Сигареты после пар

Спустя несколько недель выработался ритуал. Негласный, но неукоснительный. Ровно через пятнадцать минут после окончания последней пары они встречались у дальнего, самого старого корпуса, того, что пахло сыростью и старыми книгами. Место было безлюдным, за углом, у заросшей диким виноградом стены. Идеально для того, что они теперь делали. Сначала это было неловко. Молчаливое вручение сигареты от Жана, короткое «спасибо» от Эрена, несколько минут стояния рядом, пока дым смешивался с осенним воздухом. Разговор сводился к дежурным фразам: «Как пара?», «Нормально», «Завалили кого-нибудь?», «Пока нет». Но постепенно лед тронулся. Не сразу, не с душевных излияний, а с мелких, бытовых деталей, которые просачивались в разговор как-то боком. Как-то раз, после особенно утомительной микробиологии, Эрен, затягиваясь, буркнул. — Задолбала эта общепитовская бурда. Хоть бы дома что сварганить, да лень. Жан, привычно кашлянув от дыма, удивился. — Ты умеешь готовить? — Умею, — коротко отрезал Эрен, глядя куда-то в сторону забора. — Зик научил, когда мы мелкие были. Не жрать же одни макароны. Но делаю редко. Херня это всё, стоять у плиты. Жан несколько секунд молча переваривал эту информацию. Эрен Йегер, который умеет готовить. В голове не складывалось. — А я… — признался он неохотно, — я ужасно готовлю. Яйцо даже нормально пожарить не могу. Пробовал по видео учиться, но всё или горит, или сырое. Эрен фыркнул. — По видео? Ты серьёзно? Там же показушники все. Надо чувствовать, а не по таймеру смотреть. — А как тогда научиться? — спросил Жан с искренним, почти детским интересом. Наступила пауза. Эрен потушил окурок. — Смотреть, как кто-то делает. Или чтобы кто-то показал. Без всей этой херни с красивой картинкой. Больше они к теме готовки в тот день не возвращались. Но через пару дней, когда Жан в очередной раз пожаловался на пригоревшую гречку, Эрен, не глядя на него, бросил. — Ладно, в следующий раз, если не забуду, покажу, как яйца нормальные делать. Только не ной, если не получится. Жан просто кивнул, скрывая странное чувство — смесь недоверия и чего-то вроде предвкушения. Открытия сыпались, как осенние листья — мелкие, незначительные, но постепенно складывающиеся в какую-то новую, более объёмную картинку друг о друге. Оказалось, Жан до дрожи боится пауков. Не просто не любит, а именно иррационально, по-детски боится. Эрен, узнав это, не стал смеяться. Только усмехнулся уголком губ: «Серьёзно? От этой мелочи?». А на следующий день, когда они снова встретились, без слов стряхнул того же паучка со скамейки, прежде чем сесть. Оказалось, Эрен до сих пор иногда слушает ту самую группу, которую они слушали той ночью в парке. Не афиширует, но в его плейлисте пара треков затесалась. Жан узнал об этом случайно, когда Эрен, роясь в телефоне, чтобы поставить музыку в наушники, на секунду вывел экран на всеобщее обозрение. Он ничего не сказал, но внутренне почему-то удовлетворённо отметил этот факт. Оказалось, Жан разбирается в архитектуре не только по учебникам. Он мог, глядя на их унылый корпус, вдруг сказать: «Вот этот пристрой — поздний совдеп, чисто утилитарный, а вот основное здание — уже с намёком на сталинский ампир, но обрезанный, бюджетный вариант». Эрен слушал эти тирады, сначала скептически хмыкая, а потом начал по-своему вникать. Как-то раз он сам указал на соседнее здание: «А это что, тоже ампир обрезанный?». Жан, удивлённый, подтвердил: «Да, почти». И после этого они минут пять молча курили, изучая фасад, как будто видели его впервые. Ритуал оставался прежним: сигарета, пятнадцать минут, редкие фразы. Но внутри этих рамок что-то менялось. Исчезла натянутость. Пропала необходимость заполнять тишину. Они могли просто стоять, каждый со своими мыслями, и