Последний аргумент

Все началось с пустяка, с какой-то глупой, неосторожной реплики Репортёра, сорвавшейся с языка в ответ на колкое замечание Бледного. Он уже и не помнил, что именно сказал. Слова смешались в единый комок напряжения, который теперь висел в пространстве. Гость не кричал. Никогда не кричал, его гнев был тихим, леденящим, и оттого в тысячу раз более страшным. «Ты абсолютно невыносим, когда пытаешься умничать», – произнес Гость, и его голос был ровным «А ты всегда невыносим! Безмозглое дурачье!» – выпалил Репортёр, всё ещё ослепленный обидой и желанием уколоть. Это была ошибка. Последнее, что он успел увидеть – это как исчезла та привычная, жуткая улыбка с лица Гостя. Её сменило абсолютно пустое, каменное выражение. И тогда всё произошло слишком быстро. Гость сделал один шаг, плавный и бесшумный, длинные, костлявые пальцы впились в запястья Репортёра с такой силой, что тот ахнул от боли и удивления. Его с размаху прижали к стене, так что голова отскочила о стену, в ушах зазвенело. Хватка была стальной, не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление. «Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе, с кем ты разговариваешь?» – голос Бледного был низким, вибрирующим змеиным шипением, полным угрозы причинить боль. Его глаза, черные и бездонные, впились в него, не оставляя возможности отвести взгляд. Репортёр, как и ожидалось, задрожал. Сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Испуганный комок подкатил к желудку. Он ждал, что эти пальцы сожмутся, сломают ему кости, он видел себя со стороны – жалкую, пригвожденную к стене добычу. И сквозь этот абсолютный страх, пробилась горячая, стыдная, нежеланная волна возбуждения. Она ударила в низ живота, заставив кровь прилить к лицу. Тело, вопреки воле и инстинкту самосохранения, отозвалось на эту близость, на эту демонстрацию грубой силы. Между ними, в тесном пространстве, где его прижимали к стене, возник то самое твердое, недвусмысленное доказательства его собственного позора. «Нет, – промелькнуло в голове панической искрой. – Это просто адреналин. Испуг. Сейчас пройдет, – пытался себя успокоить Репортёр.» Но оно не проходило. Напротив, становилось только сильнее, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Он сам не ожидал от себя такой… извращенной реакции. Его разум кричал об опасности, а тело изгибалось в немом приглашении. Гость замер. Его собственный гнев, кипевший секунду назад, мгновенно испарился. Он смотрел на этого человека. Растерянного, покрасневшего, с бешено колотящимся сердцем, которое чувствовал сквозь грудную клетку, и видел его с совершенно новой стороны. Бледный поднял большой палец, медленно проведя по вздувшейся вене на шее Репортёра. Тот сглотнул, и его веки дрогнули. Гость наклонился чуть ближе, его губы почти касались уха Репортёра. «А что это тут у нас? – прошептал он, и в его голосе впервые за весь вечер появились знакомые Репортёру сладкие, язвительные нотки. – Неужели тебе нравится, когда с тобой так обращаются?» Репортёр издал сдавленный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Он инстинктивно, почти незаметно, потянулся бедрами навстречу давлению, ища трения и ответной реакции. Гость тихо рассмеялся. Звук был низким, бархатным, и он, казалось, вытеснил остатки гнева и напряжения. «Так-так, молодой человек, – прошептал он, проводя кончиком носа по горячей щеке Репортёра, вдыхая его запах страха, стыда и возбуждения. – Какие же тёмные и грязные секретики ты от меня прятал… Думал, я никогда не узнаю?» Он не стал ждать ответа, вместо этого его свободная рука, та самая, что только что ласкала его шею, резко опустилась вниз. Длинные, костлявые пальцы с силой впились в тот самый ноющий выступ. Хватка была болезненной, сжимающей, почти унизительной через ткань джинсов. Репортёр ахнул, его глаза снова широко распахнулись, на этот раз от шока и боли, смешанной с пронзительным, запретным удовольствием. «Тц, – цокнул языком Бледный, его улыбка стала широкой и довольной, обнажая ряд слишком белых, слишком ровных зубов. Он сжал еще немного, заставляя Репортёра выгнуться и издать короткий, задыхающийся всхлип. – Тише, тише. Не надо лишнего шума. Мы же просто выясняем отношения, верно?» Он придвинулся еще ближе, полностью стирая любую дистанцию. Его ледяное дыхание смешалось с горячими, прерывистыми выдохами Репортёра. Пальцы Бледного наконец ослабили хватку, сменив болезненное давление на медленное, плавное растирание. Его движение