голову — это музыка предвосхищения ужасного. Эммануэль улыбается ей и кивает. Полы кожаного плаща мазнули по обнаженному бедру — холодное, жестокое касание будущей смерти. — Уж услужите даме, — фыркает последний раз, опираясь на локти удобнее. Не успевает протянуть последнюю гласную, потому что резко — больно. Но если Эммануэль можно все, значит, и Шошанне — тоже? И когда она выгибается, как кошка, поддается ему навстречу в последний раз, содрогается в невозможном удовольствии, с обветренных губ срывается — Он выцеловывает дорожку на ее спине. Она слышит его тяжелое дыхание. Яремная вена пульсирует под его пальцам. Голос Эммануэль сплетается с его голосом, и она слышит их резонанс: — Умница. Шошанне можно все.