это не было неловко. Это было… привычно. Как-то раз, когда Жан протягивал сигарету, его пальцы на секунду коснулись ладони Эрена. Раньше он бы дёрнул руку. Сейчас просто закончил движение. Жан рассказывал о своей очередной кулинарной неудаче, не сдержал лёгкой улыбки над собственной беспомощностью. И Эрен, к своему удивлению, улыбнулся в ответ — не насмешливо, а как-то по-другому. Они не стали друзьями в классическом понимании. Не звали друг друга в гости, не делились глубокими секретами, не болтали часами. Они просто встречались. Каждый день. У дальнего корпуса. С сигаретой в руке и парой необязательных фраз. И в этой простоте, в этой предсказуемости, неожиданно для них обоих, зародилось что-то новое — не громкое и не яркое, но прочное, как тихий осенний ритм, под который можно было просто существовать рядом, не боясь быть отвергнутым или непонятым. Потому что правила были просты, а ожидания — минимальны. И, возможно, именно в этой минимальности и таилась самая большая ценность. Их логика «после пар за корпусом» просуществовала ровно две недели. Потом вмешались Флок и Марко. Флок, с его радаром на любое отклонение от нормы, подловил Эрена на третьей «пропаже». — Йегер, — он пристроился к нему в коридоре, ухмыляясь. — Ты что, в секту подался? Или тайную любовницу завёл? Каждый день на двадцать минут испаряешься. В тот же день, за обедом, Марко с похожим, но более мягким удивлением спросил у Жана. — Ты что, на дополнительные по архитектуре записался? Каждый раз после пар тебя не найти. Ответы — «покурить» и «в библиотеку» — не сработали. Флок и Марко были упрямы и подозрительны. Их вопросы не были злыми, скорее любопытными, но они создавали ненужное внимание. Тот факт, что «курят» и «ходят в библиотеку» они одновременно, и пропадают на одно и то же время, быстро сложился в подозрительную картину. После очередного допроса, когда они оба, почти синхронно, сказали «вышел подышать» и «захотелось чаю», они встретились взглядами в конце коридора. Без слов было понятно: эта схема себя изжила. Встретиться, чтобы обсудить это, оказалось сложнее, чем просто сесть на лавочку. В итоге они написали друг другу почти одновременно. Жан: Это начинает привлекать внимание. Эрен: Заебали уже. Жан: Надо что-то менять. Эрен: Предлагай. Только не «дружить семьями». Решение родилось само собой, в ходе перепалки сообщениями. Они не стали договариваться встретиться. Они просто пришли к молчаливому соглашению. Больше не каждый день. Их встречи за корпусом стали редкими, раз в неделю, а то и реже, и всегда спонтанными — когда точно были уверены, что их не хватятся. Вместо этого основным пространством для контакта стал мир внутри их телефонов. Переписка оказалась неожиданно… лёгкой. Без необходимости смотреть в глаза, оба позволяли себе больше. Сначала это были короткие, осторожные реплики: скидывание мемов, обмен новостями в духе «препод-старуха сегодня чуть не умерла от моего ответа» или «начерталку снова завалили все, кроме меня». Потом постепенно стало проскальзывать что-то личное, замаскированное под шутку или нейтральное наблюдение. Жан мог написать: «Видел сегодня у ворот того чёрного кота. Ты прав, он действительно похож на нашего уборщика». Эрен отвечал: «Говорил же. Только уборщику не хватает такой же презрительной морды». А ещё у них появилась новая игра — публичная перепалка. Они заметили, что окружающие давно привыкли к их «вражде». И решили этим пользоваться. Теперь, встретившись случайно в переполненном коридоре или в столовой, они разыгрывали спектакль. — Йегер, подвинься, ты весь проход занял, — Жан говорил это ровным, чуть свысока тоном, каким всегда с ним разговаривал раньше. — Сам иди, Кирштейн, или у тебя кроме чертежей в голове ничего не помещается? — Эрен