было почти ласковым, но контекст превращал его в самую развратную из пыток. Репортёр застонал, беззвучно, его голова беспомощно откинулась назад. «Забавно, как быстро тело забывает про гордость…» Его рука резко прекратила ласку. Репортёр непроизвольно рванулся вперед, ища потерянный контакт, и тут же застыл, сгорая от стыда. «Нет, нет, мой нетерпеливый. Всему свое время. И свое место.» Холодные пальцы вновь коснулись его – на этот раз вцепились в волосы и резко, без всякой нежности, потянули голову вниз. «На колени», – прозвучала тихая, не терпящая возражений команда. Разум Репортёра на мгновение взбунтовался. Такое нахальное обесчещивание задело его, но ноги, предательские и слабые, подкосились сами, и он грузно опустился на холодный пол прихожей. Он сидел на коленях, его щека оказалась на уровне пояса Гостя, а взгляд упирался в темную ткань брюк, скрывавшую то, что сейчас стало для него центром вселенной. Гость стоял над ним, и Репортёр чувствовал на себе его тяжелый, довольный взгляд. Он смотрел на него сверху вниз, как на вещь. Длинные пальцы принялись за пряжку ремня. Щелчок, затем шипящий звук молнии. Холодный воздух коснулся пылающего лица Репортёра, а после… что-то твердое, упругое и ледяное шлепнуло его по щеке. Сначала один раз, легко, почти нежно. Потом сильнее. Похлопывания стали ритмичными, унизительными, как будто пощечины, но куда более откровенными и похабными. Плоть Бледного оставалась инертной, лишенной той животной, мгновенной реакции, что была свойственна людям. Ему требовалось время, нужны были правильные стимулы, не физические, а психологические. А что могло быть лучше, чем использовать свое тело как орудие унижения, чтобы разжечь в другом тот самый огонь, который в итоге должен был зажечь и его? Он заставил Репортёра открыть глаза. Член Гостя был таким же, как и он сам: бледным, неестественно гладким, с легким, чуждым человеческой анатомии изгибом. Он был холодным, как и кожа его хозяина, и эта температура казалась кощунственной на фоне всепоглощающего жара, охватившего Репортёра. «Ну же, – мягко прошипел Бледный, его пальцы вновь впились в волосы, направляя его лицо. – Ты же хотел этого, так получи.» Он не толкал его с силой. Он просто направлял, не оставляя выбора. Кончик уперся в сомкнутые губы Репортёра. «Открой рот», – последовала команда. Губы разомкнулись сами, предательски послушные. Следующее, что почувствовал Репортёр, – это холодную, гладкую плоть, скользящую по его языку. Вкуса почти не было, только ощущение чужеродности, нечеловеческой прохлады и легкий металлический привкус. Он попыталось отстраниться, но рука в его волосах держала мертвой хваткой. «Глубже», – прозвучало над ним, и в голосе впервые зазвучали нотки настоящего, нетерпеливого желания. Его голову толкнули вперед. Холодная плоть прошла дальше, мимо его зубов, глубже в глотку, вызывая немедленный, судорожный рвотный спазм. Слезы выступили на глазах, он задыхался, его тело напряглось, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело. Гость не двигался, давая ему привыкнуть, но не из сострадания. Он смаковал ощущение власти, которое было для него слаще любого физического удовольствия. Его пальцы ласково перебирали пряди волос, и этот нежный жест был верхом насмешки, подчеркивающей полный контроль над тем, кто корчился у его ног. Сам биологический акт его не возбуждал. Пульсация в его собственном теле была лишь следствием, побочным эффектом от созерцания полного подчинения. То, что заставляло его кровь двигаться быстрее, было не теплотой чужого рта, не его влажностью или спазмами. Нет. Это было осознание того, что воля другого человека сломлена, что его тело, его достоинство: всё теперь принадлежит ему, Гостю. Он наблюдал, как Репортёр пытается сглотнуть, как его горло судорожно борется с вторжением, и чувствовал прилив холодного, безраздельного торжества. Его гортань, мягкое небо и язык судорожно сокращались, пытаясь вытолкнуть инородное тело. Раздавались тихие, мокрые звуки «кхх... гхх...», когда его дыхание прерывалось, наталкиваясь на непреодолимую преграду. Из уголков его рта тонкими, блестящими нитями стекала слюна. Она капала на его подбородок, образуя мокрую, похабную дорожку, и падала тёплыми каплями на его собственные брюки. Он всхлипывал, и этот звук, смешанный с рвотными позывами, был отвратительным и бесконечно эротичным для Гостя. Слёзы, вызванные чисто физиологической реакцией организма, текли из глаз Репортёра, смешиваясь со всей этой