Ничья тётя Люда

      Вообще-то она много дней не была Людмилой, как бы не сникал страничками паспорт. Она была в тех летах, когда спрашивать о возрасте у девушки уже как-то некрасиво. Телом она была почти такой же широкой, как и её душа, румяной от пара и часто благоухающей котлетами. Находившиеся с ней на короткой ноге школьники величали её не иначе, как тётей Людой. Жизни таких людей стабильны, как металлические сваи.       Она будто бы родилась уже такой, потрёпанной и улыбчивой, среди жестяных тарелок с жидким пюре и супами, стаканов сладкого чёрного чая и шума столовой. Так и не скажешь, что в детстве она мечтала, как станет известной певицей, вся в блеске, софитах и истовых рукоплесканиях. Ни слуха, ни голоса, ни хотя бы ума у неё, разумеется, не было. Зато имелись ранняя беременность и совсем не буйный чернобровый муж, дрожащий по бутылке водки, двое детей, что вышли внешностью в мать. Она зачем-то даже любила построенную семью. И очень — розовые пионы, крупные, как и её кулаки. Но муж никогда не дарил их. Таких, как она, бывает, стыдятся обворовать карманники.       Готовить Людмиле не то чтобы нравилось, скорее она не задумывалась, не склонная к рефлексии. Она вбирала нелепейшие из мелодрам, искренне ахая и вздыхая, растила герани. Домашнюю работу она беспробудно выполняла из незапятнанного чувства долга, даже чинила краны, и оттого, что больше не знала занятий. Главным её переживанием было то, что она не влезает в очередное безвкусное платье, предложенное подругой. Таких, как она, эволюция не зажевала лишь из брезгливой жалости.       Мрачный жнец приходил к ней, простуженный и хромой, едва не столетие служащий почтальоном, газету вручал ей лично в ладони, почти застенчиво спрашивал: «Как ты тут, Людочка?» — и целовал, как клюнув, её костяшки устами, иссушенными в прошлых эрах, когда всё ещё звенела его коса. Она смущалась, кокетливо жалась в плечах и отвечала, что, как всегда, потихоньку. В губы таких обычно целуют слюняво и равнодушно. Жнец знал, что она замужняя, и лишь потому не позволял себе прикоснуться повыше кистей.       Жизни таких продолжаются до последнего, с ржавой водой стекают в ванны и раковины. Так что пока Людмила сильна и видна, как бывает приметен высокий дубовый шкаф. Пока ученики начальных классов плюют манку с комками, а трудовик братается с физруком. И, может быть, остаются ещё для неё хорошие сплетни. И, может быть, завтра будет чуть более тёплым кисель. Может, кто-то подарит Людмиле хотя бы красную розу, а все автобусы хоть на миг остановятся посмотреть там, где она идёт, в этом приземистом, тесном городе охры и сизых улиц.       Или сумрак однажды станет сочиться из глаз и в сердце, и она позабудет, зачем вставать по утрам, и никакого смысла в человечестве так и не появится, и станет совсем тяжело, и кто-то, конечно, заплачет над её маленьким, глупым существованием. А после выкинет из головы и пойдёт за булочкой с маком. Может, всё толком и не закончится, а растянется, как плавленая резина дешёвых подошв.       Но кто-то давеча прошептал, что пожилая цыганка с кубинской сигарой меж золотых зубов стонала, предсказывала одно: мол, если станет совсем темно, она зажжёт свет.