огрызался, делая раздражённое лицо. Окружающие — одногруппники, случайные студенты — либо отводили взгляд, либо с интересом наблюдали за «конфликтом». Флок, если был рядом, одобрительно хмыкал. Марко старался не вмешиваться, но смотрел с беспокойством. А потом, расходясь в разные стороны, они доставали телефоны. Эрен: Видел лицо той девочки с рыжими волосами? Она аж поперхнулась. Жан: Да. А Флок поверил. Он тебе потом будет рассказывать, как я «опять лезу». Эрен: Пусть рассказывает. Зато теперь у нас алиби. Враги при всём честном народе. Жан: Абсурд. Эрен: Ага. Забавно. И они оба, по разные стороны корпуса или уже в своих домах, глупо ухмылялись в экраны. В этой игре была своя, странная интимность. Они стали соучастниками маленького заговора на глазах у всех. Их «вражда» стала ширмой, за которой пряталось что-то другое — не дружба даже, а какое-то странное, молчаливое товарищество по несогласию со всеми остальными. Иногда, в эти редкие, ничем не примечательные дни, Эрен ловил себя на мысли, что ждёт, когда телефон завибрирует с новым сообщением. Не потому что скучно. А потому что там, в этом цифровом пространстве, была единственная точка, где он мог быть не «Эреном-циником», а просто собой — саркастичным, да, но без необходимости постоянно держать оборону. И Жан, со своей стороны, перестал быть «занудой Кирштейном». Он оказался тем, кто может понять шутку про декана-кота и ответить своей, не менее едкой. Они стали видеться реже. Но как-то… ближе. Не в физическом смысле. А в том, что между ними теперь было общее, секретное поле, засеянное мемами, симуляцией ссор и короткими, но ёмкими фразами в мессенджере. Это было тихо, незаметно и абсолютно их. И оба, кажется, предпочитали эту новую, виртуально-театральную реальность громким декларациям и неловким попыткам «дружить» на скамейке в парке. Это работало. Пока что. Марко был наблюдательным. Слишком наблюдательным для своего образа вечного добряка. Он заметил перемены. Сначала — мелочи. Как Жан, обычно безупречно вежливый и сдержанный, мог вдруг тихо фыркнуть, глядя в телефон в перерыве между парами. Необычный для него звук. Потом — странное отсутствие привычного раздражения на лице Жана после их «публичных стычек» с Эреном. Он выходил из столовой, где только что «поссорился» с Йегером из-за места, не с нахмуренным лбом, а с каким-то… задумчивым, даже слегка отрешённым видом. Будто его мысли были где-то далеко от этой перепалки. И главное — Флок. Флок, который раньше смаковал каждое столкновение Жана и Эрена, теперь отмалчивался или отшучивался чем-то общим. «Да они вечно, как кошка с собакой», — говорил он, но без прежнего ехидства. Будто тема стала для него скучной или, что хуже, закрытой. Все эти кусочки мозаики сложились у Марко в голове в тревожную картинку. Он был тем, кто знал Жана дольше и, как ему казалось, лучше других. Кто помнил, как тот сгорал от неразделённой любви к Микасе и потом долго, болезненно отгораживался ото всех. И Эрен Йегер в эту картину не вписывался. Он был хаосом, цинизмом. Друг Флока, человек с непредсказуемыми выходками и репутацией отъявленного пофигиста. Марко искренне не понимал, что Жан мог в нём найти. Он решил поговорить. Не как однокурсник, а как тот, кто считал себя вправе беспокоиться. Поймал Жана после пар, когда тот как раз отправил сообщение и убирал телефон в карман. — Жан, можно на пару слов? — Конечно, Марко. Что такое? — Жан вздрогнул, словно пойманный на чём-то. Они вышли на крыльцо. Шёл мелкий, противный дождь. Марко, обычно улыбчивый, сейчас был серьёзен. — Слушай, я, может, лезу не в своё дело… — начал он, нервно поправляя ремешок рюкзака. — Но я заметил. Ты и Йегер… что-то поменялось. — Ничего не поменялось. Он как раздражал, так и раздражает, — Жан