влажной, жалкой смесью на его лице. Он был осквернён, унижен и выставлен во всей своей биологической неприглядности. И всё это время его тело, преданное и запутанное, откликалось на это постыдным, твёрдым возбуждением. Это было прекраснее любого оргазма. Видеть, как существо, еще недавно пытавшееся огрызаться, теперь беспомощно и покорно принимает его, вот что было его истинным наслаждением. «Тихо, – прошептал Бледный. – Дыши носом. Расслабь горло.» Чудовищно. Позорно. Его глотку словно насиловали, он был на коленях, его рот был заполнен, его дыхание контролировалось другим. Когда он пытался инстинктивно отстраниться, чтобы вдохнуть, рука в его волосах впивалась, возвращая его на место и перекрывая отступление. Внушительная длина и изгиб члена Бледного были выверены так, чтобы блокировать дыхательное горло ровно настолько, чтобы вызывать панический ужас удушья, но не давать ему полностью потерять сознание. Нос, единственный источник кислорода, был заложен от слез. Каждый судорожный, свистящий вдох через него был мучительным и недостаточным, лишь подчеркивая, что его жизнь сейчас зависит от милости того, кто его мучает. А милости не было. Были лишь короткие, расчетливые моменты, когда Гость слегка отступал, позволяя ему сделать один единственный жадный, хриплый вздох, прежде чем снова погрузиться в него. И в этом ужасающем акте доминирования была своя, извращенная прелесть. Репортёр попытался кивнуть, показать, что понимает свое положение, и это движение заставило член глубже проникнуть в него, вызвав новый спазм. Но на этот раз, сквозь рвотные позывы, он почувствовал ответное пульсирующее движение внутри себя. Гость наслаждался этим. «Вот так, – одобрительно прошептал Гость,– Вот так, мой хороший мальчик.» Движения становились увереннее, глубже. Репортёр перестал бороться, он просто позволил этому происходить. Его руки беспомощно лежали на коленях, его тело было инструментом в руках Бледного. Он сосредоточился на дыхании, на странном ощущении холода, заполняющего его изнутри, на звуке собственных подавленных всхлипов и тяжелом, учащенном дыхании над его головой. Идея о том, что он, взрослый мужчина, стоит на коленях, его используют самым унизительным образом, и это раззадоривает его, была настолько варварской, что сама по себе становилась топливом для вожделения. Он попытался сжать бедра, чтобы как-то сдержать нарастающую кульминацию, но это лишь усилило ощущения. Ткань джинсов натерла его, и по спине пробежала судорога. Он издал сдавленный, похожий на стон звук, который был немедленно поглощен телом, заполнявшим его рот. Гость, казалось, чувствовал каждое его напряжение. Его движения стали чуть более насмешливыми, Репортёр только и мог, что чувствовать, как давление внизу живота становится невыносимым. Как каждый спазм его горла, каждый толчок, заставляющий его давиться, посылает новый заряд электричества прямо в пах. Его дыхание стало частым и поверхностным, вырываясь носом прерывистыми свистящими звуками. Волна оргазма подкралась внезапно. Одна секунда – он давился, пытаясь хоть как-то дышать, чувствуя, как чужая плоть растягивает его глотку. Следующая – белый, ослепляющий напор. Горячая волна ударила изнутри, и с тихим, сдавленным всхлипом, который тут же застрял в его пережатом горле, его тело выплеснуло всю накопленную напряженность прямиком в тесные брюки. Стыд лился по его жилам знойно и вязко, как и семя, сейчас безнадёжно пачкающее его одежду. Именно так, как он не кончал с самых юных, неопытных лет – быстро, неконтролируемо, позорно. Только тогда, когда его спазм прошел, Бледный наконец позволил ему освободиться. Он выскользнул из его рта с мягким, влажным звуком. Репортёр просто безвольно осел на пятки, его подбородок и губы были мокрыми, глаза остекленевшими и ничего не видящими. Перед его затуманенным взором возникло бледное лицо Гостя. Тот присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Длинные пальцы легли на его пылающие щёки – похлопали по ним легко, почти игриво, как будто пытаясь привести в чувство. Большой палец провёл по его мокрому подбородку, стирая капли слюней. «Ну кто у нас тут такой податливый? — вопросил он с притворным умилением. — Кто у нас тут такой грязный? А? Моя умная, послушная собачка.» Гость коротко рассмеялся, видя смущенную реакцию Репортёра. Он отпустил его подбородок и встал, глядя на него сверху вниз. «Встань, — скомандовал он уже без намёка на ласку. — И приберись за собой. Мне не нравится этот запах.»