нахмурился, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Вот в том-то и дело, что нет, — упрямо покачал головой Марко. — Раньше после таких ваших стычек в столовой ты ходил хмурый полдня. Сейчас… не знаю. Ты будто в себя уходишь. И телефон твой стал слишком часто гудеть. Жан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он недооценил Марко. — Просто мемы скидываем иногда, — буркнул он, отводя взгляд. — Посмеяться над нашими же придурками-преподами. — С Эреном Йегером? — Марко не скрывал недоверия. — Жан, ты в курсе, что он собой представляет? Флок от него вечно с приключениями возвращается — то их менты гоняли, то они где-то в ебенях застряли. У него вечные проблемы, вечное недовольство. Он… токсичный, что ли. Слово «токсичный» прозвучало неуверенно, но Марко явно вложил в него весь свой страх за приятеля. — Он использует людей, пока ему удобно, а потом посылает куда подальше. Я видел, как он с Флоком общается. Тот перед ним на задних лапках порой танцует, лишь бы не остаться одному. Ты так не должен. Ты не такой. Жан слушал, и внутри у него поднималась волна раздражения. Кто дал Марко право судить? Что он вообще знал об Эрене? Он видел только оболочку — грубую, колючую. Он не видел того, что видел Жан: растерянность у железной дороги, тихий голос, признающий свой страх близости, неловкую попытку протянуть сигарету как знак перемирия. Марко не знал об их странной, тихой игре в переписке, где не было ни лести, ни обязательств, только сухой, честный юмор и понимание без лишних слов. — Марко, — сказал Жан тихо, но твёрдо. — Я ценю твою заботу. Но это моё дело. Я разберусь. — Я просто хочу, чтобы ты держался от него подальше, — настаивал Марко, и в его глазах читалась искренняя тревога. — Он тебе ничего хорошего не принесёт. Ты только посмотри на его компанию: Флок, который сам не знает, кто он, этот молчун Бертольт, Райнер, который только о работе и может говорить… Это же сломанные люди, Жан. Ты не такой. Ты цельный. Тебе это не нужно. «Сломанные люди». Фраза резанула по живому. Потому что в какой-то момент Жан и сам почувствовал себя сломанным. После Микасы. После всех этих лет в одиночестве за своей каменной стеной. И в компании этих «сломанных», как ни парадоксально, он чувствовал себя… менее сломанным. Может, потому что они не требовали от него быть цельным. Не ждали, что он будет «хорошим человеком». — Я сказал, разберусь, — повторил Жан, и в его голосе впервые за всё время их знакомства прозвучали холодные нотки. — Спасибо за совет. Он развернулся и зашагал прочь, не слушая, что Марко прокричал ему вслед. Дождь бил в лицо, но Жан его почти не чувствовал. В голове гудели слова Марко. «Токсичный». «Использует». «Держись подальше». Он достал телефон. На экране горело непрочитанное сообщение. От Эрена. Просто картинка с котом, который смотрел с убийственным презрением. Подпись: «Наш декан, когда я зашёл пересдавать микруху». Жан посмотрел на картинку, потом на уходящую в дождевую мглу спину Марко. Два мира. Один — безопасный, предсказуемый, с добрыми советами и чёткими границами. Другой — хаотичный, колючий, полный недоговорённостей и странного, цифрового товарищества. Он открыл чат с Эреном и написал. Жан: Только что мне рекомендовали держаться от тебя подальше. Говорят, ты токсичный и всё такое. Он не ждал быстрого ответа. Но он пришёл почти мгновенно. Эрен: Ну и правильно. Я же предупреждал. Самый токсичный придурок на районе. Эрен: Кто это был? Марко-мама? Жан: Угадал. Эрен: Ну, он в чём-то прав. Я — дерьмо. А ты — пай-мальчик. Несовместимые вещи. Наступила пауза. Жан стоял под дождём, глядя на эти строки. Потом его пальцы сами вывели ответ. Жан: Может. Но иногда дерьмо удобнее лепить, чем пытаться быть идеальной статуей. Она всё равно трескается. Он отправил и тут же пожалел. Слишком личное. Слишком откровенное. Ответ пришёл через минуту. Дольше обычного. Эрен: Тресни тогда красиво. А то Марко расстроится. И сразу следом. Эрен: Завтра после третьей пары. Уборщик на нашем этаже в отпуске. В туалете у лестничной клетки никого не бывает. Сиги у тебя будут? Жан ухмыльнулся сам себе, стоя под ледяным дождём. Марко советовал держаться подальше. А Эрен предлагал тайком встретиться в грязном туалете, чтобы выкурить по сигарете. Абсурд. Идиотизм. И почему-то именно этот идиотский вариант казался ему сейчас единственно правильным. Он стёр следы дождя с экрана и написал: Жан: Будут. Флок заметил третьим. И в отличие от Марко, его реакцией была не тревога. Это был чистый, неразбавленный интерес афериста, учуявшего новую, многообещающую аферу. Первой ласточкой стало то, как Эрен реагировал на телефон. Раньше он мог проигнорировать вибрацию, отложив проверку на «когда-нибудь потом». Теперь же его рука рефлекторно тянулась к карману, особенно в минуты затишья после пар. И выражение лица, когда он смотрел на экран, было не привычным отстранённо-скучным, а... сосредоточенным. Не улыбался, нет. Но и брови не хмурились. Это был нейтралитет, который у Эрена приравнивался к живому, почти болезненному интересу. Потом Флок поймал их взгляд. Случайно. В столовой, после одной из их постановочных перепалок. Эрен, огрызнувшись на какую-то реплику Жана, уже разворачивался уходить. Их глаза встретились на долю секунды — и Флок, с его натренированным на фальшь взглядом, увидел не раздражение, а что-то вроде молчаливого «щас напишу». А Жан в ответ едва заметно, веко дрогнуло — не кивок, а скорее тень кивка, — прежде чем он сделал каменное лицо и ушёл в другую сторону. Игра. Флок понял это сразу. Он сам был мастером по играм. Но эта игра была непохожа на их с Эреном балаган. Она была тихой, скрытной, почти интеллектуальной, построенной на умолчаниях и полутонах. И это его задело. Не ревность, а азарт охотника, обнаружившего, что его напарник тайком ходит на другую, более изощрённую охоту. Он начал с лёгких подколов, проверяя почву. — Йегер, ты чего такой задумчивый? — спрашивал он, когда Эрен убирал телефон после короткой переписки. — Альма-матер на грант проверила? Эрен отмахивался, но уже без прежней лёгкости. В его молчании чувствовалась натянутая струна, готовая дрогнуть. Тогда Флок пошёл в атаку. Его оружием стали мемы. Глупые, нарисованные на скорую руку в первых попавшихся редакторах. Первый он скинул Эрену, когда они сидели на кухне в общаге, в клубах чайного пара. На картинке был принц-жаба и готическая башня. Подпись: «Сказка о том, как жаба полезла в башню, а та оказалась с Wi-Fi». Эрен посмотрел, фыркнул и сказал: «Идиот». Но не удалил картинку. Флок понял — попал в самое яблочко. Подколы стали регулярными, почти ритуальными. Флок ловил момент, когда Эрен проверял сообщения, и тут же вкрадывался в его периферийное зрение. — О, принцесса твоя пишет? — спрашивал он с преувеличенным сладким интересом. — Не забывай про нас, простых смертных. — Отъебись, — рычал Эрен, но щёки его слегка заливал румянец — не от смущения, а от яростного раздражения, что его раскусили. — Ладно, ладно, — Флок поднимал руки в показном умиротворении. — Я ничего не говорю. Тихо радуюсь за тебя. Наш суровый Йегер нашёл себе роман в интернете, всё дела. Он состряпал ещё мем: два пиксельных человечка обмениваются бумажками, а вокруг них пылают кричаще-розовые сердца. Подпись: «Любовь в эпоху цифрового консерватизма». Эрен, получив это, уже не просто фыркал. Он отправил в ответ: «У тебя, кроме этого, дел нет?». Что для него было почти откровенным признанием. Флок был на седьмом небе. Он не спрашивал прямо, не лез с дурацкими советами, как Марко. Он просто наслаждался спектаклем. Наблюдал, как Эрен, этот циник и мастер по сарказму, вляпался во что-то нелепое и трогательное. И самое смешное — Эрен это понимал и бесился именно от этого понимания, от собственной уязвимости. Однажды, когда они втроём с Райнером и Бертольтом тушили в комнате, насквозь пропахшей ночными бдениями и пылью, Флок не выдержал и громко, на всю каморку, спросил. — Йегер, а вы с Кирштейном уже свидания в библиотеке назначаете? Или там у вас уже отдельный абонемент на шёпот в книгохранилище? Райнер заржал, глухо и грубо. Бертольд смущённо крякнул. Эрен налил себе чай с таким видом, будто наливает цианистый калий, и лицо его было белее стен. — Флок, — сказал он ледяным, ровным тоном, от которого стало тихо. — Твои шутки деградируют вместе с твоими мозговыми клетками. Перестань. — Ой, простите, ваше высокомерное величество, — Флок склонился в преувеличенном поклоне. — Не посмел потревожить вашу эпистолярную идиллию с каменной глыбой. Эрен ничего не ответил. Но через час, уже поздно вечером, Флок получил от него сообщение. Не текст. Просто скриншот их с Жаном диалога, где они обсуждали очередной тупой мем про декана. Ничего личного, просто сухой, почти механический стёб. Но сам факт того, что Эрен это прислал, был знаком. Белым флагом. Мол, «да, видишь, ничего особенного, заткнись уже». Флок ухмыльнулся в темноте, освещённой лишь экраном телефона. Он добился своего. Он стал в курсе. Непрошеным, но принятым соучастником этой странной игры, только со своей, шумной стороны. И теперь его подколы были уже не столько проверкой, сколько частью нового ритуала. Такой же неотъемлемой, как и переписка Эрена с Жаном. Он даже как-то, проходя мимо Жана в полупустом коридоре, бросил ему под ноги листок с нарисованным кривым сердечком и стрелой Купидона, пробивающей два потрёпанных учебника — «Микроэкономика» и «Сопромат». Жан поднял листок, помедлил, потом медленно поднял глаза на удаляющуюся в конце коридора спину Флока. Ничего не сказал. Но вечером Эрен написал Флоку: «Кирштейн говорит, ты рисовать учись. Стрела кривая, будто ты её левой рукой из окна метил». Флок расхохотался. Всё было идеально. Его лучший друг запутался в какой-то абсурдной, тихой истории с самым неожиданным человеком. И Флок мог теперь бесконечно стебаться над этим, чувствуя себя и немного преданным, и бесконечно развлекаемым. Это была лучшая драма сезона, разворачивающаяся прямо у него на глазах. И он точно не собирался пропускать ни одного акта. Но Флок перегнул палку в пятницу, когда нервы у всех были на пределе, а воздух в общаге казался густым от усталости. Всю неделю он выжимал максимум из темы, и его шутки становились всё менее абстрактными и всё более адресными, язвительными. Он начал присылать Эрену скриншоты из какого-то дурацкого романтического аниме с подписью «Вы с Жаном, когда думаете, что вас никто не видит». Потом начал громко «спрашивать совета» при Райнере: «Йегер, а если я хочу культурно провести время с архитектором, куда лучше сойти? В планетарий? На лекцию про готические соборы?». Эрен терпел. Отвечал грубостями, игнорировал, однажды даже швырнул в него пустой банкой из-под колы, оставив липкий след на стене. Но внутри копилось раздражение, густое и тяжёлое, похожее на шипение перегретого котла, готового взорвать крышку. Взрыв произошёл в комнате Флока, когда тот, довольный как слон, показал Эрену новый «шедевр»: коллаж, где лицо Эрена было наклеено на тело балерины в пачке, а лицо Жана — на тело принца из «Лебединого озера». Бумага была ещё тёплой от принтера. — Ну что, как тебе хореография вашего эпистолярного балета? — ухмыльнулся Флок, явно гордый своей находчивостью. Эрен молча взял телефон Флока из его рук, посмотрел на мерцающую картинку, удалил её и швырнул аппарат на скомканное одеяло. — Хватит. В его голосе не было даже злости. Была плоская, выжженная усталость. Именно эта мертвенная интонация и вывела Флока из себя окончательно. — О, серьёзно? Хватит? — Флок вскочил с табуретки. Его лицо, обычно растянутое в похабной ухмылке, стало резким, угловатым. — А что, собственно, хватит, Йегер? Ты что, наконец-то признаешься, что у вас там роман? Что вы тайно встречаетесь в каморке уборщицы? Да блядь, вся общага уже в курсе, что ты каждые пять минут в телефон пялишься, как голодный пёс на миску! — Это не твоё дело, — сквозь стиснутые зубы процедил Эрен, не глядя на него. — Не моё дело? — Флок фальшиво рассмеялся, и смех его был сухим и колким. — Мы с тобой дружим, как минимум, пытаемся изображать дружбу, сколько лет уже? А ты ведёшь себя как девочка-подросток с первой влюблённостью! Только вот в чём прикол, Эрен? Вы же не ебётесь! Вы даже не встречаетесь по-человечески! Вы просто… общаетесь. Пишете друг другу тупые мемы и договариваетесь покурить в вонючем сортире! Так в чём, блять, смысл всей этой конспирологии? Чего вы прячетесь-то? От кого? От меня? От Марко? Вы что, государственную тайну обсуждаете? Или вам просто нравится чувствовать себя избранными, у которых есть «секретик»? Это так по-детски, блять! Флок выпалил это на одном дыхании, сгорбившись, будто выплеснул наружу что-то тяжёлое и гадкое. Он стоял, тяжело дыша, и в его глазах горела не злоба, а какое-то обидное, едкое разочарование. Бесила не «дружба» Эрена с Жаном. Бесила эта дурацкая, ненужная тайна, это упорное закукливание. Потому что если это ничего не значит — зачем её так яростно хранить? А если значит — почему он, Флок, его друг, остаётся за бортом, объектом для колкостей, а не доверенным лицом? Эрен смотрел на него, и слова Флока, грубые и прямые, как удар кулаком в солнечное сплетение, медленно доходили до сознания. Они не доходили до сердца — оно было глухо и защищено бронёй, — но доходили до холодной логики, до самого дна усталости. «Вы просто общаетесь. Чего вы прячетесь?» Он никогда всерьёз не задавал себе этого вопроса. Для него сама необходимость скрывать любой контакт, любой намёк на привязанность была аксиомой, базовым защитным рефлексом. Прятать всё важное, чтобы не отобрали. Не высмеяли. Не использовали против тебя. Но Флок, чёрт возьми, был прав. В их общении с Жаном не было ничего, что можно было бы использовать как оружие. Ни секса, ни обязательств, ни планов на будущее. Ничего, кроме… да, тупых мемов, сухого стёба, тишины и сигарет после пар. Ничего, за что стоило бы строить крепость из намёков и потаённых встреч, напрягаясь каждый раз, когда в коридоре показывался знакомый силуэт. — Меня бесит не то, что ты с ним общаешься, — Флок уже говорил тише, выдохшись, голос его стал хриплым. — Меня бесит, что ты делаешь из этого какой-то гребаный квест. Как будто мы все вокруг — идиоты, которые не поймут. Да всем похуй, Эрен. Абсолютно всем. Кроме, может, тебя самого. Он плюхнулся обратно на кровать, отвернувшись к стене, заваленной постером. Разговор был окончен. Эрен вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Он спустился по лестнице, пропитанной запахом дешёвой еды и сырости, и вышел на улицу. Вечерело, небо было свинцовым, обещая дождь. В голове гудело, словно там оставили работающий двигатель. «Чего вы прячетесь?» Вопрос висел в холодном воздухе, простой, неудобный и лишённый всякого смысла. Он шёл по направлению к своему дому, но ноги, будто обладая собственной волей, сами свернули к университетскому кварталу. Вечерняя пара у архитекторов только что должна была закончиться. Он вошёл в знакомый, тёмный от времени корпус, пахнущий меловой пылью, старой древесиной и тлением бумаги в книгохранилище. В коридоре у аудитории как раз начался исход — студенты высыпали наружу, смеясь и галдя, с грохотом складывая стулья. Среди них Эрен сразу увидел Жана. Тот стоял чуть в стороне, заканчивая что-то дописывать в конспект, и слушал что-то говорившего ему Марко. Лицо Марко было озабоченным и мягким. Всё произошло на автомате. Без плана, без внутренней борьбы, без той самой пресловутой рефлексии. Просто потому, что вопрос Флока звучал в голове слишком громко, оглушительно, и нужно было его заткнуть. Любой ценой. Даже ценой этого шага вперёд, на открытое пространство. Эрен прошёл через расступающуюся перед ним толпу, подошёл прямо к ним. Марко, увидев его, замолчал на полуслове, насторожившись, тело его инстинктивно приняло защитную позу. Жан поднял глаза от тетради, и в них мелькнуло привычное удивление, смешанное с немым вопросом, а потом — с минутной настороженностью. Эрен не стал ничего выдумывать. Не стал играть в «перепалку», не стал изображать презрение. Он посмотрел прямо на Жана, прямо в эти серые, внимательные глаза, и сказал ровным, отчётливым голосом, так, что его услышали не только Марко, но и пара замерших рядом студентов: — Кирштейн. Сигареты с тебя. Не забыл? В шумном коридоре наступила локальная, пузырём, тишина. Девушка с рыжими волосами замерла с раскрытым ртом. Марко смотрел то на Эрена, то на Жана, его лицо выражало полнейшее недоумение. Флоковская теория о «тайном общении» явно не включала в себя таких публичных, почти бытовых напоминаний о долге. Жан замер на секунду. Его лицо оставалось привычно каменным, маской вежливого безразличия, но в глубине глаз промелькнула целая буря — шок, растерянность, мгновенная оценка ситуации, а потом… понимание. И что-то похожее на странное, глубокое облегчение. Он медленно, чуть кивнул. — Не забыл, — так же ровно, без эмоций, ответил он. — Иди, я щас. Эрен кивнул в ответ, коротко и деловито, развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на реакцию окружающих. Он слышал, как за его спиной тишина лопнула и снова ожили голоса, как Марко что-то спросил у Жана взволнованным шёпотом, но это уже не имело ровно никакого значения. Он вышел на широкое, закопчённое крыльцо, закурил, глядя на гаснущее за корпусами багровое небо. Сердце стучало ровно, без паники, без лихорадочного адреналина. Было странно спокойно и пусто, будто вынесли наконец старый, ненужный хлам. Флок был прав. Игра в секреты утомила, исчерпала себя. Если они всего лишь «просто общаются» — пусть все это видят. Или пусть думают, что видят. А если кому-то не нравится, если это кого-то смущает или бесит — это их проблемы, а не его. И не Жана. Через пять минут к нему подошёл Жан, держа в руках пачку сигарет. Он протянул её Эрену, не говоря ни слова, его лицо было освещено тусклым жёлтым светом фонаря. Эрен взял одну, прикурил от своей, почти докуренной. — Ну что, архитектор, — сказал он, выпуская струйку дыма в холодный вечерний воздух. — Продолжаем ломать стереотипы? На виду у всех? Жан достал свою сигарету, прикурил. Уголки его губ дрогнули в том самом, едва уловимом подобии улыбки, которое Эрен уже научился узнавать. — Похоже, что так, — просто ответил Жан. И они стояли, и курили на крыльце главного корпуса, на виду у всех, кто выходил и заходил, кто спешил на автобус или просто болтался без дела. Никто не подошёл, не спросил, не бросил колкости. Все просто видели: Йегер и Кирштейн. Курят. Молчат. Стоят рядом. Возможно, это и была та самая, настоящая свобода, которой Эрен так бессознательно боялся. Не свобода от обязательств или чувств, а свобода от необходимости постоянно притворяться, что тебе на всё плевать. Даже на такую простую, глупую и важную ерунду, как сигарета после пар с тем, с кем, оказывается, можно просто помолчать. И не скрывать этого. Ни от кого.